Часть 4. Аллергия на клубнику

      «Чёртов Ло! Чёртов Ло!.. Чёртов Ло!!!»       Белый плащ только и мелькал над горой сваленных вещей. Санджи в рейдовом костюме Ичиджи — и в теле Ичиджи! — яростно рылся в пиратском конфискате. Чёрные треуголки, трофейные сабли и пистолеты, подзорные трубы, безвкусные, усыпанные блестяшками ожерелья и браслеты безжалостно отлетали в стороны.       Больше всего ему мешало и больше всего злило само тело: негибкое, негнущееся, сплошь сплетение сухих мышц — ни дать ни взять кусок арматуры! Правда, битком набитые тюки и сундуки этот «кусок» отбрасывал с поразительной, непривычной для Санджи лёгкостью.       «Проклятье! Лучше бы я с Маримо поменялся!..»       Тем временем Ичиджи в теле Санджи подошёл к зарешечённой шахте лифта и безмолвно уставился вниз, в чернильно-чёрную глубину. Затем его светлый, застекленевший взгляд взлетел вверх — туда, где исчезла кабина… Так же молча, признав этот путь бесполезным, Ичиджи скрестил на груди руки и отступил от лифта.       Наверняка он тоже был в ярости, но гасил её с безупречно вымуштрованной за долгие годы выдержкой. Его выдавало разве что выражение глаз. Санджи, искоса наблюдавший за братом, подумал, что если в ту короткую встречу среди холмов Пирожного острова, когда ему пришлось избить Луффи в жалкой попытке заставить своих накама уйти, отречься от него, Нами-сан увидела на его лице именно такой взгляд — прозрачно-стылый от гнева и презрения, — то неудивительно, что она зарядила ему пощёчину. Такой физиономии определённо хотелось врезать.       «Чёртов Ло!»       Руки перебирали ящики без остановки. Крышка одного из сундучков треснула, и из-под неё посыпались золотые монеты. Санджи машинально подобрал одну, пропустил сквозь пальцы и хмыкнул. Выбитый на золоте Маршалл Д. Тич казался в профиль ещё более гнусным, чем на своей листовке.       — Rex… — прочёл он начало надписи, идущей над профилем Йонко. — Чёрная Борода уже считает себя Королём Пиратов и чеканит монету? Ну и самомнение, наглости ему не занимать.       Он отбросил монетку к остальным. Горка Rex'ов чуть съехала, обнажив скрытый под ними кругляш, по которому вилась надпись Regina, но Санджи не заметил: продолжив работу, он утратил к золоту интерес. Наконец он распрямился с облегчённым: «Нашёл!» — и с лиловой ден-ден-муши в ладони. Оскальзываясь в рейдовых ботинках по разбросанному пиратскому барахлу, Санджи поспешил обратно к брату. Сунул ему в руки встревоженную улитку:       — Звони!       Миниатюрная улиточка-передатчик, принадлежащая Красной Искре, после нескольких неудачных попыток связи попросту отказалась работать и заблокировалась. Выяснилось, что ей не понравился изменившийся тембр хозяйского голоса — Санджи совсем не давались ледяные интонации, а голос Ичиджи в его собственном теле, воспроизводящий эти самые интонации до тошноты безупречно, был ей незнаком. Вот и пришлось перерыть завалы в поисках ден-ден-муши, которую раздобыл Ниджи.       Ичиджи скривился, но улитку взял. Они уже это обговорили: если бы Ниджи услышал голос старшего брата в исполнении Санджи, то сразу смекнул бы: дело нечисто. Мозгов у языкастого братца всё-таки было побольше, чем у мелкой улитки.       Смена тел была секретом, которому полагалось остаться только между ними. И о котором не должна была узнать ни одна живая душа. Ну, кроме чёртова Ло… И Лаффита с Доком Кью за компанию.       Первое, что произнёс Ичиджи, оценив кошмар свалившейся на них ситуации, было не гневным выговором, не обвинением в доверии к незнакомцам, а отрывистым: «Не смей никому признаваться в этом! Ты понял, Санджи?!» Для Ичиджи, похоже, проще было умереть, чем позволить хоть кому-либо узнать о случившемся. Что его, идеального солдата, будущего короля, засунули в тело ненавистной ему Джермовской «ошибки». Он не сказал этого вслух, но это читалось во всём его облике.       — Санджи! Ты смотри, всё ещё жив! — задорно заработала улитка. — Ичиджи тебя нашёл? Почему он сам не вышел на связь? Ему же нужны были направления. Или он сейчас занят тем, что оценивает внушительные достоинства прибившейся к тебе дамочки? Пусть не увлекается, у нас наверху тоже жарко!       — Нашёл. Достоинства оценил, — процедил Ичиджи и подарил Санджи стылый до мурашек взгляд. — Передатчик временно вышел из строя.       — Спроси про Лами, — шелестяще выдохнул Санджи, стараясь не обращать на это внимания.       — Та девушка… с достоинствами, ты не видел её наверху? У неё в руках должна быть чёрная катана.       — Нет, такое зрелище я бы точно не пропустил. С катаной пробегал какой-то парень, наверное, из местных заключённых, странно только, что остальные до сих пор не выползли на поверхность. Хах! Он так вытаращился на нас с Йонджи — мы как раз на пару отбросили Бёрджесса, громыхнуло знатно. Мне показалось, я видел его физиономию раньше, на какой-то листовке.       Ичиджи вопросительно глянул на Санджи. Тот отчаянно закивал.       — Вы его не убили? — костяшки сжимавших передатчик пальцев едва заметно побелели.       — Бёрджесса? — в улитке раздался довольный и ломкий голос Йонджи. — Такого громилу поди завали, хотя я не прочь попытаться… О, кажется, он опять встаёт!       — Нет, парня.       — Зачем? — откликнулся Ниджи. — Он не нападал. И если бы ты хоть раз на занятиях, вместо того чтобы возиться с черепашками, открыл военный кодекс Джермы, Санджи, то знал бы, что мы убиваем только тех, кто поднимает на нас оружие. Пункт шесть, подраздел четыре!       — Приказываю не убивать, даже если он станет атаковать.       — Ничего себе раскомандовался! — захохотал Ниджи. — Делать мне больше нечего, как тебе подчиняться.       Ичиджи выслушал это с каменным лицом. Он на миг позабыл, что говорит от имени Санджи, и дерзость младшего брата остро задела его за живое. Пришлось Санджи вмешаться и, подпустив в голос максимум льда, самому буркнуть в передатчик:       — Я… Я тоже приказываю! — И Ниджи примолк на секунду-другую, прежде чем недовольно уронить: «Принял». После этого он разговаривал сухо и исключительно по делу, предоставив подробные указания о маршруте к местонахождению Пудинг. Но едва Санджи поверил, что Ниджи тоже умеет быть собранным и надёжным, как тот, не сдержавшись, выдал:       — Кстати, что у тебя с голосом, чёртов кок? Курить меньше надо! А то дребезжишь так мерзко, будто сырой морковкой елозят по металлической тёрке! Хах, как тебе такой кулинарный юмор?       Глаза Ичиджи застекленели от подобного «юмора», панцирь живого передатчика опасно затрещал в его ладони. Санджи поспешил выхватить у него улитку: ей и так в этот день досталось, не хватало только, чтобы Санджино тело оказалось причастно к гибели несчастного создания. Далась Ниджи эта кулинарная тематика!       — Ох, чёрт, да там Ван Огер!.. — в передатчике тем временем что-то свистнуло, хряснуло, и связь оборвалась.       В воцарившейся тишине было слышно, как галдят на лестнице наседавшие на поверженного Голиафа заключённые. Покрытая шипами туша пирата колыхалась и сотрясалась: кажется, они собирались его таранить…       Следовало поскорее выбираться. Пусть даже это означало закончить миссию в том виде, что есть… Если Ло не убьют — значит, была надежда разыскать его и (запинать до полусмерти за такие штуки!) обернуть действие фрукта вспять. Но для этого — тут Санджи сглотнул — им с Ичиджи требуется работать сообща и… заботиться друг о друге. Ведь если кто-то из них погибнет, то второй застрянет в чужом теле навечно.       Они переглянулись. Санджи вытащил из волос непроницаемые, отливающие багрянцем стекляшки — как Ичиджи в них хоть что-то видел? Небось носил только для позёрства! — и протянул брату. Тот надел их с заметным облегчением, как будто глаза были чем-то непристойным, чем-то, что следовало прикрыть, как и собственную задницу. Санджи тоже полегчало: видеть на своём лице этот безжизненный взгляд было невыносимо. Впрочем, в очках его лицо стало ещё больше походить на Ичиджиевское — как ни крути, они были близнецами.       Потом оба, не сговариваясь, обернулись к торцевой стене, напротив заблокированной лестницы. Лифт, как они уже успели убедиться, — не вариант. Снести решётку не составило бы труда, но вот подняться вверх по шахте… Ичиджи не владел Небесной Походкой (два года тренировок в рюшечном аду Камабакки — это вам не топорная армейская муштра Джермы!), а рейдовый костюм Красной Искры тоже не спешил подчиняться Санджи, хотя мало чем отличался от уничтоженного Чёрного Стелса. Акселераторы на ботинках не запускались — костюм, как и улитка, вычислил в хозяине самозванца. Возможно, привык реагировать на холодную калькуляцию и несокрушимую уверенность, а мысли Санджи для него плясали чересчур хаотично.       Но выход был — и вовсе не на лестницу, которую штурмовали головорезы. Лаффит проговорился, что эта комната была последней в цепочке конкурсных. Получалось, что все они были связаны и вели к той самой, первой комнате. С дырой в полу и, если верить Ниджи, со свеженькой дырой в стене. Всё, что оставалось им с Ичиджи, — вскрыть оставшиеся промежуточные комнаты, одну за другой, как консервные банки, чтобы вернуться в коридор минус второго уровня. Главное — не активировать случайно баллоны с газом.       Санджи в нескольких словах обрисовал ситуацию.       — Хм, будет неудобно, — Ичиджи взглянул на стену и бесстрастно вскинул руки, покрывая их Волей Вооружения. По крайней мере, способность использовать хаки никуда не делась, они оба ею владели. На его правом запястье до сих пор поблёскивал грубый кусок металла, оставшийся от оков Лаффита.       Он без малейшего промедления сделал выпад и нанёс выверенный удар кулаком в центр каменной кладки. Осколки щебня дождём окатили запоздало подскочившего к нему Санджи, в стене заскрежетало — и замаскированные половинки двери разъехались в стороны, открывая соседнюю комнату. Внутри что-то звякнуло: кажется, от сотрясения пришли в движение встроенные в пол шипы…       — Ты что творишь? Ноги! Используй ноги! — выкрикнул Санджи, едва не хватаясь за голову. Вряд ли для Ичиджи, как и для Ниджи, аргумент про руки повара играл хоть какое-то значение. Поэтому он попытался зайти с другой стороны: — Ты должен драться только ногами, иначе нас сразу раскусят! Никто не поверит, что это я — я ведь Чёрная Нога. НОГА, а не рука!       В порыве озарения он превентивно сунул брату в руки пухлую, печально поникшую улитку, которую никак не хотели оставить в покое.       — Ниджи может выйти на связь. А если её понесу я — над Красной Искрой будет потешаться весь Хатиносу. Или ты хочешь, чтобы кто-нибудь узнал, что с нами произошло? Тогда вперёд, действуй, Ваше Будущее Королевское Величество! — он зло фыркнул, выразительно поигрывая бровями.       В любой другой ситуации, останься он с Ичиджи один на один, Санджи по-прежнему чувствовал бы скованность и неуверенность. Но в этой… чем больше он прокручивал её в голове, тем больше та его бесила. И эта бесячесть скрадывала прежнюю неловкость. Присутствие Ичиджи стоило перетерпеть, как досадную помеху, не забивая себе голову мыслями о прошлом.       Ичиджи взвесил в руках улитку — та жалобно глядела на него — и кивнул:       — Согласен, никто не поверит. А что касается тебя… никогда не делай такого лица — мне не идёт.       В его интонациях Санджи отчего-то померещилась Робин…

***

      К тому времени, как сзади подоспела толпа заключённых, Санджи и Ичиджи вскрыли с десяток идущих друг за другом комнат.       То ли Лаффит от злости после их с Ниджи побега врубил все ловушки сразу, то ли всякий раз, когда дверь открывалась принудительно, срабатывал тайный спусковой механизм. Но в итоге повсюду скрежетали шипы, выстреливающие не только из пола, но и из стен, и даже с потолка. Кое-где искрило электричеством и гудели вырывающиеся из встроенных клапанов струи жидкого огня. Местами воняло слабо просачивающимся ядом, заставляя кашлять и прикрывать рот и нос ладонью. В одной из комнат из-за перекосившейся от удара перегородки посыпались ошейники тенрьюбито, и Санджи с отвращением наподдал их рейдовым ботинком: что за фокусы?!       Один из ошейников вмазался в стену и взорвался, обдавая братьев дымом и колючей кирпичной крошкой.       — Аккуратнее! — бросил Ичиджи, прижимая к себе улитку и в последний момент вписываясь в щель между выехавшими после взрыва бензопилами. Он до сих пор испытывал трудности с координацией движений из-за непривычной ему лёгкости чужого тела. Да и ростом оно было пониже. — Контролируй силу.       — Только ты можешь аккуратно орудовать этими кусками бетона, которые у тебя вместо рук и ног, — огрызнулся Санджи.       — Любой может приноровиться. Это просто… инструмент, — в подтверждение своих слов Ичиджи ловким взмахом ноги сшиб одну из пил у основания. — Сильный он, слабый — неважно. Важно то, как его применять.       — Я тебе не инструмент! И моё тело не слабое! А вот твоё…       Санджи возмущался, но в его голосе и мыслях уже не было первоначального отторжения. Чужое тело постепенно адаптировалось к его движениям и выполняло их с выверенной, хоть и топорной, точностью. Оно и впрямь было идеальной боевой машиной, и Санджи при каждом выпаде ощущал её совершенную, бездушную мощь. Неуязвимость. Он с раздражением перехватил вторую пилу перчаткой — прямо за противно жужжащее лезвие. Улучшенный слух искажал звуки, выкручивал их до предела, а ведь Ичиджи, в отличие от сестры и братьев, никогда не носил наушников — возможно, и это считал слабостью.       Пила чуток повзрыкивала заблокированной цепью, а потом плоская полоса металла под его пальцами треснула и развалилась на куски. Перчатка осталась целёхонькой, без единой царапины.       «Чёрт, неплохо!..»       Он одёрнул путающийся в ногах белый плащ. Даже у этого показушного куска ткани имелись свои плюсы. Когда в предыдущей комнате выехавший огнемёт выстрелил ему прямо в плечо, Санджи даже не поморщился. Он само пламя-то заметил, лишь когда повернул голову, и жёлто-оранжевые языки тепло, словно собака языком, лизнули его нос и щёки — не оставив на коже ни малейшего следа. Невидимое огнеупорное поле отразило всё подчистую.       — Ты прав, твоё тело вовсе не слабое, — тем временем подтвердил Ичиджи, поглядывая на него с неожиданным интересом. — Хотя развито неравномерно. Просто поразительно, как при таких скудных исходных данных ты научился использовать его с максимальной продуктивностью.       Санджи только передёрнул плечами на очередной сомнительный комплимент от ублюдочного Винсмоука. В словах брата имелся определённый резон, но сама логика была в корне безнадёжной.       Сколько комнат оставалось впереди? Одна? Две?..       Они не успели совсем чуть-чуть. Приглушённый ор сзади постепенно усилился и накрыл их волной. Похоже, Голиаф не устоял второй раз кряду. Муравьи сокрушили колосса.       — С дороги! — предупреждающе выкрикнул Санджи в сторону несущихся на них пленников.       Но те, яростно надрывая глотки (ну почему всякий раз при побеге людям надо так вопить, неужели нельзя сбегать тихо?!), явно не намеревались разбираться, где свои, а где чужие. Измождённые, небритые, с горящими нехорошим огнём глазами, они набросились на Санджи и Ичиджи с остервенением, накопившимся за долгое время заключения. Среди них Санджи углядел несколько знакомых рож — они были среди тех, кто недавно отвешивал гнусные шуточки в адрес Лами… вернее, Ло.       Прямо сейчас Санджи сам был бы не прочь пройтись по предателю Ло всеми известными ему нецензурными выражениями. Но оставлять без ответа явное неуважение к, пусть и фальшивой, но даме… При вступлении в схватку он не колебался. Заключённые потрясали саблями и пистолетами: они явно не поленились расхитить пиратский склад. Кое-кто, помимо оружия, щеголял ожерельями и капитанскими мундирами с золочёными эполетами — и то и другое надето прямо поверх невзрачных грязных роб.       Биться с шустрыми, постоянно двигающимися людьми было не то же самое, что пробивать стенки и уклоняться от ловушек — к этому-то Санджи уже приноровился. Он по привычке попытался выполнить круговую вертушку, однако вместо обычного пинка выдал неуклюжий и мощный толчок, от которого сразу трое головорезов отлетели в стену, оставив в ней заметную вмятину. Сквозь растрескавшиеся кирпичи снова завоняло газом.       — Проклятье, у этого тела вообще есть ограничители?       — Ты атакуешь неэффективно, — снова холодно попенял ему Ичиджи. Кто-то выстрелил, и он на автомате вскинул локоть, блокируя пулю покрытым хаки предплечьем; другой рукой он прикрывал съёжившуюся улитку. С манжеты пиджака слетел тонкий лоскут ткани. — Слишком много лишних движений. Задействуй руки.       — Чёрт! Я не могу двигаться, как ты! Меня как будто внутрь Фрэнки засунули! — прорычал Санджи, предпринимая бесплодную попытку нанести коронный огненный удар, но чужой рейдовый костюм мало того что не подчинялся, так ещё и не признавал чересчур специфического использования хаки. С другой стороны, и отдачи не ощущалось, а нога при правильно переданном импульсе крушила всё вокруг, будто стальная балка. В конце концов, он сдался и перешёл на привычные для тела Ичиджи прямые удары руками и ногами. Стало легче — едва Санджи перестал паниковать и расслабился, мышцы и сухожилия начали реагировать с машинной, заученной годами сноровкой. — Эй, Ичиджи! Я же предупреждал: прекрати портить мои руки! И пиджак!       — Твоё тело не подходит для лобовой атаки, Санджи, — тем временем ровно констатировал Ичиджи. Не прекращая говорить, он пружинисто припал на согнутые колени, и двое пиратов, летевших на него с занесёнными саблями, стукнулись лбами над его головой и рухнули как подкошенные. — Слишком лёгкое. Но при этом гибкое. А рефлексы постоянно пытаются поднять ногу выше головы. Впрочем, у Ниджи в бою с этим тоже бывают перегибы. Однако если правильно сфокусировать силу…       Уклонившись от атаки очередного противника, Ичиджи подпрыгнул и в изящном развороте нанёс удар ногой — тот самый, фирменный Diable Jambe, который только что не удался Санджи. Бандита подбросило вверх, с вялым визгом он вмазался в потолок, затем приземлился на пол и замер.       По штанине пробежали язычки пламени — крохотные, быстро сгинувшие, но вместе с тем оставившие на ткани некрасивую подпалину. Ичиджи нахмурился.       — Осторожнее с брюками! — С пиджаком Санджи уже мысленно попрощался. Он с возмущением пнул рейдовым ботинком в стенную панель; после короткого «пуньк» подошвой створки разъехались, открывая знакомую ему комнату. Из щели потянуло дымом.       — Кажется, я уловил принцип. Но ты… неужели и ткань пропитываешь хаки? Жжётся.       — А как иначе? — с недоумением откликнулся Санджи. Ему действительно ни разу не приходило в голову, что могло быть иначе. Несмотря на то, что, когда впервые испробовал этот трюк в Эниес Лобби против волчары Джабуры, о существовании хаки он даже не догадывался.       Одновременно он испытал раздражение от того, как быстро Ичиджи удалось воспроизвести его уникальную атаку. Неумело, бледным отголоском, но всё же… А сам он даже искру не может высечь из этой жёсткой белой рукавицы. Кстати, почему на ней кружевная оторочка? Ичиджи никто прежде не говорил, что это смотрится по-девчачьи? Санджи поморщился. Хотелось курить — пальцы по привычке тянулись к лацкану пиджака, достать из внутреннего кармана пачку, но натыкались на цельную ткань мундира. У Ичиджи просить не стоило — если тот её обнаружит, уничтожит так же, как и сигарету.       — В общем, не повторяй больше этот приём, — буркнул Санджи. — Дерись одним хаки, а то ноги мне обожжёшь. А ещё лучше, если ты будешь использовать Волю Наблюдения, а не Вооружения. От атак я обычно уклоняюсь.       Будь на его месте Ниджи — тот стопроцентно съязвил бы что-нибудь про благодарность за бесплатную эпиляцию. Но Ичиджи просто кивнул.       Минуту спустя все нападавшие живописно устилали пол комнатушки. Деревянную ногу одного из них вяло поскрёбывала бензопила.       — Дальше все двери открыты, — Санджи двинулся вперёд, в пропахший гарью полумрак, — мы с Ниджи сбежали отсюда.       — Есть что-то, что мне следует знать?       Экран в комнате безмолвно рябил чёрно-белой крошкой. Две видео-ден-ден-муши (сёстры той, которую по-прежнему аккуратно придерживал Ичиджи) наглотались дыма, и это им не понравилось. В отсутствие сигнала их раковины были тихи и безжизненны; улитки попрятали склизкие тела в домиках.       — Ловушки деактивированы, хотя в стенах остались колбы с газом. А в самой дальней комнате — дыра в полу. Если кто-то из нас свалится — придётся повторить подземный маршрут и забег по лестницам и комнатам заново. Или ты… — Санджи с подозрением глянул на брата, — и Небесную Походку сумеешь воспроизвести?       — Наш отец считал рокушики баловством, — покачал головой Ичиджи. — Когда нам было тринадцать, он запретил изучать эти техники, чтобы не ломать тренировочную дисциплину. Я с ним согласен, эти уловки недостойны солдата.       — Даже если это полезно в бою? Ваша позорная Стена, значит, достойна, а полёт — нет?       — Стена — это высшая демонстрация лояльности наших бойцов, для них получить подобный приказ — честь, а не жертва. А рокушики… При определённой подготовке их может освоить любой человек, тогда как наши технологии уникальны. Винсмоукам следует гордиться тем, чем наделили их Джерма 66 и её научный гений.       Они миновали комнату с подрагивающим желейным кубиком. Тот не спешил уменьшаться в размерах.       Санджи хмуро глянул на брата. Нет, дело было не только в снобизме. Скорее всего, для Джаджа Винсмоука попытка научить детей рокушики стала бы равносильной признанию, что в бою их модифицированных тел (читай: всех его научных достижений) недостаточно. Вот король и выдумал эти сказки. Но Санджи не успел поделиться этим вслух — подоспела свежая порция заключённых.       Возглавлявший их высоченный тощий тип приближаться не спешил, похрустывая костяшками пальцев, сгибая и разгибая их в воздухе, будто пианист, готовящийся разыгрывать гаммы. И крикнул:       — Что, ждёте атаки? Зря. В отличие от тупиц из команды Стивза, мы не дураки, чтобы бодаться с такими монстрами, как вы.       — А что тогда?       Пират выглядел разумным (по сравнению с ордой предыдущих бандерлогов), и Санджи лихорадочно прикидывал, стоило ли пропустить его группу, разойтись с миром. Хотя от незнакомых бандитов можно было ждать любой пакости.       Словно в ответ на его мысли, тот скорчил хитрую рожу:       — Тогда придётся справляться с вами иными способами. Я съел фрукт Мэмо-Мэмо, подтип Дежавю. Так что, ребятки, приготовьтесь столкнуться с вашими кошмарами. Которые могут быть оч-чень болезненными.       «Мэмо-Мэмо? Разве это не фрукт Пудинг?» — проскочила у Санджи леденящая мысль. Неужели Чёрная Борода украл её силу и отдал этому головорезу? И не значило ли это, что Пудинг… что она…       Санджи не успел как следует испугаться за бывшую невесту. Жилистые татуированные пальцы узника вспорхнули в воздухе.       — Nostalgia Fog! — выкрикнул он название атаки.       Нет, Пудинг использовала на Рэйджу свой фрукт по-другому… Что он там сказал? «Подтип»?..       Пока Санджи колебался, подозревая самое страшное, Ичиджи, не ведающий эмоциональных качелей, опять среагировал быстрее: по-военному чётко, прыгнув на пирата, чтобы закрепить удачно освоенный удар. Но вскинутая в замахе нога не нашла противника.       Всё вокруг в мгновение ока заволокло струящимся серым туманом — вроде облака газа от местной ловушки или подлой атаки Цезаря. Но туман не был ядовит, дышалось легко, с чуть сладковатым, дурманящим привкусом на нёбе и языке. Одновременно в лицо Санджи ударило мощным порывом ветра. Полы белого плаща с единицей хлопнули за спиной, точно крылья, и кроваво-алые пряди, пахнувшие клубникой, заплясали перед глазами. Санджи смахнул их со лба, проморгался — и понял, что мир вокруг него изменился.       Стены справа и слева были не приземистым замшело-кирпичным лабиринтом Лаффита. Они вытянулись вверх, стали огромными и светло-серыми, каменными, с элегантными, идущими понизу панелями: бирюзовая штукатурка и белый узор из застывших в гипсе листьев, стеблей и бутонов. Этот коридор и близко не принадлежал Хатиносу… А гипс, когда Санджи видел его в последний раз, был искрошившимся, разбитым в труху.       Санджи неверяще протёр глаза и взглянул на ладонь — перчатка пропала, а рука казалась слишком маленькой.       Надо же, в детстве рука Ичиджи тоже была бледной и тонкой, сквозь железную кожу на запястье всё прожилочки видать…       Стены не увеличились и не трансформировались. Это сам Санджи уменьшился. Но не по волшебству, не превратился в лилипута — вроде милых тонтатт с Дресс Розы.       Хуже.       Он снова был ребёнком. В старой Джерме из его проклятого прошлого.

***

      …Левую руку оттягивает тяжесть: блюдце с тортом. Толстый бисквит, неровные мазки яичного крема, большая ярко-алая клубничинка, так и притягивающая взор. Санджи тогда выбрал самую лучшую. А вот и он сам, Санджи, совсем мелкий, семилетка, — стоит ровнёхонько напротив и сверлит эту же клубничину ошеломлённым взглядом. Нижняя губа разбита.       — Что происхо… — начинает было Санджи, глядя на себя со стороны, но мир вокруг взрывается металлически-жёстким смехом братьев. А мелкий Санджи — нет, не настоящий он, а всё ещё Ичиджи в его теле, судя по слишком взрослому для ребёнка блеску глаз (даже в воспоминаниях он умудрился захватить его тело!) — теперь рассматривает его в ответ поверх блюдца с тортом.       А сам он, значит… Санджи опускает взгляд и утыкается в единицу на ярко-красной майке. Так и есть, они делят одно воспоминание на двоих. Только неправильно, вывернуто.       Блюдце выпадает из дрогнувшей руки, бьётся с тонким звоном. Ошмётки торта летят по полу.       Выпало — или он сам отбросил его в сторону? Санджи чувствует, как пальцы судорожно сжимаются. Мышцы предплечий каменеют сами собой. Тело Ичиджи помнит этот момент: оно жаждет ударить.       — Так ему и надо! Нечего готовить еду для крыс! Он такой жалкий!       Вздрогнув, он оглядывается по сторонам: Ниджи и Йонджи, две хохочущие гиены, указывающие пальцами на неудачника. Нет, впервые не на него. Ниджи — главный затейник братских «игр», а Йонджи вечно у него на подхвате. Но обычно они никогда не начинают первыми, всё с оглядкой на старшего брата, с его молчаливого одобрения.       От приступа тошноты и ярости размеренно бьющееся сердце начинает сбоить в груди.       — Хватит… Не трогайте его, чертовы монстры! Не в этот раз!       Санджи — в теле Ичиджи — всё-таки пересиливает инерцию давнего воспоминания, ломает его, отпихивая братьев в сторону, и их смех глохнет, будто в омуте. Синяя и зелёная макушки разворачиваются, от удивления братья приоткрывают рты. Но Санджи не до них, он тянется, чтобы помочь подняться самому себе — такому маленькому, слабому, вечно презираемому, вечно в меньшинстве. И вдруг ловит собственный презрительный взгляд. Виски пронзает болезненным уколом.       Ичиджи в теле «слабака и нюни» отмахивается от предложенной ему ладони. Его маленькое детское лицо сейчас перекошено не от страха, а от ярости. Он пытается выпрямить спину, заставить хрупкий позвоночник Санджи держать королевскую осанку, но тело ребёнка предательски дрожит, к чему Ичиджи явно не привык.       Боль тем временем усиливается, перетекает из висков к макушке, а оттуда расползается по телу, стремительно и беспощадно. И вот уже такое чувство, что его выворачивает наизнанку. Он слышит, как Ичиджи рядом ругается сквозь зубы: жёстко, совсем не по-детски. Ему тоже больно, неужто, пока Санджи отвлёкся, братья всё-таки успели ему врезать?       Свет уходит, всё вокруг заволакивает туманом.       …Проморгавшись, Санджи снова видит себя, видит блюдце с тортом в руке: оно целое… Ягода пылает красным, так и манит ухватить за неё, сунуть в рот, попробовать… Но нет, рука вновь отбрасывает блюдце. В детских мыслях Ичиджи, наползающих на его собственные, нет огорчения. В них нет ничего, только гнев. Отчасти на самого себя — за то, что хочет. Попробовать.       Когда ребёнок-Санджи подлетает к нему и заряжает кулаком по переносице, Санджи в теле Ичиджи не ощущает боли. Только гулкий бесячий звон отдаётся в голове, от которого кулаки опять сжимаются сами собой, а рот перекашивает гримасой отвращения.       «Нет, нет! Я — не он, я не должен поддаваться…»       Рядом Ниджи с Йонджи опять заходятся хохотом, надрывая животы. Они оба — словно кривые карикатуры на взрослые версии братьев, с которыми он виделся совсем недавно. Дело в детских размытых воспоминаниях, которые рисуют их столь гротескно? Или же они и вправду были такими дубинами стоеросовыми?       Судя по презрению, которое проступает сквозь черты невинного детского лица Санджи — прямо сейчас Ичиджи тоже об этом думает. Сам оказавшись на месте слабого, когда братья — уже не помощники, не инструменты его воли, а нацелены на него самого. По-новому видит их обезьянничающие лица, и те его раздражают. Санджи понимает это, потому что в его воспоминаниях об этом дне нет презрения к ним — лишь страх и бесконечная усталость от издёвок.       Он не выдерживает и набрасывается на братьев, отчаянно мутузит их, пытаясь стереть с их лиц эти гадкие ухмылки.       За этим снова следует болезненно-раздирающий выворот кишок. Снова галлюциногенный туман. Снова треклятое блюдце…       В этот раз Санджи отводит взгляд от упавшего торта и смотрит как завороженный на свои светлые, будто утячий пух, волосы. Гадкий утёнок Джермы… Порченное яблочко… Глаза под светлыми волосами наливаются крупными слезами — глаза Ичиджи, ошеломлённого невиданным для него приливом эмоций…       Цифра три на жёлтой майке… В нормальной семье непослушные братишки поменялись бы майками, чтобы подшутить над старушкой-няней или поставить впросак привыкших к порядку и дисциплине солдат. На миг зрение подводит Санджи, и он видит перед собой не жёлтую, а красную майку, с единицей, — должно быть, реальность «поплыла» из-за наложенных друг на друга своих и чужих воспоминаний.       Голос отца в коридоре приводит его в чувство. Скрежещущий, как плохо смазанный ружейный затвор.       — Зачем? Зачем растить того, кто не оправдает ожиданий?       Санджи напоминает себе, что он уже взрослый, что этот навевающий трепет человек недавно стоял перед ним на коленях, обескураженный тем, что допустил ошибку — и вовсе не ту, о которой твердил все эти годы. И всё равно по привычке вздрагивает. Вздрагивает только в мыслях — его тело наоборот гордо расправляет плечи, ведь Ичиджи нечего бояться. Для него отцовский голос всегда означает награду. Как и для братьев. Ниджи с Йонджи секунду назад виновато оглядывались, застигнутые врасплох за неприглядным поступком, — а теперь опять улыбаются. Уверенно, с превосходством. Ведь отец только что косвенно его одобрил, подал пример, подтвердил своими кислыми от презрения речами: они всё делают правильно.       От осознания этого Санджи вновь передёргивает.       Он собирается с духом и кричит в лицо — нет, не братьям, а Джаджу Винсмоуку, буравя взглядом брюзгливую складку, залёгшую в уголках его рта (первое, что всегда воскрешала память при мысли об отце — эта складка, след его глубочайшего разочарования в третьем сыне):       — Нет, я не ошибка! Вернее, он… — кивает Санджи на себя самого, сжавшегося в комок у его ног — а ведь Ичиджи, пожалуй, никогда и ни перед кем прежде не стоял на коленях… Ичиджи в теле ребёнка смотрит на Джаджа снизу вверх. И в этом взгляде нет былого благоговения. — Он не ошибка! Никто не ошибка!       Глаза Рэйджу, выглядывающей из-за полы отцовского мундира, расширяются от изумления. Трусиха — уже тогда она была сильнее его: железный киборг в теле миленькой девочки. Но всегда страшилась сказать и слово в защиту брата, ухаживала за ним тайком, будто это было преступлением. Почему Санджи не замечал этого прежде? Её смех — не издёвка, а судорожная попытка соответствовать. Но ей не стоит бояться! Только не этого вечно недовольного мужчину, прячущего за грубым армейским сукном свои слабости.       — Не бойся! — кричит он сестре, делая шаг вперёд. — На самом деле ты сильная! Сильнее их всех! Взрослая ты ничего и никого не боится!       Нога оскальзывается на осколках разбитой тарелки, а в спину вдруг мрачно прилетает:       — Заткнись, идиот… — его же собственным дрожащим детским голосом.       Но Санджи не успевает ответить Ичиджи («Его колотят и оскорбляют — а он до сих пор не видит в этом ничего неправильного?»). Снова сгущается колдовской туман, а тело с ног до головы перемалывает в невидимой неумолимой мясорубке.       Что? Что он делает не так? Он должен сказать ей… Сказать Ичиджи… Джаджу… Сказать им всем! Должен был сказать ещё тогда! Разве сейчас ему не выпал шанс сделать это — бросить им в лицо неприглядную правду?.. Хотя бы так, раз не под силу изменить прошлое…       Вспышка боли. Тело и душу будто отрывает друг от друга — настолько они кажутся друг другу чужими.       Туман рассеивается. И память в который раз скручивается спиралью, откуда нет выхода.       …Блюдце с тортом. Хохочущие подпевалы-братья. Ожесточённый детский взгляд под светлыми волосами, под бровями, закрученными в неправильную, не такую, как у всех, сторону. Хотя почему это неправильную? Самую что ни на есть правильную! Это они все — неправильные!       В этот раз от растерянности он почти бездействует, лишь механически наблюдает, как его тело по инерции, по въевшейся в кости памяти, сшибает с ног худенькое тело ребёнка-Санджи, как колошматит его (себя!) собственными руками, как губы сами произносят: «Ошибка! Позор для Винсмоуков! Мы четверо родились в один день — так почему же только ты один такой слабый?» И Санджи думает, глядя в собственные расширившиеся глаза, выцветшие от боли и невысказанной обиды: «Почему же я и вправду был так слаб? Почему терпел? Почему не возмущался?..»       — Почему ты не возмущаешься? — шепчет он — в застывшие, прозрачные глаза Ичиджи.       — Потому что так надо, — прилетает ответный лихорадочный шёпот. — Разве ты не понял? Чтобы сломать петлю… разбить наваждение… Мы должны повторить то, что было. Пройти через это ещё раз.       — Нет! Я не могу…       Санджи вдруг понимает, что так и есть. Ичиджи первым догадался, как действует эта ловушка.       Но это неправильно. Так чертовски неправильно! Разве это не возможность всё исправить? В желудке опять начинает сворачиваться тугой комок противоречия, в который вот-вот вонзится призрачный крюк чужой дьявольской способности.       — Можешь… Ты должен мне врезать, — разбитая губа брата трескается в знакомой ледяной усмешке. — И самому себе заодно.       Возможно, в отличие от него, Ичиджи держит память под контролем и всё время видит перед собой лишь себя самого. И оттого не прочь получить заслуженный (как он считал тогда и считает сейчас) удар.       Но для Санджи иллюзия окончательно искривляется. Жёлтую майку перед его взором сменяет красная, а вместо светлого пуха волос перед ним надменно мерцают клубнично-алые пряди… Ему даже кажется, что он ощущает слабый аромат клубники. Взгляд падает на ошмётки клубничного тортика — и его мутит. Дело не только в том, что он опять сопротивляется насланной «ностальгии».       Санджи никогда прежде не страдал аллергией — невозможно даже представить, что у него, к примеру, была бы аллергия на рыбу! Прости-прощай мифическое Олл Блю… Но, кажется, он всё-таки с ней столкнулся. Его аллергия — на клубнику. Причём, на одну-единственную, живую…       Его душит осознание правоты Ичиджи.       Снова возникает в коридоре и снова с язвительной горечью клеймит его существование отец. Разворачивается и уходит, а вслед за ним, хвостиком, уходит Рэйджу, неестественно тонко хихикая в ладошку, надеясь тем самым заслужить его признание, его… любовь.       Что за любовь-то такая, если её требуется заслужить?!       Во рту расплывается кисловато-клубничный привкус разочарования — чей он? Его собственный или из детских воспоминаний Ичиджи? Того Ичиджи, который стоит сейчас, отвергающе скрестив руки на груди, перед нелюбимым — недостойным любви — братом?       Лица Йонджи и Ниджи кривятся, зеркаля отцовскую пренебрежительную гримасу… Дети, всего лишь глупые дети… Вдобавок уровень детской глупости для столь бесчувственных болванов можно смело множить на десять… Нет, всё-таки они не бесчувственные. Но их единственное желание — не разочаровать того, кто на самом деле недостоин их любви. Того, кто не научил их отделять жестокость от справедливости, кто сделал жестокость для них единственной нормой.       Санджи внезапно ловит себя на мысли, что теперь, во взрослом возрасте, братья нравятся ему гораздо больше. Вернее, до сих не нравятся. Выбешивают до потери пульса: заносчивые кретины, строящие из себя принцев! Но теперь, по крайней мере, с ними можно хотя бы поговорить. Не факт, что они примут его доводы, а если и примут — не подадут вида, что приняли, снасмешничают или нагрубят. Но в детстве для них и слова такого не существовало — «поговорить»…       Нет, надо выдержать до конца этот давний кошмар, выбраться, вернуться в мир, где у него есть друзья, где надо спасти Пудинг, где легендарное Олл Блю уже где-то близко — руку протяни. Где даже с придурочными принцами-солдафонами иногда можно вести осмысленный диалог.       Надо!       Санджи наконец-то позволяет всему идти своим чередом.       …Рука Ичиджи мелко подрагивает под его пальцами, пока губы Санджи сами собой выкрикивают отпечатавшиеся на них команды:       — Ниджи, держи его! Йонджи, преподай слабаку урок!..       Единственное, в чём Санджи в конце фальшивит, когда Йонджи с разбегу вмазывает тело «слабака» в гипсовый узор стенной панели, — он не отпускает руку брата. Держит крепко, до последнего, стискивая пальцами тонкое запястье, будто обручем. Его по инерции отбрасывает вместе с ним — и Санджи ловит удивлённый вздох, сорвавшийся с губ брата. Ичиджи и не подозревал, насколько это отвратительно больно: когда твои кости не пропитаны железом, когда твоя кожа так тонка и непрочна, что от любого грубого толчка покрывается синяками и ссадинами…       В груди снова набухает тошнота. Но дьявольская сила фрукта в этот раз удовлетворена обманкой. Стен и разбитых гипсовых завитков больше нет. Санджи вместе с Ичиджи одним мощным рывком, в продолжение удара Йонджи, выдёргивает из миража Джермовских серых коридоров и отшвыривает, будто взрывной волной, на середину знакомой комнатушки — туда, где чернеет пробитая ногой Санджи дыра.       Пространство вокруг съёживается, резко сдувается в размерах. А может, это потому, что они сами вытягиваются и взрослеют…       Напоследок их накрывает яркая болезненная вспышка — наказание за фальшивую игру всё-таки запоздало настигает их, разбивая сознание на осколки…

***

      Ичиджи медленно открыл глаза. Где-то в промежутке между издевательской иллюзией, переплетённой с явью, и короткой потерей сознания, его солнцезащитные очки слетели и затерялись. Он поморгал, постепенно приходя в себя и вновь испытывая ощущение странной беззащитности; в зрачки просачивался голый, ничем не прикрытый полумрак.       После развеявшейся дьявольской способности он не лежал, а висел — над провалом, уходящим вниз вереницей пробитых в перекрытиях дыр. Будто гигантская пуля последовательно прошла через несколько слоёв брони тренировочного манекена и затерялась в глубине набитого опилками тела… Далеко внизу серел тусклый, еле различимый свет.       Что-то не дало ему упасть — рука застряла в какой-то жёсткой стальной скобе, сдавившей почти до онемения кости запястья. Слишком хрупкие, птичьи кости, без следа железной пропитки, которая наполняла его тело с детства. Впрочем, хрупкими они были там, в насланном кошмаре, в жалкой руке ребёнка. А эта нынешняя, взрослая и жилистая, рука, несмотря на непривычно болезненную чувствительность, несмотря на отсутствие обволакивающего её панциря мышц, всё-таки была прочной.       Ичиджи поднял голову, рассматривая белую боевую рукавицу, намертво стиснувшую его запястье.       Санджи — в его теле, в его рейдовом костюме — лежал пластом на полу, в беспамятстве. Но это не мешало ему цепко удерживать брата за руку.       Нет, он не подхватил в последний момент. Ичиджи запомнил: тот держал его так же крепко уже тогда, во время затянувшейся иллюзии. Значит, так и не выпустил, после того как призрачный Йонджи влетел в него железным тараном… В районе солнечного сплетения пульсировал отголосок фантомной боли. Надо же, вот как это бывает — когда сминаются рёбра, напрочь вышибает дух, а внутренности словно расплющивает о позвоночник от сокрушительного удара. Ичиджи с братьями часто и с пренебрежительной лёгкостью впечатывали в стены незадачливых противников. На этот раз он испытал подобный удар на собственной шкуре.       И всё же… насколько же крепок был тот прежний, «стеклянно-птичий» нытик Санджи, раз не умер и от десятой доли тогдашних тумаков. Возможно, в детстве он был не так уж и безнадёжен: просто оказался лучше в защите, а не в нападении… Ичиджи поморщился от этой мысли. И вспомнил собственное детское лицо, выплёвывающее одно за другим: «Ты — ошибка. Ты — слабак». В тот миг ему хотелось крикнуть в ответ: «Как можно винить меня за то, какой я есть?!» Должно быть, всё дело было в задержавшейся в этом теле тени Санджи, ведь это возмущение казалось почти… справедливым.       Нет, слабости никогда не будет оправдания — разве отец разрешал им быть слабыми? Почему же Санджи решил, что ему одному можно…       Ичиджи снова поднял глаза. И перехватил взгляд очнувшегося брата. Тот попялился на него какое-то время в ответ, а потом уставился на сцепленные руки:       — Чёрт, как у меня так вышло? Я вырубился, а тело само держало? — пробормотал он.       — Выходит, что так. Я хорошо его натренировал, — против воли усмехнулся Ичиджи. Наконец-то выражение собственных глаз пришлось ему по вкусу: упёртое, сосредоточенно-строгое. Именно этот взгляд он обычно видел в зеркале в душевой комнате, оставшись наедине с собой и сняв очки.       — Хоть в чём-то из ваших тренировок был толк.       — Толк был во всём. Если бы ты больше внимал словам отца, а не поступал, как вздумается, твоё тело пусть и не сравнялось бы с нашими, но хотя бы приблизилось к подобному совершенству.       Серьёзное выражение испарилось, теперь в глазах Санджи полыхнул яростный огонёк. Запретная искра эмоций, которую обычно скрывали непроницаемые очки.       — О каком совершенстве речь? Да вы не люди, а просто роботы в человеческом обличье. Сущие психопаты! — рявкнул он. — Все трое как один — конченые!       — Разве? Перечисли-ка мне признаки того, что ты считаешь психопатией, Санджи, — попросил Ичиджи.       Позабыв на время про абсурдность их положения: Ичиджи по-прежнему болтался над пропастью, — Санджи с удовольствием перечислил: отсутствие эмпатии, ложь, нарциссизм, манипулирование, получение удовольствия от жестокости…       — Эмпатия в бою только мешает. А насчёт всего остального… Разве мы хоть раз лгали тебе и другим? — удивился Ичиджи. — Или манипулировали? В детстве ты был хилым, и это было чистейшей правдой.       — А тогда, в лаборатории? Вы шантажировали меня жизнью Зеффа, больные ублюдки! Чтобы я не сопротивлялся!       — Во-первых, шантаж был идеей отца — раз он одобрил этот способ, то и мы могли свободно им пользоваться. А во-вторых, ты сам видел: знание твоих слабостей помогло нам добиться цели меньшими затратами.       — Обычно это и называется манипуляцией, — сказал Санджи, но уже не так уверенно.       — И разве могут считаться нарциссизмом неоспоримые факты? — продолжил Ичиджи. Лоб прорезала хмурая морщинка. Он по-прежнему не понимал, отчего младший брат злится на очевидные вещи. — Мы генетически модифицированные сверхлюди, наши тела великолепно развиты и, за некоторыми мелкими отличиями, совершенны. Разве у тебя есть в этом какие-то сомнения? При чём здесь нарциссизм?       Санджи промычал что-то нечленораздельное.       — Наконец, мы не стремимся к жестокости как к цели. Это контрпродуктивно. То, что слабаки считают жестокостью, с нашей точки зрения — не более чем эмоциональный ярлык, навешиваемый на действия, которые мы считаем наиболее эффективными, — закончил Ичиджи.       — Похоже, ты неплохо изучил вопрос. С чего бы вдруг такая заинтересованность?       — Признаться, меня посещали некоторые сомнения в отношении Ниджи, — скупо, дёрнув уголком губ, признался Ичиджи. — Но потом я пришёл к выводу, что он просто… неусидчивый.       — Неусидчивый? Да он садист чистой воды! Вспомни, что он сотворил с Козеттой-чан!       От злости Санджи тряхнул брата за руку. Ичиджи терпеливо выждал, пока его тело перестанет раскачиваться над провалом, и заметил:       — Если бы он был садистом и ему доставляла удовольствие одна лишь жестокость, он бы поднял на неё руку гораздо раньше. Более того, подобное никогда бы не произошло, если бы ты не вмешался со своими неуместными замечаниями, Санджи. До того дня Козетта никогда не прекословила и безукоризненно выполняла свои обязанности. И, если хочешь знать, она и сейчас предана нашей семье.       Не давая Санджи возразить, он добавил:       — Чтобы не тратить зря ресурсы, по возвращении из Тотто Лэнда я приказал Ниджи есть всё, что готовит Козетта, до последней крошки. Их с Йонджи в плену не кормили, вдобавок теперь, после Пирожного острова, он на дух не выносит шоколад. — Ичиджи неожиданно для самого себя усмехнулся: — В конце концов он распробовал её алиго́.       — А, так вот откуда у него интерес к кулинарной тематике…       — В общем, на деле Ниджи куда более адекватный, чем кажется, — подытожил Ичиджи, но младший брат только упрямо качнул головой:       — Если «Адекватность» — его второе имя, то первое — «Не»!       — Санджи…       — Что?       — Долго я ещё буду так висеть?

***

      Спохватившись, Санджи привстал и потянул к себе болтавшегося в пустоте Ичиджи.       Для тренированного модифицированного тела тяжесть тела обычного, человеческого, была не так уж и велика. Но куски камня с краю дыры, не выдерживая давления, начали с грохотом осыпаться. Санджи всё-таки удалось сконцентрироваться, и рейдовые ботинки тихо загудели, подпрыгнули в воздухе, отталкиваясь потоками сжатого воздуха от трещавшего по швам пола. Ему впервые удалось их запустить. Ичиджи подбросило вместе с ним, и тот вылетел из дыры, словно пробка от шампанского.       Они приземлились у пробитого Ниджи прохода в стене. Только тогда Санджи разжал наконец пальцы — и пришёл в ужас.       Широкий запаянный браслет на руке брата деформировался под его хваткой, сплющившей железо, смявшей его, словно кусок мягкого теста. Если бы не эта грубая побрякушка, оставшаяся в качестве «награды» после Лаффитовских конкурсов, возможно, он раздробил бы сам себе запястье… Модифицированные пальцы Красной Искры были подобны несокрушимым тискам. С другой стороны, окажись Санджи в подобной ситуации в собственном теле — вряд ли бы сумел удержать брата, деликатные руки повара такого бы просто не выдержали…       С другой стороны… С другой стороны, этого попросту бы не понадобилось! В адрес Ло полетело очередное мысленное проклятие.       Ичиджи, поморщившись, подвигал туда-сюда искорёженный кусок металла, устраивая на запястье поудобнее. Потом машинально помассировал через пиджак живот — под солнечным сплетением, куда прилетел чугунный локоть болвана Йонджи… В реальности (ни в детстве, ни сейчас) для него этого удара не существовало, но сознание запечатлело факт повреждения.       — Больно было? — не сдержавшись, коротко спросил Санджи.       — Терпимо, — отозвался Ичиджи. — Куда больше меня поразило, сколько же у тебя было лишнего шума в голове.       Он впервые за всё время улыбнулся широко и искренне — и на миг Санджи показалось, что он увидел настоящего себя.       — А у тебя пустота. Бр-р-р, — проворчал Санджи. — Как в морозильнике, даже мысли застывают.       — Разве это плохо? Я подчинил свой ум порядку и дисциплине, отбросив всё, что мешало.       — Мешало быть человеком?       — Быть королём. Мы четверо — одинаковые, генетически нам всем были даны равные возможности. Отец каждого мог назначить наследником, цифры имён — условность. Я всего лишь приложил больше усилий, вот он и выбрал лучшего. К сожалению, остальные старались меньше.       «Мы четверо родились в один день. Почему же ты один такой слабый?» — Санджи отогнал назойливый отголосок. И мысль о том, что Ичиджи всего-то и хотел, чтобы он, Санджи, старался, чтобы соответствовал отцовским ожиданиям. Задолго до того, как Джадж в открытую заклеймил его «ошибкой» и выразил желание вымарать неудачника из семейного древа. Санджи разочаровал не только отца.       Вот почему фрукт вызвал к жизни именно это совместное воспоминание, хотя у Санджи имелась куча других, гораздо худших.       Точка перелома. Невозврата. Когда целое окончательно разделилось, раздробилось на части и отринуло от себя четверть.       — Быть королём… — протянул Санджи с подрагивающей насмешливостью в голосе. — Быть лучшим… Именно поэтому ты хочешь скрыть то, что с нами произошло? Не потому что ненавидишь меня лично, а потому, что это бросает тень на твою репутацию? Кстати, ты вообще думал о том, что мы такими и останемся? И как ты будешь править — в таком-то теле? Слабака и «ошибки»?       — Я не думаю о том, что несущественно для текущей миссии, — хладнокровно отозвался брат, — и на что мы временно повлиять не в силах.       «Хах, враки, ещё как думаешь!»       — Но сейчас я думаю, — добавил Ичиджи, — что с твоей наградой в миллиард-с-чем-то белли, ты тоже приложил достаточно усилий. Владеть твоим телом незазорно. Может, мне стоит оставить его себе? Ведь я куда лучше освою его способности.       Так странно было наблюдать бледную, выверенную до миллиметра улыбку на собственном заросшем лёгкой щетиной лице. Ичиджи явно шутил. Но на короткий пугающий миг Санджи почти уверился, что он не шутит.

***

      ...В отличие от очков, улитка не потерялась. Ден-ден-муши, нежданно-негаданно для себя самой вернувшаяся в родную комнату, обнаружилась у края дыры. Она сидела, свесив вниз рожки и что-то внимательно разглядывая на дне. Похоже, её тоже не прельщала идея проделать весь путь заново. Ичиджи подхватил её на ходу, и та немного повеселела. То ли свыклась с постоянной беготнёй, то ли не хотела оставаться одна в разрушенном подвале.       В коридорах и закоулках им никто не встретился. Вернее, никто — если не брать в расчёт пиратов, валявшихся по углам с пустыми, ничего не выражающими лицами. Наверное, те тоже застряли в зациклившемся дежавю. Ну и мерзкая способность!       Ичиджи с Санджи обходили их стороной.       В коридоре второго уровня они добрались до лестницы и от неё свернули направо — туда, где Ниджи отметил нахождение главного зала и офицерских покоев. Если верить его памяти, личные комнаты Тича располагались за длинным коридором, вход в который скрывался за так называемым «троном».       У массивных дверных створок, украшенных резными черепами, порядком сбитыми и поцарапанными (пираты не утруждали себя аккуратностью), братья задержались, настраиваясь на финальный рывок.       — Кто бы нам ни встретился из Тичевских пешек: Лаффит, Док Кью или кто-то другой, — мы должны с ними справиться. Обязаны, — напомнил Ичиджи. В его спокойном голосе в кои-то веки прорезались нотки напряжения.       Санджи кивнул: тела понемногу притерпелись к новым владельцам. К тому же он помнил, как работал Чёрный Стелс, а если для того, чтобы использовать костюм и боевые способности Красной Искры, требовалось на время отбросить эмоции — ради Пудинг-чан он готов был на это пойти. Ещё бы удалось вызвать треклятые искры… У него обязательно выйдет, если сосредоточиться.       — Можешь использовать огонь. Если справишься, — в приливе великодушия разрешил он. Чёрт с ними, с брюками.       — Справлюсь, — безмятежно подтвердил Ичиджи.       — Ах ты… — Санджи едва не позабыл про желанную сосредоточенность. Его не покидало дурацкое подозрение, что Ичиджи понравилось над ним подтрунивать.       Наконец оба синхронно толкнули створки, ведущие в центр пиратского логова.       Поначалу им показалось, что в огромном затенённом зале с закопчёнными сводчатыми потолками, заставленном пиршественными столами с кружками и пивными бочонками, было безлюдно. Но затем в дальнем конце на возвышении с креслом, чья спинка была украшена чучелом стервятника и густо усыпана драгоценными камнями (жалкая пародия на тронный пьедестал Джермы), колыхнулась массивная чёрная тень.       — Его флагман в трёх днях пути от Хатиносу, — неверяще пробормотал Ичиджи. — Наши разведчики не могли ошибиться…       Братья застыли на пороге как вкопанные. Они ожидали чего угодно, но битва с Йонко и близко не вписывалась в их планы. Ден-ден-муши тоже оглядела зал, оценила ситуацию и выползла из рук ошеломлённого Ичиджи, чтобы укрыться за ближайшим пивным бочонком.       — Надо же, гости! Так вот кто, оказывается, безобразничает на моём острове, — физиономия сидящего в кресле Маршалла Д. Тича расплылась в широченной щербатой улыбке. Та не предвещала незваным гостям ничего хорошего.