Глава 13

Рифт никогда не был таким, как остальные, и хуже всего было то, что он не мог объяснить даже самому себе, чем именно отличается. Вроде бы все на месте: то же лицо, те же мышцы, та же выучка. Но стоило ему только отвлечься от выполнения приказов, как становилось ясно: у большинства его братьев внутри есть что-то вроде общей комнаты, куда они заходят все вместе — шуметь, спорить, смеяться, ругаться, делить мир на «мы» и «они». А у Рифта такой комнаты не было. У него внутри была узкая лестница вниз, туда, где он мог часами напролет говорить сам с собой и где никто ему не мешал. Вообще, он слишком много думал. Нет, не умничал, не лез ни к кому с непрошенными советами и дурацким мнением, просто в голове у него постоянно было слишком много мыслей обо всем на свете и зачастую на отвлеченные, не имеющие никакого отношения к солдатской жизни темы. Он слишком любил одиночество, но не потому, что был обижен на мир, а потому, что стоило только ему остаться одному, как все сразу же вставало на свои места. На вопросы, которые, по мнению его инструкторов, Рифт задавал слишком часто, либо не было ответов, либо они были, но принадлежали не ему. «Не твоего ума дело», — эту фразу он слышал чаще других. С механизмами ему было проще. Механизм либо работает, либо нет, и если нет, то всегда по какой-то понятной причине, которую всегда можно найти. В этом была честность, за которую Рифт почти испытывал благодарность. Вообще, он бы с большим удовольствием обслуживал танки или истребители, но об этом желании лучше было никогда и никому не говорить, потому что его растили для битвы и только для этого он и был нужен. В бою его странность не мешала. В бою он был надежным. Хладнокровным. Расчетливым. Там, где кто-то начинал торопиться от страха, Рифт будто наоборот замедлялся и видел больше: куда ляжет следующий выстрел, куда сделать следующий шаг, сколько секунд у его товарища останется до того, как в него попадут и он выйдет из симулятора. Это не делало его жестоким, он просто был точным, а значит, нужным. Каминоанцы почти сразу заметили эту его особенность. Еще кадетом его отправили на перепрошивку. Совершенно безобидное слово, тебя вроде как должны починить, как чинят сбоящий прибор, но на деле это была тяжелая и унизительная процедура. После перепрошивки он какое-то время был сам не свой. Соглашался со всем, как будто у него отобрали саму способность сопротивляться. Смеялся невпопад. Все время хотел куда-то бежать и что-то делать, лишь бы не оставаться на месте. Он был… легким. Почти счастливым. И это было хуже всего: счастье, которое не принадлежит тебе, которое натянули на тебя, словно чужую кожу. Потом постепенно он вернулся к себе. Не «исправился», не «вылечился», а просто опять стал Рифтом, но с тех пор он стал умнее и перестал задавать вопросы. Тем не менее за всю его короткую жизнь у Рифта было целых три друга. Не сразу, конечно. Один за другим. Первый, Спек, еще с Камино. Именно с ним они пережили свой первый бой, который был поистине кошмарным. Планета Тенрис, казалось, вся состояла из одного большого болота. Оно тянулось до горизонта и путалось с лесом, и все это было залито туманом, настолько густым, что он буквально стирал предметы, превращая расстояния в ничто. Там можно было шагать по дороге и не понимать, идешь ли ты вперед, или стоишь на месте и просто почему-то устаешь. Они должны были помочь местным властям, официально поддерживающим Республику, защитить население от разгула партизан, поддерживающих сепаратистов. Но уже через несколько дней стало ясно: население, которое они должны были защищать от партизан, уходит к ним с охотой намного большей, чем помогает республиканским войскам. Впрочем, болоту на все эти перипетии было плевать, оно просто хотело получить свое. Их отряд в тот день шел по узкому гребню суши, прощупывая тропу впереди себя шестами. Когда первый солдат провалился под дерн, то ушел мгновенно, даже не успев вскрикнуть, будто земля под ним просто растворилась. Идущий следом бросился на помощь и провалился следом. Остальные замерли и смотрели на черную густую воду и бурлящие на поверхности пузыри. Партизаны ударили, когда группа вышла к старому каналу. Выстрелы косили высокую болотную траву, и грязь взрывалась маленькими фонтанами. Бойцы залегли, но стрелять было не в кого. Противник растворялся в тумане, появлялся на секунду, бил короткими очередями и снова исчезал. Техника, которую они тащили за собой, давно увязла. Шагоход провалился по кабину, бронетранспортер задрал нос и застыл, медленно погружаясь в вонючую жижу. К вечеру из двадцати восьми бойцов осталось двенадцать. Раненые умирали на руках у товарищей. У одного осколок перебил сонную артерию, и кровь хлестала так, будто тело само пыталось выбежать из себя. Другой, с развороченным животом, просил добить его. Когда никто не решился, он сам улучил момент и пополз в болото, но не дополз и так и остался лежать лицом в грязь. Командир, лейтенант Тапл, в конце концов осознал безнадежность ситуации и вызвал артиллерию по собственным координатам. Это было самое поганое решение из возможных, но это было решение. Почти сразу же мир вокруг Рифта превратился в огонь и грязь, и в этом огне исчезли очертания вещей: лес стал тенью, туман — пеплом, люди — силуэтами, растворяющимися в огненном мареве. А потом почти прямо перед ними открылось окно, и Рифт со Спеком рванули на восток, к броду, который ранее высмотрел разведчик. Они и еще несколько парней бежали по живот в воде, таща на себе раненых. Доспехи спасали от холода, но вода была необычайно густой, она тянула вниз, липла к пластинам, и каждый шаг давался с трудом. Из болота вышли шестеро. Среди них были Рифт и Спек. Лейтенант Тапл остался там — на дне, под толщей черной жижи. Тогда им со Спеком показалось, что они бессмертны. Такие мысли естественны для тех, кто выжил там, где выжить было невозможно. Они воодушевляют, успокаивают, дарят веру в будущее, и они всегда лживы. Спека убило через две недели. Они бежали рядом — и в какой-то момент Рифт обернулся и понял, что теперь он остался один. После Спека Рифт с удивлением обнаружил, что горе может быть даже удобным: оно многое объясняет и одновременно не требует объяснений. Каминоанцы, конечно, не думали, что клоны будут горевать, но в реальности все всё прекрасно понимали, и Рифта на какое-то время оставили в покое. А потом уже никого не удивляли ни его молчаливость, ни склонность к одиночеству. Вторым его другом стал блестяшка. Вначале даже не то чтобы другом, но как-то так получилось, что Рифт взял над этим олухом шефство. Звали его Даш. Он был совершенной противоположностью Рифту: легкий, шумный, улыбчивый, с идиотской привычкой говорить в тот момент, когда лучше молчать. Рифт терпел его ровно так же, как терпят скрип в подшипнике: да, бесит, да, хочется стукнуть по корпусу, но ты уже понял, что вы с этим скрипом вместе надолго, и проще научиться различать по нему скорость и износ, чем избавиться от него. Даш, впрочем, умудрялся бесить даже в мелочах. Он постоянно лез со своими историями, и все они заканчивались одинаково глупо: кто-то кого-то переиграл или обманул, кто-то с кем-то подрался или закрутил интрижку. Рифт слушал с выражением человека, которому сообщили о трагической смерти какого-то мало знакомого ему человека — вроде надо скорчить печальную гримасу, но ты не уверен, что помнишь, как этот человек вообще выглядел. Правда, потом, вспоминая перед сном истории Даша, Рифт частенько ухмылялся, сам того не желая. Надо было признать, многие из них были действительно смешными. А потом случилось странное: Даш прибился к нему окончательно, и Рифт, сам того не заметив, начал вытаскивать его из ситуаций, куда тот лез с завидным упорством. Даш умудрялся нарваться на патруль там, где патруля не могло быть в принципе. Или куда-то задевать допуск, который физически нельзя было потерять, потому что он записывался в комм на наруче. Но у него были и полезные навыки: он, например, мог поладить с местными, на дух не переносившими все республиканское, и словно по волшебству договориться с теми формами жизни, которые и разговаривать-то не умели. У Даша везде были друзья. Он был из тех, кто умеет казаться «своим» в любой толпе, даже если толпа хочет тебя пристрелить. Он постоянно что-то приносил: то нормальную еду, то выпивку, то каф, который не пах разогретой тряпкой. И делал это с видом человека, который просто «случайно проходил мимо склада» и «ну там, понимаешь, валялось». Однажды они подрались в кантине — первый раз в жизни Рифта. Даш сказал что-то не то кому-то не тому, и вдруг оказалось, что на этой планете люди (и не люди) еще не знают, что солдат Республики лучше не задевать. Рифт даже не понял, как это началось. Помнил только какие-то обрывки: вот кулак летит ему в лицо, вот чужие зубы, вот стол, вот бутылки, вот кто-то падает, и почему-то в этот момент ему стало… легче. Как будто внутри нажали кнопку сброса давления, и все, что копилось в нем эти месяцы, разом вырвалось наружу. Потом они улепетывали со всех ног, потому что у патруля, как выяснилось, чувство юмора было еще хуже, чем у Рифта. Шума их выходка наделала много, но они не попались. Местные так и не поняли, какие именно клоны устроили заварушку. Рифт готов был убить Даша голыми руками — чисто из воспитательных соображений. Потом признался, правда, только самому себе, что ему было весело. Ему тут же стало стыдно за такое легкомыслие, но весело-то все равно было. Даш погиб не в драке и не в бою. Их LAAT вез гуманитарные грузы и потерпел крушение над горами. Он умудрился приземлиться на какую-то вершину. Сначала с группой даже можно было связаться. Они отвечали, бодрились, словно думали, будто контролируют ситуацию. Но по телу Рифта сразу разлился леденящий холод, он, казалось, заранее знал, чем все закончится. Потом погода резко испортилась: холод, снег с дождем, дороги враз стали непроходимыми, и летать было нельзя. С пропавшими связывались еще несколько раз, и они отвечали, но с каждым разом в их разговорах было все меньше бравады и все больше мрачной покорности. Рифт по голосам слышал, как они привыкают к мысли, что умереть придется не красиво и не быстро. Потом они перестали отвечать. На следующий день уже можно было вылететь на поиск, но LAAT так и не нашли. Ночью и утром шел настоящий снег, он ложился на землю крупными красивыми хлопьями и за считанные часы стер весь рельеф, изменив его до неузнаваемости. Так Рифт лишился второго друга. Третьим стал новый медик отряда, Сэл. Старого погрызла какая-то саблезубая тварь на планете, где они «всего-то» должны были зачистить периметр. Сэл был таким же молчаливым и обстоятельным, как Рифт. Он говорил не ради шума, а ради смысла, и это Рифту нравилось. К тому же после гибели Даша он просто на дух стал не переносить шутников. А Сэл если говорил, то, значит, ему правда было что сказать. Он мог часами объяснять, как устроено тело, с той старательно сдерживаемой страстью, с которой механик объясняет, почему двигатель стучит именно так, а не иначе. Рифт слушал с интересом, потому что человеческий организм, если смотреть на него без сантиментов, действительно был механизмом: трубки, насосы, проводка, резервные режимы и внезапные необратимые отказы. Потом Рифт рассказывал про свое — про то, как у разных моделей транспорта «по-разному» звучит ошибка в одном и том же узле, и Сэл слушал так внимательно, будто ему читали лекцию по анатомии. Они были странной парой: два человека, которые во время разговора делились не эмоциями, а обменивались инструкциями по выживанию. Их дружба длилась дольше всего, и Рифту даже начало казаться, что так будет всегда. Но однажды случилась очередная заварушка. Ничего особенного по меркам войны — просто мелкая стычка, вспышка, крики, огонь. Рифта взрывом отбросило в сторону, и на секунду он почувствовал себя легким — как будто мир наконец отпустил. Когда он пришел в себя, вокруг все горело. В этом пламени лежали его братья. А среди них — Сэл. Рифт, не раздумывая, пополз в огонь и вытащил Сэла. И только потом, когда они добрались до медиков, понял, во что превратился его друг. Медики посмотрели на него с сочувствием и ничего не сказали. И это было хуже любых слов. Сочувствие — это когда тебя уже нет смысла обманывать. Сэл жил еще несколько часов. Рифт сидел в полевом госпитале и слушал предсмертные хрипы. В какой-то момент он захотел достать бластер и пристрелить Сэла, но не решился. В последний момент его посетила отчаянная надежда на то, что вдруг еще что-то можно исправить, а он сейчас все испортит… Ночью он снова остался один. Уже в третий раз. Больше он друзей не заводил. Именно тогда начались проблемы со сном. Ему все время чудилось, что во сне на него кто-то наваливается. В нос бил запах горелого мяса. Предсмертные хрипы сводили с ума: они повторялись, меняли тембр, звучали с разных сторон. Так что «отруб» стал для него спасением. Рифт прекрасно знал, что длительное употребление не приведет ни к чему хорошему. Но это знание было таким же бесполезным, как предупреждение на ящике с термодетонаторами: да, может взорваться, спасибо. Он понимал, что однажды и он станет одним из тех клонов, кто останется лежать на какой-нибудь Силой забытой планете. Вопрос был не «если», а «когда». А если финал гарантирован, то почему бы не выбрать для себя хотя бы форму обезболивания. Солдатом Рифт был хорошим, а вот дилером — так себе. Его быстро поймали и отправили в изолятор. И тогда Рифт понял: все, доигрался. Впереди был трибунал, а дальше в лучшем случае перепрошивка на Камино. «В лучшем случае…» Так всегда говорили те, кто не представлял себе, что это такое. Тогда-то в его жизни и появился Ксирусс, и он с отчаянием уцепился за его предложение, хотя, конечно, надо было бы послать его к хатту в задницу. Но что сделано, то сделано… Молотобоя Рифт не любил. Прежний офицер Рифта все проблемы решал криком. Повод Рифт давал часто, и орали на него тоже часто. Но Рифт и правда вел себя как ди’кут и получал по заслугам, так что тут все честно, без обид. Молотобой же никогда не орал. Но он очень внимательно следил за Рифтом. Смотрел так, будто Рифт — опасная дикая тварь, которую держат в клетке, но ее прутья могут в любой момент не выдержать. Смотрел так, будто Рифт способен внезапно отрастить вторую голову, броситься на кого-то и перегрызть ему горло, хотя драчуном в группе был Трипл. А еще Молотобой умел говорить обидные вещи без явной грубости. Он не унижал напрямую, но постоянно давал Рифту понять, какой он дефективный. Рифт не любил Молотобоя и считал его своим самым страшным наказанием. Не любил еще и потому, что знал: капрал пережил не меньше, а может, и больше, чем он, но не сломался. Он по-прежнему шутил, планировал, был аккуратен в мелочах, держал группу в руках. Умудрился даже по-настоящему сговориться с этим шабла Ксируссом. И все это — с перекошенной рожей и историей, после которой многие бы перестали вообще разговаривать. Все знали, что у Молотобоя была подружка, которая бросила его после ранения. Но он сам об этом никогда не говорил, не жаловался, не напивался, не пытался «полечиться» палочками смерти или отрубом. Вся жизнь капрала была упреком для Рифта: мол, смотри, так тоже можно. Это бесило сильнее всего. Молотобой, конечно, очень старательно следил за ним, но он был всего лишь человеком, а люди устают и отвлекаются. Так что, когда они уже были на пути к точке передачи груза, Рифт улучил момент, пробрался в грузовой отсек и отсыпал немного вещества в контейнер для забора образцов. Ксирусс надавал им этого добра с избытком, так как сам не знал, в каком виде будет эта отрава, так что никто не заметит пропажу. Даже Молотобой не был настолько параноиком, чтобы по окончании миссии пересчитывать копеечное барахло клиента. Контейнер он сунул в карман разгрузки — туда, где он легко затеряется среди полезного хлама: запасных батарей, инструментов для экстренной починки брони, аптечки. Решение взять себе немного «волшебной пыли» пришло после того, как он врезал первой твари бронированным сапогом по голове, а она, кажется, даже не почувствовала боли. Поднялась снова и повисла у него на ноге с тем же блаженным выражением лица. И когда злость и страх улеглись, Рифт вдруг позавидовал ей. Ни эта тварь, ни другие, на которых они натолкнулись на заброшенном заводе, похоже, ничего не чувствовали. Они были счастливы по-настоящему, ведь внутри у них, похоже, нечему было болеть. «Это ли не счастье, — усмехнулся про себя Рифт, — жить так, чтобы ничего не знать, и умереть так, чтобы ничего не понять?» А там, может, Молотобой пристрелит и его, как пристрелил тех тварей. Когда их заблокировало на шахтерской станции посреди бескрайнего нигде, Рифт сразу понял, что их не найдут. Не потому что он был умнее остальных, просто смерть ему являлась уже в таком количестве обличий, что теперь ей было его не обмануть — он узнает ее везде, как бы она ни притворялась. Они, конечно, побегали по рубке, побились в стены. Нашли за панелью аварийный рычаг, но добились только одного: рычаг остался у них в руках, а дверь не сдвинулась ни на сантиметр. Вентшахты были слишком узкими: туда они не пролезли бы даже без брони. Рифт попытался вскрыть распределительный щиток, нашел резервные клеммы, подключил батареи от бластеров, но батареи сдохли, а дверь приоткрылась на несколько сантиметров и тут же снова захлопнулась. Это было очередное издевательство судьбы — маленькая демонстрация того, что «почти» и «никогда» не отличаются ровным счетом ничем. Это был конец. И Рифт никак не мог понять, почему остальные этого еще не понимают. Когда они выдохлись и расселись вдоль стен в мрачном молчании, он и предложил попробовать пыльцу. Их ведь все равно ждала долгая и мучительная смерть, так не лучше ли скрасить последние часы? И вот тогда Молотобой впервые на него наорал. Не просто наорал. Он вскочил, подбежал и начал бить. Рифт сперва даже не ответил — его ошеломила эта вспышка у всегда сдержанного капрала. А потом его захлестнул дикий восторг. В этом было что-то освобождающее: наконец-то этот слимо перестал играть в «мы дисциплинированные солдаты» и просто стал человеком, который боится и злится. Рифт ударил в ответ. В другое время за это был бы трибунал, но здесь-то его судить было некому. Здесь они были равны: одинаково запертые, одинаково обреченные и пока еще одинаково живые. Они сцепились. Молотобой дрался хорошо, но и Рифт был не промах. Правда, очень быстро драка превратилась в банальный уличный мордобой, когда удары летят куда попало, противниками же движут не навыки, а слепая ярость. Трипл с Нишем еле их растащили. Молотобой почти сразу взял себя в руки и снова начал «спасать ситуацию»: искать техническую воду, распределять пайки, строить какие-то планы на будущее. У каждого нашлось по паре батончиков, но у Молотобоя, конечно, был двойной запас. Этот чакаар всегда был запасливым, как вомп-крыса: выживает не потому, что сильнее остальных, а потому, что самая хитрая и вечно тащит в нору лишнее. Рифт в этом цирке не участвовал. Он сидел, задрав голову, ждал, пока окончательно перестанет идти кровь из носа, и не думал уже ни о чем. Он чувствовал себя мертвым — и, как ни странно, впервые за долгое время ему стало спокойно. Не хорошо, а просто спокойно. Он попробовал пыльцу первым и поразился силе охватившего его чувства. Если до этого он ощущал себя покойником, то теперь вдруг понял, что по-настоящему живет впервые в жизни. Станция больше не казалась душной могилой. Воздух перестал давить. Даже ублюдок Молотобой стал близким и понятным, как будто все, что между ними стояло, оказалось просто дурным сном. Рифт не понимал, как раньше он мог так много злиться. Как вообще можно злиться, когда мир вокруг так прекрасен, так совершенен. Ему казалось, что тело наполнилось золотым светом, что он купается в теплых солнечных лучах, в затхлом пыльном воздухе разлился тонкий сладкий аромат. Тело стало легким и при этом необычайно сильным, ему захотелось что-то делать, куда-то бежать, чтобы выплеснуть переполнившую его энергию, и одновременно он желал оставаться на месте и продлить до бесконечности охватившее его блаженство. Он смотрел на лица братьев — у кого-то презрительное, у кого-то настороженное, у кого-то преисполненное жалости — и удивлялся: как они не видят? как не понимают? Счастье ведь так близко, его не нужно заслуживать, не нужно планировать, не нужно защищать, за него не надо даже драться, достаточно просто протянуть руку. Вторым не выдержал Трипл. Конечно, Трипл, кто же еще? Он сел рядом так, будто всегда так и сидел. И Рифт испытал к нему любовь такую сильную, на какую, казалось, вообще не способен. В голове зазвучали голоса — приятные, как перезвон колокольчиков. В кои-то веки они не пугали, а убаюкивали. А потом Рифт «услышал» Трипла. Друг говорил с ним на одном языке, и теперь они вдвоем купались в солнечных лучах и слушали дивный перезвон. Теперь они сидели, тесно прижавшись друг к другу, с блаженными улыбками, и ни на что не реагировали. Батончики закончились давно. Техническая вода еще была, но текла тонкой струйкой — и они пили ее так, будто выпивали саму станцию, высасывали из нее остатки жизни, как паразиты. В какой-то момент погас тусклый свет. А через какое-то время сдались и Молотобой с Нишем. Рифт уже не понимал, чему они сопротивлялись. За что дрались. Ради чего претерпели все эти мучения, если достаточно протянуть руку и стать самым счастливым человеком на свете… Пыльца заканчивалась. Это была первая неприятная мысль за последнее время. На мгновение золотой мир потемнел, стал ржавым, пошел черными разводами, но потом все прошло. Пыльца еще была. Ее хватит, на всех хватит. Все будет в порядке. А потом, когда пыльца почти подошла к концу, их нашли. Последний раз Рифт и Трипл занюхали остатки уже на корабле, увозившем их обратно, к кошмарам обычной жизни. Когда Молотобой понял, что они делают, он снова озверел, но пыльца работала и на него. Он быстро успокоился, и на короткое мгновение они опять ощутили это единение, липкое и сладкое. Рифт еще помнил, как выходил из шаттла. Как его везли в госпиталь. Но мир вокруг уже начинал плавиться. Золотистый туман еще держался, только теперь в нем скользили тени, и с каждым часом их становилось больше. Трипл почти все время спал. Или не спал, а бродил где-то в чертогах собственного разума, забираясь все глубже и глубже, туда, откуда в конце концов уже не найдет дороги обратно. Его лицо было спокойным — таким же, как у десятков мертвых братьев, которых за свою короткую жизнь перевидал Рифт. Рифт поднес руку к лицу, собираясь протереть глаза — мелькание теней и медленно плывущие вокруг предметы раздражали, вызывали тошноту, — и ему вдруг показалось, что его пальцы стали длиннее и как будто бы мягче. Он отнял руку, прищурился… Нет, показалось. Наверное… В госпитале он щурился от яркого света, и врачи сказали, что это нормально после длительного пребывания в темноте. Его постоянно куда-то тянули, что-то от него хотели, задавали вопросы, получали ответы, которые он давал механически, уже не понимая смысла произносимых слов. Реальность распадалась на части — белые стены, чужие лица, резкий запах, слишком резкие контуры вещей — и все они кружились вокруг него и никак не хотели соединиться. Золотая дымка сменилась ржавым маревом, и очертания проступали в нем болезненно четкими черными линиями. Когда его уложили на кровать, стало чуть лучше. Внутри, под ребрами, пульсировало что-то живое и теплое. Оно билось в своем ритме, не совпадающем с сердечным, и Рифт цеплялся за этот сгусток тепла, потому что он был единственным островком стабильности в распадающемся на мелкие куски мире. Все остальное — комната, люди, собственное тело — то обретало жесткие черные контуры, то расплывалось в ржавую муть. Когда контуры становились слишком резкими, глазам было больно, и он снова закрывал их. Иногда его кто-то звал. Он что-то отвечал, но что именно, не знал. Рот открывался, из него выходили какие-то звуки, но, кажется, того, кто с ним говорил, его ответы устраивали. Тело ощущалось чужим и тяжелым. Кровать поскрипывала, подстраиваясь под вес, будто тоже пыталась понять, что за вещь на нее положили. То становилось легко, как будто он плавал на поверхности спокойного озера, то наваливалась тяжесть и его вдавливало в койку, будто он взлетал на истребителе. Руки лежали вдоль тела, но он не был уверен, что это его руки. Иногда ему казалось, что они отодвинулись куда-то далеко. Иногда — что распухли и заняли всю комнату. Мысли текли медленно, как патока. Он пытался вспомнить, что случилось, где он, кто эти люди, но каждый раз натыкался на пустоту. Вместо памяти оставалось только теплое место под ребрами — и голоса, которые становились громче. Иногда ему казалось, что он уже не один, что все те, кого он потерял, здесь, рядом — и это было… хорошо. Не счастливо, но по-настоящему хорошо, как бывает, когда ты слишком долго испытываешь боль, а потом вдруг понимаешь, что она прошла и ты не чувствуешь уже ничего. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать. Ему нечего было бояться. Можно было просто лежать и слушать, как внутри пульсирует что-то живое. А потом стало тепло и легко — и его накрыла тьма. Рифту она понравилась. * * * Главный ксенобиолог Корусантского научно-исследовательского центра доктор Харс был пунктуален. Он, как и обещал, прислал Фоксу видео, на котором за толстым стеклом наблюдательной камеры в наполненном гелем резервуаре плавало то, что еще совсем недавно было Рифтом. Голограмму самого главного ксенобиолога окутывал легкий синеватый туман — признак неидеальной связи, вынужденной преодолевать защитные барьеры закрытой биолаборатории. За его спиной на размытом фоне угадывались очертания оборудования и свет хирургических ламп, сейчас казавшийся тусклым. Существо в резервуаре не двигалось. Оно колыхалось вместе с токами жидкости, как кусок медузы, застрявший в банке. Серо-белая масса, местами просвечивающая до черноты, периодически сокращалась, будто пытаясь вдохнуть, хотя легких у нее, очевидно, уже не было. — Я просил конкретные данные, доктор. — Голос Фокса был ровным, но в воздухе повисло напряжение. — Не общие фразы о «нестабильности». Я хочу знать, что с ним на самом деле произошло. Прямо сейчас. Харс вздохнул, попытался пригладить и без того аккуратно уложенные волосы и коснулся панели. Изображение сменилось. На экране возникла трехмерная модель существа, выстроенная по данным томографа, — облако точек, сгущающееся в центре. — Хорошо, начнем с гистологии. — Харс выделил красный сектор. — Мы взяли биопсию три часа назад, и образец начал меняться еще в пробирке. Клеточные стенки не держат форму. Мембраны проницаемы как решето. То, что вы видите, — это не рост новой ткани. Процесс можно назвать… преобразованием. — Расшифруйте, — потребовал Фокс. — На молекулярном уровне белковые связи не фиксируются. Аминокислотные цепи распадаются и собираются заново в хаотичном порядке. ДНК разрушена на восемьдесят семь процентов. Оставшиеся фрагменты переписаны. Там нет ни человеческих генов, ни каминоанских маркеров. Там код, который мы не можем прочитать полностью. Он похож на машинный язык, записанный посредством биологических соединений. — Харс переключил слайд. Теперь на экране пульсировала схема, испещренная мелкими черными точками. — Это нановирус, — продолжил доктор. — Вернее, то, что от него осталось. Мы обнаружили в тканях микроскопические частицы. Они все еще активны, но их энергетический резерв на исходе. Представьте, что вы строите дом из голограмм, и проектор начинает гаснуть. Стены становятся прозрачными, исчезают, потом появляются снова, но уже не там, где были. Тело… пациента удерживает форму только за счет инерции этих частиц. Как только они деградируют окончательно... — Оно рассыплется? — уточнил Фокс. — Скорее схлопнется. В буквальном смысле. Биомасса потеряет структурную целостность и превратится в органическую жижу. Но до этого момента... — Харс замялся. — До этого момента что? — До этого момента процесс распада ускоряет мутацию. Пытаясь компенсировать потерю структуры, вирус заставляет тело искать новые формы поддержки. Вот, посмотрите на нейросканирование. Харс вывел новый график — рваные пики, скачущие от нуля до максимума. — Мозг? — спросил Фокс, хотя уже знал ответ. — То, что было мозгом, сейчас представляет собой раскидистую нервную сеть, которая пронизывает всю массу. Мы фиксируем электрическую активность. Слабую, аритмичную, но она есть. Фокс посмотрел на серую массу в резервуаре. В этот момент поверхность существа пошла рябью. Из бока, там, где когда-то была рука, медленно, словно нехотя, выдвинулся короткий тупой отросток, пощупал стекло изнутри и втянулся обратно. — Он что-то чувствует? — тихо спросил Фокс. — Трудно сказать, что именно оно «чувствует». — Харс развел руками. — У него нет рецепторов в человеческом понимании. Но система реагирует на внешние стимулы — свет, звук, вибрацию. Когда мы подходим к стеклу, активность возрастает. Мы пытались провести тест на узнавание. Включали аудиозаписи голосов его отряда. — И? — И ничего. Их оно не узнает. Полагаю, сознание у пациента, во всяком случае то, какое ему было присуще до мутации, отсутствует. — И какой прогноз? — Прогноз? — Харс удивленно вскинул брови, но все же еще раз сверился с данными. — Исцеление, как вы понимаете, невозможно. Что же до всего остального, то частицы нановируса теряют когерентность. Я даю от сорока восьми до семидесяти двух часов. После этого начнется необратимый лизис тканей. — Вы можете выражаться еще более мудрено, доктор? Чтобы я точно ничего не понял, потому что пока отдельные слова мне все еще известны. — Прошу прощения. Он... как бы это объяснить… растает. Утратит форму и превратится в жидкость. — А можно его как-то поддержать? Например, если ввести новую дозу этого вещества, которое вы в нем нашли? Харс посмотрел на Фокса с удивлением, в котором смешались уважение и профессиональное любопытство. — Теоретически? Возможно. Но, коммандер... это не продлит жизнь пациента. Он уже не жив. Это законсервирует субстанцию. Она не станет человеком снова. Просто, возможно, сохранит какую-то промежуточную форму. А может быть, я повторяю, только может быть, станет чем-то иным. Завершит трансформацию. Фокс молчал. За стеклом масса снова дрогнула. На поверхности, там, где должно было быть лицо, студенистая масса вспучилась, а потом провалилась. На секунду Фоксу показалось, что существо смотрит прямо на него. — Данные по молекулярному составу вышлите мне на личный терминал, — велел Фокс. — Полные логи. Все, что есть. — Коммандер, этот материал мы можем классифицировать как «биоугрозу». Протокол требует... — Протокол требует, чтобы я решил, что с этим делать, — перебил Фокс. — И еще: у вас есть сорок восемь часов, доктор. Если вы найдете способ вернуть ему человеческий облик — сделайте это. Если нет... то выясните как можно больше. И… постарайтесь обойтись без боли. — Коммандер, какая боль? Оно не человек… — Постарайтесь, доктор. Харс послушно кивнул. По его лицу было понятно, что ему совершенно все равно, что там чувствует эта странная, мерно колышущаяся за его спиной субстанция, но он вынужден выполнять капризы командования. * * * Какое-то время Фокс механически прокручивал графики и таблицы, которые переслал ему доктор Харс. Они мерцали, пестря яркими, почти вызывающими красками, словно доктор пытался специально раскрасить неприглядную реальность. Наконец Фокс резким жестом свернул окна. Стим все еще бурлил в крови и требовал действия, но это, вне всякого сомнения, тупое занятие было совершенно бессмысленным и никак не успокаивало охватившее его нервное беспокойство. Фокс, конечно, просил полный отчет, и Харс честно ему его прислал, но коммандер понимал в нем только какие-то отдельные слова, которые упорно отказывались складываться хотя бы в одно коротенькое, но целиком и полностью ясное предложение, и начал подозревать скрытое издевательство. Он решил еще запросить данные о Танке и его группе, впрочем, заранее зная ответ. Фокс буквально видел, как в бессильном раздражении закатывает глаза старший смены. Диспетчеры ВАР уже зафиксировали пропуск контрольного сеанса и поменяли статус на «связь отсутствует», и теперь протокол предписал сорокавосьмичасовое ожидание. Однако Фокс не был терпеливым человеком и еще по дороге в гарнизон связался с Бюро навигации и потребовал данные по всем гравитационным аномалиям по пути шаттла коммандос. Но когда он взял планшет, то увидел сообщение от Бюро, которое, видно, пропустил, пока говорил с доктором. Станция дальнего слежения в системе-ретрансляторе зафиксировала гравитационную волну, характерную для взрыва корабля средней величины. Время совпадало с моментом прохода шаттла Танка по гиперу. Место — стандартный коридор, никаких отклонений. Похоже, шаттл взорвался через час после того, как скорректировал курс у Метеллоса. Что ж, такой исход был самым вероятным, но это не значит, что Фокс в глубине души не надеялся на какое-нибудь счастливое стечение обстоятельств. Но теперь надеяться на это было уже совсем глупо. Он посмотрел на то место, где чуть больше суток назад стоял сержант Танк, и раздраженно выдохнул. Сейчас он и сам не мог сказать наверняка, на кого злится: на каких-то слимо, решивших провернуть свои делишки прямо у него под носом и покусившихся на республиканских коммандос, на Танка, пусть и невольно, влезшего в какое-то банта пуду или на себя за то, что не сумел это все предотвратить. А может, это просто стим и усталость говорили в нем, искажая мысли и эмоции, подменяя логику раздражением? Голопад снова мигнул — на этот раз пришло сообщение от криминалистов. На ноже, которым убили Миру Талл, следов ДНК Молотобоя обнаружено не было — только кровь забрака и, собственно, самой жертвы. Фокс активировал голопроектор, и в воздухе повисла призрачная реконструкция драки: цветные силуэты беззвучно двигались на постоянном повторе, повторяя расчеты криминалистов. Фокс смотрел на них и почти что физически ощущал, как рушится его версия: перед ним была банальная бытовая драка, в которой Молотобой, похоже, защищался. Он пересмотрел реконструкцию несколько раз и выключил наконец проектор. И почти сразу же пришла мысль: а что, если ни Молотобой, ни его парни на самом деле ни в чем не виноваты? Может ли так быть, что они стали жертвами какого-то эксперимента? Кто-то же заманил их на станцию. В рапорте, который Молотобой составил на борту эвакуационного шаттла, он указал, что они выслеживали маршруты сепаратистов и попали в ловушку. А вдруг их там чем-то заразили, как тех парней на Джеонозисе? Даже если опустить странную мутацию, Трипл и Рифт явно были не в себе, когда убивали персонал госпиталя. И что это вообще за станция? Откуда она там взялась, посреди межзвездного пространства, вдали от всех более-менее оживленных маршрутов? Что ж, возможно ответы на эти вопросы, хотя бы на часть из них, может дать Трипл. Его удалось стабилизировать, а это значит, что скоро получится и допросить. Во всяком случае Фокс на это очень надеялся. Он подумал еще немного, полистал отчеты, и вдруг в голове всплыла мысль: Довин, может ли он быть связующим звеном? Насколько Фокс знал, обыск на его квартире еще не проводился, да и зачем бы это было нужно? По официальной версии, он погиб в результате ограбления, а его смерть и жуткие события в госпитале пока не слили в одно дело. Так не наведаться ли ему на квартиру Довина? Стимы забурлили в крови с удвоенной силой и его охватило азартное предвкушение. * * * У входной двери в квартиру Довина застыл полицейский дроид, массивный и приземистый. Сейчас, со спрятанными манипуляторами он казался обычной сервисной машинкой, скучной и туповатой, но это впечатление было обманчиво. Как только Фокс приблизился, на его гладком корпусе вспыхнули красные огоньки и металлический голос произнес: — Неавторизованный проход запрещен. Фокс передал свой цилиндр, и через несколько мгновений дроид покорно откатился, снова превратившись в равнодушного ко всему болванчика. Из квартиры Довина пахнуло океаном. Не настоящим, соленым и диким, а его идеальной копией — легкой и прохладной. В этот запах был искусно вплетен едва уловимый, чистый оттенок озона, словно принесенный в квартиру далекой грозой. Аромат, идеально сбалансированный и лишенный какой-либо химической резкости, был настолько убедительным, что на секунду заставлял забыть о том, что квартиру со всех сторон окружали бесконечные массивы дюрастали и пермакрита. Свет лился не из окон — они были небольшие и уже совершенно темные, — а из панелей в потолке. Он был ровным, ни теплым и ни холодным, совсем как свет в витрине дорогого, опустевшего к вечеру магазина. Все здесь подчинялось строгой геометрии. Диван, два кресла и низкий столик стояли так, будто Довин их размещал с помощью миллиметровой линейки. Серо-голубая обивка мебели, прозрачный столик из композитного материала, имитирующего хрусталь. Единственным украшением этого дорогого, но болезненно аскетичного интерьера было панно — абстрактные стальные волны сливались в узор, напоминающий то ли рябь на воде, то ли застывшие потоки данных. Фокс всю свою жизнь провел в казенных интерьерах и сейчас жил в похожей квартире, только с окнами побольше и уровнем повыше. И теперь ему вдруг стало интересно, каким человеком был этот Довин, почему, имея свободу купить то, что хочется на самом деле, он выбрал пустоту. Наверное, если бы кто-нибудь сказал Довину, этому маленькому педантичному человечку в дорогом костюме, какой смертью ему предстоит умереть, тот бы пришел в ужас, но не от самого факта грядущих страданий, а от того, какой эта смерть была неаккуратной и лишенной всяческой симметрии. Самым живым местом в квартире был рабочий закуток. Монитор, встроенный в стену, смотрел в комнату темным, слепым глазом. Рядом на полке, как солдаты на параде, стояли несколько непрозрачных кристаллов в матовых корпусах. Единственным предметом с признаками личного выбора был держатель для стилусов — тяжелый, холодный кусок черного камня, отполированный до зеркального блеска. В окружающем его безликом воздушном интерьере он смотрелся дико и грубо, и Фокс решил, что это, должно быть, подарок. Спальная ниша, отделенная раздвижной панелью, больше походила на каюту. Кровать была застелена так безупречно, что Фокс испытал что-то похожее на смущение. Он считал себя аккуратным человеком, иногда даже слишком, но Довин обходил его по всем статьям. В маленькой кухне каждая поверхность сияла стерильным блеском. Ни крошек, ни пятен, ни намека на то, что здесь когда-либо жарили мясо или варили кофе. Царящая в квартире тишина убаюкивала. За последние двое с половиной суток Фокс спал от силы часов пять, и теперь, когда стимы переставали действовать, на него волнами накатывала тяжелая, вызывающая тошноту усталость. Теперь идея приехать в квартиру Довина казалась ему идиотской: ну что он тут рассчитывал найти? Он отстегнул шлем, положил его на стол и завалился с ногами на диван. Хотя там, наверху, солнце было еще высоко, эти районы уже начинал окутывать вечерний полумрак. В окне перед ним постепенно зажигались огни в соседних блоках, мерно шумела вентиляция, в голове медленно кружились обрывочные, словно завернутые в вату мысли… Фоксу снился тяжелый сон, из которого он никак не мог выбраться. Он был в одном из бесконечных боксов АрмиМед. Слышал, как за стенкой ходят братья, различал голос Торна, но ни встать, ни даже открыть глаза никак не мог. Тело, казалось, вросло в кровать. Кто-то зашел в бокс, он снова попытался открыть глаза, но веки были такими тяжелыми, что он никак не мог этого сделать. Когда же у него это наконец получилось, он с трудом повернул ставшую вдруг неподъемной голову и увидел на соседней койке Райо Чучи. Она улыбнулась ему, тепло и чуть смущенно, и сказала: «Когда меня убивали, было почти не больно». Фокс захотел возразить, сказать, что она ведь жива, но язык стал вдруг необыкновенно огромным и заполнил весь рот, вывалился изо рта и заскользил по щеке, и он не смог произнести ни слова. Фокс слышал, как за дверью бокса кто-то топчется, но Чучи не обращала на это внимания и все так же молча, улыбаясь, смотрела на него. Дверь бокса с треском распахнулась. Лицо Чучи исказилось, похожий на огромный темный и влажный провал рот распахнулся, и она завизжала: «Больно!» Фокс с тяжелым вздохом вынырнул из сна и замер, услышав шаги в коридоре. На пороге, загораживая своей массивной тушей весь дверной проход, стоял деваронец, а за его плечом маячила чешуйчатая морда трандошанина. Фокс застыл, не понимая, продолжение ли это сна и в ту же секунду деваронец, с утробным рыком ринулся вперед. То ли не заметив столик, то ли не обратив на него внимания, он наступил прямо на него и смял, будто тот был сделан из флимси, и обломки с мягким стуком посыпались на ковер. За ним, как тень, метнулся трандошанин. Когтистые лапы были нацелены в единственное незащищенное место на теле Фокса — в лицо. Бластер Фокс выхватить не успел. Его рука метнулась к поясу, но после тяжелого, порожденного усталостью и выветривающимися стимами сна он был недостаточно быстр. Все, что он успел, это откинуться назад и подставить под когти трандошанина предплечье. Раздался противный скрежет, от которого свело зубы. Действуя на автомате, Фокс, не целясь, врезал со всей силы трандошанину бронированным локтем и оттолкнул его вправо — к узкому проходу между диваном и стеной. Тот отлетел назад и, запнувшись о ножку, рухнул поясницей на тонкий подлокотник. Его спина изогнулась, голова влетела в стену, а ноги взметнулись вверх. Деваронец, которого лишь немного затормозил столик, наклонил голову и с ревом рванул на Фокса. Фокс схватился за рога, входя с противником в клинч. — Гвардеец... мертв, — прошипел деваронец сквозь стиснутые зубы, в лицо Фоксу полетела слюна, в нос ударило несвежее дыхание — смесь перегара и какой-то острой еды. Фокс тяжело дышал, чувствуя, как броня врезается в плечи. Деваронец резко дернулся, вырываясь из захвата, и на этот раз Фокс уже не успел увернуться — один из рогов врезался в грудную пластину. Броня выдержала удар, но на мгновение у Фокса перехватывает дыхание, и ему показалось, будто в него со всего размаху влетел спидер. Деваронец тут же навалился сверху, и все, что сумел сделать Фокс, это подставить бронированную руку ему под подбородок и со всей силы надавить, пытаясь запрокинуть голову противника. Свободной рукой он с силой врезал ему под ребра, но это было все равно, что пинать дюрасталевую плиту. Диван заскользил под их весом и сбил с ног начавшего было вставать трандошанина. Тот опять заваливается на спину, его шея неестественно изогнулась, и он надсадно захрипел. Трандошанин снова попытался подняться, но теперь ему мешали огромная фигура деваронца и Фокс, в пылу драки навалившихся на его ноги. Ножки дивана не выдержали обрушившегося на них груза и подломились, освободив трандошанина из ловушки. Тот слетел с подлокотника и наконец-то оказался на свободе. Фокс, осознав всю безнадежность такого хода, перестал молотить деваронца по ребрам и, быстро поменяв руки, зашарил по полу. Деваронец тем временем добрался до его горла и сдавил так, что Фоксу показалось, будто он попал в какой-то механизм и его сейчас провернет через него, превратив в фарш. Перед глазами поплыли темные пятна, но он уже нащупал острый обломок столика, который со всей силы и вогнал в предплечье деваронца. Кожа у этих инородцев была плотная, но Фокс вложил в удар всю отпущенную ему каминоанцами силу. По обломку и пальцам тут же потекла кровь. Деваронец взревел от боли, но так и не отпустил свою жертву. И тогда Фокс, совершенно как девица, которую завалил на диван пьяный ухажер, со всей силы врезал деваронцу коленом в пах. А потом еще раз. И еще. Одновременно с этим он давил на обломок столика, все глубже входящего в плечо. Деваронец наконец ослабил хватку, и Фокс сбросил его с себя. Фокс бросился вперед, к окну, краем глаза отмечая, как за ним метнулся уже пришедший в себя трандошанин. Он развернулся, готовый принять бой, который, судя по всему, должен был стать последним в его жизни, но тут в дверном проеме мелькнула тень. Брошенный взрывпакет прилепился к стене с тихим щелчком. В ту же секунду, как трандошанин снова замахнулся на него когтистой лапой, Фокса ослепила яркая вспышка. От грохота заложило уши. Он понял, что не успевает увернуться, и приготовился к неизбежному, но трандошанин, неловко взмахнув занесенной для удара рукой, рухнул вперед, повалив на пол и подмяв под себя Фокса. Перед глазами Фокса в ослепительно белом сиянии плыли четко очерченные черные пятна. Сквозь звон в ушах Фоксу показалось, что он слышит надсадный хрип, но он не мог сказать наверняка, кто издает этот звук. Вполне возможно, что и он сам. Тело трандошанина слабо подергивалось. Его огромные желтые глаза с вертикальными зрачками удивленно смотрели на ухо Фокса. В пасти пузырилась кровавая пена. Трандошанин еще дышал, но Фокс с облегчением понял, что это ненадолго. Последним усилием воли он сбросил с себя враз потяжелевшую тушу. Ящер ткнулся мордой в пол и больше уже не шевелился. Вся его спина представляет собой обожженное кровавое месиво. В нос Фоксу ударила вонь дыма, тлеющего пластика и горелого мяса. Он тяжело, опираясь на стену, поднялся на ноги, на автомате вытащил бластер, но сил на то, чтобы его вскинуть, уже не осталось. Если бы третий бандит, кинувший в квартиру бомбу, вздумал сейчас вернуться и пристрелить Фокса, у него бы все получилось в лучшем виде, но тот, к счастью, то ли сбежал, то ли его вынесла ударная волна, и он сейчас валяется на улице в луже собственной крови. Звон в голове не стихал, лицо горело, а в ключицу будто воткнули раскаленный прут и теперь все время его проворачивали. Фокс побрел к дивану и повалился на него. Рядом среди обломков стены ворочался деваронец. Его рот то и дело раскрывался, но за звоном в ушах Фокс не слышал ни слова. Впрочем, ничего нового он бы и не услышал. Фокс поднял бластер, нетвердо прицелился и замер. Деваронец тоже застыл, глядя на него одним оставшимся, налитым кровью и совершенно безумным от боли глазом. Фокс посидел так какое-то время, а потом опустил бластер, деваронец закрыл глаз и обмяк. «А хорошо, что Довин умер, — подумал вдруг Фокс. — Он бы наверняка очень расстроился, увидев весь этот беспорядок. Хотя… если бы он не умер, ничего бы этого и не было». Фоксу казалось, что он забыл что-то важное. Ему что-то надо сделать прямо сейчас, но что… Мысли хаотично метались, от вони и звона в голове его затошнило. И только когда в комнату влетел полицейский дроид-разведчик, Фокс вспомнил, что надо было вызвать гвардию. * * * Когда-то здесь находился «Корусант Металлворкс» — промышленный гигант, поглощавший руду из колониальных миров и выплевывавший ее в виде сплавов. Завод работал день и ночь, насколько, конечно, на этом уровне вообще можно было отличить день от ночи, и его выхлопные стеки выбрасывали в рециркуляционную атмосферу уровня столько взвеси, что фильтрующие мембраны приходилось менять каждые сорок стандартных суток. Потом кто-то в корпоративном совете прогнал цифры через оптимизационную модель и обнаружил, что логистическое плечо до орбитальных верфей съедает изрядную часть маржи. Производство перевели в промышленный пояс — на несколько десятков уровней выше, ближе к стыковочным терминалам. Решение было принято, реализовано, и владельцы почти сразу же забыли о старых цехах. О тех же, кто остался внизу, они не вспоминали и вовсе. Территорию почти сразу же захватили мелкие арендаторы — мастерские по ремонту спидеров, штамповочные цеха, выпускающие детали с допусками, заставившими ужаснуться даже самого прожженного инженера верфи, склады, чье содержимое не вполне соответствовало таможенным декларациям. На них тут же наросла обычная для таких мест инфраструктура — общежития для рабочих, дешевые кафе, бары, гостиницы для кого ни попадя, — и теперь на месте просторных цехов вились узкие кривые улочки, на которые со всех сторон напирали слившиеся в единое целое, похожие на гигантские грибницы пристройки. А потом пришли банды. Первыми были парни из «Гула глубин», которых остальные называли просто «Рельсами». Они начинали как обычная шушера: угоняли дешевые спидеры, отчаянно дрались за клочки территории у вентиляционных шахт, воровали из карманов зазевавшихся рабочих жалкие кредиты. Но постепенно они поднялись, переключились на рэкет и контрабанду и теперь контролировали часть подземных транспортных тоннелей ниже 1313 уровня и, по слухам, не гнушались работорговлей. Говорили, что «Рельсы» спускались туда, куда никому другому не было ходу — на подземные уровни Корусанта, где стены покрыты надписями на древнем, никому уже не известном языке, и если приложить к ним ухо, то можно услышать голоса тех, кого миллионы лет назад замуровали здесь, принеся в жертву, чтобы стены великого города стояли вечно. Но «Рельсы» якобы могли слушать эти голоса, а те в благодарность за то, что хоть кто-то решился их выслушать, делились с ними полезной информацией. А еще говорили, что у «Рельсов» где-то в недрах города, где сбоят все датчики, а простые компасы начинают крутиться как сумасшедшие, есть секретная платформа, на которую они отвозят тех, кто перешел им дорогу. Там бедолгу сажали в старый поезд, двери с лязгом закрывались, состав трогался — и с этого момента несчастный был обречен вечно кружить по подземным тоннелям. Иногда кто-то даже видел в проносящемся мимо поезде бледные тени и клялся потом, что столкнулся с проклятым поездом и его призрачными обитателями. Конечно, в галактике было много чудес, но в данном конкретном случае велика была вероятность того, что эти слухи распространял глава банды — Дрекс Громоход, существо чрезвычайно жестокое и, как это часто бывает, склонное к сентиментальности и поэтичности. Вслед за ними пришли «Стальные кулаки», тоже положившие глаз на эту территорию, а потом подтянулись и другие банды. Район горел несколько раз. Перестрелки оставляли в хлипких стенах сараев, которые здесь считались домами, бреши, но их никто даже особо не трудился заделывать. Взрывы обрушивали перекрытия, и обломки так и лежали там, где упали, постепенно становясь частью нового ландшафта. Те, у кого были деньги, в конце концов не выдержали и поднялись выше. Остались две категории: те, кому некуда идти, и те, кому здесь было, как ни странно, хорошо. На официальных картах этот район все еще значился как Индустриальный сектор 13-Дельта. Правда, в навигационных базах данных сектор давно уже был подсвечен красным — цветом, который в зависимости от контекста означал либо «повышенный риск», либо «мы тут ни за что не отвечаем, суетесь на свой страх и риск». Местные использовали название проще и точнее — Дельта-Шлак. С тех пор прошло уже много лет, но Дельта-Шлак по-прежнему занимал целый сектор подгорода, превратившись в исполинский узел коммуникаций, вросший в основание мегаструктуры. Его цеха превратились в каньоны, змеящиеся между пермакритовыми опорами: перекрытия, переходы и подвесные галереи уходили на сотни метров вверх. Здесь, в чреве старого города, сложилась своя вселенная — тесная, душная, пропитанная запахами ржавчины, машинного масла и перегретых кабелей. Жилые ячейки лепились к стенам цехов, цеплялись за несущие балки и эстакады, свисали на тросах, будто осиные гнезда. Одни устроены прямо в пермакритовых основаниях, с зарешеченными окнами-щелями; другие — сколочены из гофрированного металла и композитных панелей. Между ними висели растяжки с рекламой, часть которой уже безнадежно устарела, пучки проводов, самодельные сушилки с одеждой. Большинство лифтов тут перестало работать много десятков лет назад, и шахты постепенно завалило мусором. Лестничные пролеты частично обрушились — где от взрывов, где от коррозии. По подвесным мостам и скобам, устроенным с хаотичной логикой, присущей не инженерам и архитекторам, а самой жизни, карабкались разумные — выше, ниже, вдоль бесконечных рядов труб и вентиляционных шахт. Где-то все еще надсадно гудели старые конвейеры, лязгали грузовые платформы и ритмично стучал компрессор. В центре одного из цехов раскинулась рыночная площадь: палатки с барахлом, ларьки с едой, в большинстве своем искусственной, груды металлолома, в которых так хорошо было прятать краденое. Вокруг толклись мелкие барыги, контрабандисты и сутенеры, активно предлагавшие свой дешевый, унылый товар. Между их ногами шныряли чумазые дети, отличавшиеся от взрослых лишь ростом да физическими возможностями. Над всей этой толкотней в бескрайней вышине мерцали похожие на звездные скопления огни верхних уровней подгорода. Между жилыми блоками располагалась паутина технических построек — слой, который в любом городском организме обычно скрыт от глаз, но здесь, после десятилетий запустения, вышел на поверхность, как обнажившаяся в результате гниения кость. Трансформаторные будки, насосные станции, вентиляционные шахты, тоннели теплотрасс — достаточно широкие, чтобы в них мог протиснуться взрослый разумный. В трансформаторных будках жили нищие. В насосных станциях работали наркоторговцы — близость к коммуникационным узлам обеспечивала множество путей отхода. Вентиляционные шахты вели к подвалам, где кто-то оборудовал лабораторию, или склад оружия, или и то и другое. Экосистема была устойчивой в том смысле, в каком устойчива любая система, достигшая дна: падать дальше было некуда. Главное правило успешного существования в Дельта-Шлаке было чрезвычайно простым и вместе с тем максимально рабочим: не отсвечивать. Местные банды контролировали территорию, но одиночки их особо не интересовали, при условии, конечно, что эти одиночки не пытались наложить лапу на их имущество и не собирались играть в героев. Полиция сюда не заходила. Гвардия — еще не добралась. Молотобой оценил Дельта-Шлак за пару часов. Все здесь буквально дышало опасностью: запутанные, словно в головоломке, переходы, провалы между уровнями, ниши в стенах и хаотичные завалы. Тут, пожалуй, не было ни одного места, откуда территория просматривалась бы хоть метров на десять — всюду слепые зоны, где мог прятаться кто угодно. Гул труб, вой вентиляции, ритмичный лязг где-то в глубине сливались в монотонный, неумолчный шум, способный заглушить любой выстрел. В одном из блоков он нашел квартиру — вход зиял чернотой примерно на уровне второго этажа, зажатый между гигантскими колоннами, поддерживающими структуру и враставшими в верхний уровень. Подъезд здесь заменяла система внешних лестниц, сваренных из кусков арматуры. Крошечное, похожее на бойницу окошко, вырезанное прямо в толще плиты. Квартира была так хороша, что он какое-то время постоял внизу, любуясь находкой. Дверь была выбита, но коробка цела. В тот же день он вернулся сюда и врезал новый замок. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь далеким призрачным гулом. Пыль лежала толстым слоем: на продавленном диване, на превратившемся в бесформенную кучу синтипона кресле, на груде тряпья в углу. На кухне — ржавая раковина. Вода пошла не сразу: пришлось долго крутить вентиль, а потом еще ждать, когда бурая жижа сменится чем-то условно прозрачным. В закутке мерцал экран древнего сонника, должно быть, помнившего еще гиперпространственную войну. Молотобой потыкал в экран и с удивлением понял, что сонник работает. По меркам Дельта-Шлака это были почти роскошные апартаменты. Правда, пол здесь украшали странного вида пятна, уже порядком поблекшие, но все равно отчетливо видневшиеся из-под слоя пыли, а на стенах виднелись подпалины и пробоины, но это все были сущие мелочи. Молотобой был не в том положении, чтобы придираться к подаркам судьбы. В еще один армейский ящик он сложил необходимый минимум: пайки на две недели — достаточно калорий, чтобы держать тело в тонусе; воду в герметичных бутылях; свою собственную, собранную не по стандарту аптечку: коагулянты, антишок, стимулятор, небольшой набор для полевой хирургии. Врач из него был так себе, но он здраво рассудил, что все в этой жизни — вопрос мотивации. Покрутившись по квартире, он не нашел ничего лучше, чем спрятать ящик в вентиляцию, решетка которой находилась над кухонным уголком. Вначале он заглянул туда и посветил фонариком, желая убедиться, что ящик не выскочит у соседей, но глухая труба где-то через метр изгибалась и уходила куда-то в недра блока. Когда он уже ставил решетку обратно, оттуда ощутимо потянуло палочками смерти, как будто кто-то курил, сидя прямо у него над головой. Он снова заглянул в трубу, залез в нее насколько можно глубоко, но там, естественно, никого не было. Выйдя из квартиры Миры, Молотобой аккуратно закрыл за собой дверь и, удостоверившись, что замок защелкнулся, отправился искать спидер забрака. Машина обнаружилась рядом с домом — спортивная, относительно дешевая модель — такие выбирают те, у кого эго намного больше, чем кредитов на счету. Он сел в кабину, запустил двигатель и неспешно двинулся вниз по спиральной трассе. Он был внимателен и осторожен, думал исключительно о том, что видел вокруг, но когда добрался до места, спрятал спидер в узком переулке, разделявшем блоки, и поднялся в квартиру, ему показалось, что он очутился здесь словно по волшебству — дорога до Дельта-Шлака выпала из памяти, превратившись в набор отрывочных образов. Молотбой был практически уверен, что дверь в квартиру снова вынесли, но замок оказался целым. Вообще, судя по слою темной пыли, присыпавшей ступени, за это все это время сюда никто, кроме него, не поднимался. Он зашел внутрь, бросил ящик на кресло, а сам повалился на диван и уставился в потолок. Квартиру освещал только слабый свет с улицы — белесый, мерцающий, с трудом пробивающийся сквозь грязное стекло. Он полежал какое-то время, рассматривая разводы на потолке и то, как вокруг них пляшут густые тени, и понял, что сегодня точно не заснет. Когда Молотобой в следующий раз открыл глаза, ему показалось, что прошло всего несколько минут. Он взял планшет и долго пялился на экран, не понимая, сколько сейчас на самом деле времени: по всему выходило, что он проспал больше десяти часов. Он нехотя поднялся, побрел на кухню и медленно сжевал белковый батончик, запивая водой из бутылки. Вернувшись обратно на диван, он пересмотрел новостную ленту, но в ней не было ни слова об АрмиМеде. Это, конечно, ничего не значило — новости сменялись быстро, особенно сейчас, когда сепаратисты теснили Республику сразу в нескольких секторах. Он прижал планшет к груди и поразмышлял какое-то время о том, что ему теперь делать. Мысли — четкие, быстрые и короткие, какие всегда приходили в голову во время боя, — кружились вокруг одной центральной идеи, которая за последние часы, похоже, буквально вросла в его нутро: пристрелить Ксирусса, а потом найти того поганого иторианца и пристрелить еще и его. Но иторианец мог быть где угодно, галактика ведь большая, и у Молотобоя не было никакой гарантии того, что этот молотоголовый ублюдок отправился на Корусант. А вот Ксирусс был рядом, как говорится, только руку протяни. Вообще он чувствовал себя странно. Похоже, смерть Ниша и Миры не особо-то его и расстроила. Он был аккуратен, собран, его мысли не разбегались, а наоборот, концентрировались на здесь и сейчас. А то, что он не запомнил, как добрался сюда, то, что заснул, даже толком не проверив дверь… Наверное, просто устал. Молотобой снова уставился в окно, мерцание бледных огней завораживало, его опять начало клонить в сон… В вентиляции что-то зашуршало и загрохотало, и он вскинулся, порадовавшись тому, что ни один гранитный слизень за все эти месяцы так и не добрался до его ящика с припасами. Он вышел из квартиры и постоял немного на лестнице, осматриваясь. В голову вдруг пришла мысль: «Это хорошее место, так почему же оно все еще пустое?» Впрочем, ответ мог крыться в том, что количество обитателей здешнего района здорово сократилось после последней гангстерской войны, гремевшей на уровнях повыше. Но пыли здесь было уже несколько лет, а война закончилась недавно… Он покачал головой, решив подумать об этом позже, вывел спидер из укрытия и поехал к госпиталю. Молотобой не рассчитывал на многое, думал просто покрутиться вокруг, присмотреться… Поэтому когда на подъезде он увидел викваев Ка’Зирра, то сначала не поверил своим глазам. Удача, которой грех не воспользоваться. Он пристроился в ближайшем парковочном кармане и стал ждать. Рядом пролетел дроид-патрульный, но Молотобой сделал вид, что устало протирает глаза, и тот, к счастью, проплыл мимо. Вскоре один из викваев нырнул в толпу и вскоре вернулся с какой-то истерящей бабой в халате доктора, которая показалась Молотобою знакомой. Точно, это же старшая отделения, в котором они лежали, у нее еще было совершенно дурацкое имя, прямиком из голодрам: Лора, Лера, Лира… Неважно. Важно то, что она, похоже, тоже работала на Ксирусса. Молотобой подождал, когда спидер викваев тронется с места, и пристроился следом.