Глава 15

Спидер Молотобоя скользил над ржавой равниной, как рыба над илистым дном, огни были выключены, его могло бы выдать только низкое гудение гравитационных подушек, но оно тонуло в завываниях ветра. Все это время он держался примерно в клике позади, чуть левее, чтобы не попасть в зеркала заднего вида, если у тех двоих вообще хватило ума их настроить. В присутствии ума у викваев Ксирусса он, честно говоря, сомневался, но осторожность никогда не помешает. Огни их спидера плясали впереди, два красных хищных глаза, уводящих его все глубже в недра подгорода. Когда спидер викваев вильнул и свернул к старой шахте общественного лифта, пронзающей насквозь десятки уровней, Молотобой сбросил тягу чуть ли не до нуля. Он проехал по инерции еще метров двести, скользнул над разделяющим две погрузочные площадки провалом и бесшумно нырнул за штабель старых контейнеров, наваленных здесь хатты знают когда, проржавевших чуть ли не насквозь, заросших какой-то лишайниковой дрянью. Но химией от них до сих пор воняло так, что щипало в горле. Он заглушил двигатель и несколько секунд посидел, вслушиваясь в тишину. Сердце билось ровно. Он снова был здесь и сейчас, и мысли его, четкие и ясные, выскакивали в голове одна за другой в строгом, лишенном даже намека на хаос порядке. Молотобой бесшумно открыл дверцу и выбрался наружу. Вокруг не было ни души, только в нише напротив возилась стайка коркритов, обгладывавших какую-то тушу. Они вскинулись при появлении Молотобоя, на него уставилось несколько пар ярко-красных внимательных глаз. Впрочем, твари быстро поняли, что человек не претендует на их добычу, и вернулись к своим делам. Спидер викваев стоял метрах в ста, почти у самого края окружающего шахту провала, уходящего куда-то в недра планеты. Это была огромная черная дыра в земле, обнесенная погнутыми, ржавыми, местами уже обвалившимися леерами, откуда тянуло сыростью и чем-то еще, металлическим и холодным. Идеальное место, чтобы спрятать тело. Или сотню тел. Молотобой довольно усмехнулся про себя: Ксируссу придется постараться, чтобы найти останки этих ди’кутов. С этого места вся площадка была перед ним как на ладони. Два виквая в одинаковых дешевых, изображающих кожаные куртках уже выбрались из спидера, и теперь один из них вытаскивал отчаянно упирающуюся и дико визжащую женщину. Возился он недолго: схватил ее за грудки и одним мощным рывком выдернул наружу, при этом хорошенько приложив головой о крышу. Молотобой инстинктивно поморщился. Женщина вывалилась наружу, тут же запнулась и начала падать вперед, но виквай дернул ее вверх, не давая упасть. Второй — тот, что поменьше, — огляделся, достал из-за пазухи бластер, повертел его в руках, а потом сунул обратно и что-то сказал приятелю. Молотобой прижался спиной к гофрированному металлу, неожиданно теплому, и смотрел на викваев, наслаждаясь моментом — чакаары даже не подозревали, что он был рядом, смотрел на них из тени, что их жизни были в его руках. Вот они удивятся… Ощущение власти было упоительным. Он медленно обвел взглядом площадку. Спидер, провал вокруг шахты, чуть в стороне, метрах в двадцати от них, темный зев вентиляции — старая труба, уходящая куда-то в толщу уровня, достаточно широкая, чтобы пролез человек, пусть и согнувшись, но до нее они точно добраться не успеют. Второй виквай снова что-то сказал здоровяку-напарнику, кивнув на женщину. Тот ответил. Женщина взвизгнула и забилась в его руках, но тот дернул ее на себя, а потом шагнул за спину, схватил одной рукой за шею, а второй принялся мять грудь. Она отчаянно дернулась, но он только сильнее сжал руку, запрокидывая ей голову. Молотобой усмехнулся: тупые викваи с их тупыми желаниями всегда все портят сами себе. Ветер донес до него хриплый смех тощего виквая и всхлипы женщины. Молотобой шагнул вперед, пересекая пространство между укрытием и спидером, и его тень, вытягиваясь, скользнула следом. Синяя вспышка бластера полоснула по глазам, и в то же самое мгновение заряд вошел здоровяку точно в лоб. Виквай рухнул на спину, не успев даже моргнуть. На мгновение повисла тишина. Второй удивленно уставился на ноги напарника, открыл было рот, но так ничего и не сказал, а просто рванул в сторону и почти сразу же нырнул в темноту между грудами металлолома. Молотобой слышал, как он запнулся обо что-то, сдавленно выругался и зашаркал дальше. Молотобой рванул следом. Громила бежал шумно — топал, дышал со свистом, то и дело чем-то гремел. Он был безнадежен, и Молотобой, собиравшийся в конце концов его прикончить, даже оказывал Ксируссу определенного рода услугу — иметь таких подручных для человека его уровня было просто унизительно. Молотобой настиг виквая у какого-то люка, в который ди’кут собирался протиснуться. Тот уже занес ногу над провалом, когда ему в бедро прилетел заряд. Громила истошно завопил, и откуда-то с нижних уровней что-то тут же завыло ему в ответ. Он рухнул лицом в пыль, схватился за обугленную рану и забился, отчаянно всхлипывая и ругаясь. Молотобой медленно подошел. Остановился над скулящим в пыли викваем, в свете далеких огней его изуродованное шрамом лицо казалось злым и насмешливым одновременно. — Ты кто?.. — прохрипел громила, глядя на него снизу вверх. В его глазах плескались боль пополам с ужасом. — Что тебе надо? Молотобой нагнулся, ловко вытянул у него из-за пазухи бластер, а потом схватил громилу за ворот куртки и поволок обратно к свету. Тот истошно выл, брыкался здоровой ногой, цеплялся за руку, но Молотобой упрямо тащил его вперед, как тащат набитый чем-то под завязку мешок. Доктора на месте уже не было. Что ж, было бы странно, если бы она осталась и дождалась его. Ну и хатт с ней. Молотобой швырнул громилу на землю рядом с трупом его напарника. Виквай приложился затылком о плиту, хрипло выдохнул и на несколько мгновений затих. Молотобой обошел его и пнул в раненное бедро, тот сразу же дернулся с криком, приходя в себя. — Ксирусс, — сказал Молотобой, садясь на корточки рядом. Голос его звучал ровно, будто он вел светскую беседу. — Расскажи мне про Ксирусса. Я бы очень хотел с ним встретиться. Как мне это сделать? — Я... какой Ксирусс? — залепетал громила. — Ты охренел?! Я работаю с Ка Зиром. Он тебя найдет… Он тебе… Молотобой внимательно слушал перечисление угроз и поражался тому, насколько же викваи неизобретательны. Он и сам был практически лишен фантазии, предпочитал простые и действенные решения, но в случае этого тупицы гадал, способен ли тот в принципе сложить предложения длиннее, чем из пяти слов. — Что тебе надо было от бабы? — спросил Молотобой, когда виквай наконец выдохся. — Иди на хер! Молотобой согласно кивнул. Пошарил в куртке виквая, удивленно пожал плечами, встал и точно так же обыскал тело убитого. У того в кармане обнаружился нож. Довольно кивнув, он вернулся к притихшему громиле. — Куда ты сказал мне пойти? — Он навис над ним, поигрывая ножом. Тот злобно засопел, но на этот раз у него хватило ума промолчать. — Хорошо, — кивнул Молотобой. — Что вам нужно было от бабы? — Ничего… ничего не нужно, — прохрипел виквай. Молотобой снова кивнул. А потом резко подался вперед, придавливая его коленом к плите, и схватил за ухо. Нож метнулся коротко, почти без замаха. Хрящ поддался с тихим хрустом, ухо осталось у Молотобоя в пальцах, и виквай захлебнулся криком, забился под коленом, пытаясь зажать рану рукой. Подождав, когда крик перейдет в захлебывающийся вой, Молотобой отбросил ухо в сторону и посмотрел в обезумевшие от боли и страха глаза. — Ничего… ничего мы от нее не хотели! Я не хотел! Я не знаю! Он знал, он говорил с Ка Зиром… Он велел вальнуть ее! Я тут вообще ни при чем, я не знал, что это твоя баба! «Твою мать!» — выругался про себя Молотобой. Естественно, выбирая между двумя викваями, он с его удачей выбрал самого никчемного и тупого. В душе поднялась волна злости. Он все так же пристально смотрел на виквая, но, видно, в его лице что-то изменилось, потому что тот затих и с ужасом уставился на него в ответ. — А если ты хорошенько подумаешь?.. Это была отчаянная попытка и глупое предложение, Молотобой это понимал, но ему уж очень не хотелось сдаваться так просто. — Подумаю?! Что я подумаю?! Я не знаю… Я ее первый раз вижу вообще! Я и Ка Зира-то пару раз видел… Я тут вообще ни при чем! — Я так и подумал, — вздохнул Молотобой, встал, схватил виквая за шкирку и потащил к яме, опоясывающей лифтовую шахту. На этот раз громиле хватило сообразительности, чтобы сразу все понять, и он дико взвыл и забился так, что Молотобою пришлось остановиться и половчее перехватить его. Он подтащил его к краю и бросил на плиту, на этот раз уже специально постаравшись приложить головой о пермакрит. Но теперь виквай не затих, а наоборот, попытался отползти. Молотобой обошел его и подхватил под ноги. Ему чуть не прилетело в зубы, он увернулся в последний момент, но ботинок виквая все-таки проехался ему по подбородку. Пальцы громилы отчаянно скребли по гладкой плите, он выл, сыпал проклятиями и извивался. Молотобой поднажал, и громила съехал вниз. Над краем платформы мелькнули ноги. Его дикий, полный звериного страха вопль эхом разнесся по провалу. Молотобой подошел к краю и посмотрел вниз, желая удостовериться, что ди’кут не зацепился за какую-нибудь торчащую арматуру и не уползает сейчас на технический этаж по подвернувшейся ему на пути плите, но виквая уже не было видно, и даже крик его затих. Внизу клубилась тьма. Молотобой постоял еще немного, но так и не услышал звука удара. В конце концов он кивнул сам себе и вернулся к спидеру викваев. Но и там он не нашел ничего интересного: в бардачке валялись несколько палочек смерти, какие-то таблетки, пара дешевых колец, чей-то клык на усеянном бусинами шнурке, голожурнал с раскинувшейся в откровенной позе голой твилечкой… Между сиденьями обнаружились три энергоячейки для бластеров — две пустые, одна наполовину полная, и несколько световых стержней, без которых в подгород и спускаться-то не стоило. Улов был небогатый, но и рассчитывать на что-то другое было глупо. Молотобой еще раз обшарил карманы убитого виквая и нашел комлинк. Самым последним оказался номер Ка Зира. В голове мелькнула шальная мысль поприветствовать ублюдка, но Молотобой тут же отбросил ее как начисто лишенную смысла. Он прокрутил запись вызовов, но номера Ксирусса, во всяком случае известного ему, тут не было. Он сунул комлинк викваю обратно в карман, тяжело вздохнул и потащил его к краю ямы: пусть Ксирусс полазает по уровням в поисках своих головорезов. Хотя, конечно, вряд ли он будет так уж себя утруждать… Когда Молотобой вернулся к своему спидеру, он был почти уверен, что найдет там докторшу. «Вот она, наверное, расстроилась, когда не смогла его завести», — усмехнулся он про себя и сжал в кармане ключи. Но докторши там не было. Ее вообще нигде не было видно. Молотобой заглянул за контейнеры, в угол, где недавно пировали коркриты. Те, вспугнутые шумом, уже разбежались. Прошел вперед и остановился перед провалом, разделявшим две площадки. Похоже, их соединял автоматический мост, но сейчас он был задвинут, Молотобой видел его конец, выступающий из противоположной плиты. Он посмотрел вниз… Вряд ли доктор смогла бы выбраться с этой стороны, даже ему без грейферного крюка было бы это сделать непросто, и он бы здорово рисковал. Он вернулся к спидеру и постоял какое-то время, раздумывая над тем, зачем она ему вообще нужна. Может, попытаться выманить на нее Ксирусса? Похоже, она здорово его расстроила. Да, неплохой ход, особенно если учесть, что других вариантов у него пока не было. Он вернулся обратно и осмотрелся, размышляя о том, куда она могла деться. Взгляд упал на вытяжку вентиляции, темнеющую в противоположном конце площадки. — Только не сверни себе там шею, — пробормотал Молотобой и полез в трубу. Проход вел вниз, в сырую, холодную тьму, пахнущую ржавчиной, пометом и чем-то еще, химическим и едким. Бледный свет стержня выхватил из темноты мокрые, покрытые слизью стены. Он спрыгнул на пол, и под подошвами ботинок противно хлюпнула какая-то густая, воняющая маслом и тухлятиной жижа. Молотобой постоял, прислушиваясь, и в какой-то момент ему показалось, что где-то слева раздается надсадное дыхание. — Доктор, — позвал Молотобой негромко, и его голос эхом разнесся по трубе, уходя вглубь, — я понимаю, вы сейчас мне не верите, но если вы останетесь там, то долго не протянете. Выходите, обещаю, я не причиню вам вреда. Я просто хочу поговорить. Тишина. Ну что ж… Вряд ли стоило удивляться такой несговорчивости. Он бы и сам не вышел на таких условиях. Молотобой выключил стержень и затаился. Ни звука. Через несколько минут он со всей силы саданул ногой по идущей вдоль стены трубе, по туннелю разнесся гулкий звук, и теперь он был почти уверен, что услышал слабый всхлип. Он осторожно пошел на звук, почти не отрывая ноги от пола и прощупывая дорогу впереди. Шагов через тридцать он почувствовал слабое дуновение откуда-то сбоку, резко включил стержень и быстро осмотрелся. Воздух струился из перекрытого решеткой прохода слева от него. Впереди туннель расширялся и раздваивался. Один из ходов вел вверх, а другой — вниз. Самое время сделать еще один неправильный выбор. Он снова выключил стержень и осторожно пошел вперед. Где-то в чреве клубящейся перед ним темноты, похоже, в туннеле, идущем вниз, он услышал слабый плеск. «Вряд ли она полезла в воду», — подумал он, но потом все-таки подобрался к туннелю и резко включил стержень. Он сам чуть не заорал, увидев метрах в трехстах от себя женскую фигуру. Доктор вскрикнула и метнулась в глубь, туда, где журчала вода. — Стой, идиотка! — заорал он и припустил следом. Он нагнал бы ее в два счета, но вдруг она остановилась, покачнувшись, и исчезла. — Да твою же хатта мать! — прорычал Молотобой и уже через мгновение стоял на краю провала, на дне которого с плеском бежала вода. Он на мгновение прикрыл глаза, а потом глянул вниз, заранее представляя, что там увидит, и смиряясь с неизбежным. Но доктор обнаружилась практически у его ног. Она скорчилась на старой технической площадке, когда-то бывшей частью ведущей вниз лестницы. Это был старый, уже изрядно проржавевший металлический лист, положенный на такие же траченные временем балки. Внизу, метрах в четырех под ней, бурлила вода, из которой торчали обломки арматуры и зазубренные по краям металлические листы — все, что осталось от лестницы, рухнувшей вниз годы назад. Площадка качнулась, жалобно скрипнув. — Не двигайся, — велел Молотобой. — Даже не дыши. Поняла? Но она конечно же не поняла и попыталась отползти. Площадка качнулась сильнее, заскрипела, ржавый металл застонал под ее весом. — Я сказал: не двигаться! Он положил рядом стержень, лег на живот свесился и зашарил рукой, пытаясь ухватить докторшу. Та прижалась к стене, по ее призрачно бледному в свете стержня лицу катились слезы, но она не произносила ни звука, только тяжело дышала. Взгляд ее был совершенно безумным, ни единой мысли. — Дай руку, — велел Молотобой и еще чуть подался вперед. Она отползла глубже, к дальнему краю площадки, все так же вжимаясь в стену. Железный лист качнулся сильнее, один из углов просел. — Дай руку, сука! — рявкнул Молотобой. — Сейчас рухнет. Она все так же смотрела на него, не произнося ни слова. Молотобой, ругаясь про себя на чем свет стоит, подался еще немного вперед, опасно свесившись вниз. — Послушай меня, — заговорил он тихо и быстро, — сейчас эта херня рухнет. Ты упадешь прямо на арматуру. Если не убьешься сразу, будешь умирать час, может, два. Вода тут точно холодная, кровь будет вытекать медленно. Ты же доктор, ты сама это понимаешь. Ее взгляд метнулся вниз, но сразу же вернулся к нему. Она мелко задрожала и чуть отползла от края, но этого Молотобою хватило. Он изловчился и ухватил ее за халат. Доктор надрывно завыла и забилась в хватке, вцепилась в его руку, пытаясь разжать пальцы, и это была ее большая ошибка. Он перехватил ее за руку и потянул на себя. Сопротивлялась она отчаянно, и, естественно, ее дрыганья окончательно расшатали площадку, которая со скрипом просела еще сильнее, а потом рухнула в воду. Молотобой, который уже успел отползти назад, подтянув ее к краю, чуть сам не полетел вниз. Доктор надрывно заорала. — Тупая банта, — выдохнул он. — Только дернись, я тебе голову оторву. Собравшись с силами, он, опершись на свободную руку, поднялся на колени и потащил ее на себя, перехватил за шиворот и наконец вытянул из провала. Она лежала на полу, тихонько подвывала и прижимала к себе правую руку, которая висела плетью. Молотобой стоял над ней тяжело дыша. Желание от души пнуть ее было почти неодолимым, но он усилием воли взял себя в руки, напомнив себе, что она не виквай и не тупой блестяшка, криво бросивший боевую гранату. Он несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, посмотрел на воющую у его ног докторшу, на провал, потом снова на нее… — Пошли, — велел он, как можно аккуратнее поднимая ее на ноги. — Приглашаю тебя к себе на ужин. И не вздумай отказываться, это разобьет мне сердце. Он ожидал, что она будет сопротивляться, но, похоже, доктор выработала свой лимит и теперь покорно побрела за ним, еле-еле переставляя ноги. Молотобой хорошо представлял себе, какие картины рисуются сейчас в ее воображении, наверное, ему следовало как-то успокоить ее, но в голове вертелись либо грубости, либо идиотские штуки, одна глупее другой, поэтому он решил просто помолчать. Молотобой подтолкнул доктора вперед, в тесный зев вытяжки, и сам втиснулся следом, пригибаясь под низким сводом. Здесь было душно, воздух стоял неподвижный, тяжелый, кисло пахнущий ржавчиной и старой пылью. Он положил руку ей на шею, наклоняя голову и легонько толкая вперед, и она слабо дернулась, издав похожий на писк звук. Почти сразу же она споткнулась обо что-то и обязательно завалилась бы вперед, если бы он не успел ухватить ее за пояс халата. Пояс порвался, но доктор удержалась на ногах. Молотобой раздраженно выдохнул, в очередной раз задавшись вопросом: зачем она ему вообще сдалась? В вытяжке царила кромешная тьма, но впереди маячил слабый свет старой погрузочной площадки. Молотобой шел почти на ощупь, направляя доктора, и она покорно брела вперед, сдавленно всхлипывая всякий раз, как больная рука задевала стены. Он снова подтолкнул ее, теперь уже настойчивее, но быстрее идти она не стала. Когда они наконец выбрались, Молотобой разглядел на ее лице огромный синяк: в неверном свете он казался почти черным, расползался по всей скуле, спускался на щеку и уходил к виску. Скула и область под глазом заметно припухли, из-за чего казалось, что щека вот-вот лопнет. Глаз заплыл настолько, что превратился в узкую щелку. — Садись, — велел он, дотащив доктора до своего спидера, и чуть ли не силой впихнул ее на пассажирское сиденье. Она не сопротивлялась, но и не помогала. Все ее тело словно оцепенело. С одной стороны, это было хорошо — не будет дергаться. С другой — плохо: ее везде нужно таскать на себе, и непонятно, в какой момент она решит наконец сорваться и выкинуть какую-нибудь глупость. Молотобой обошел спидер, забрался на водительское место и пару секунд смотрел на нее. Рука висела плетью, пальцы побелели, плечо распухло так, что ткань халата натянулась. — Руку надо вправить, — сказал он буднично, словно предлагал выпить кофе. Она даже не пошевелилась. Взгляд остался пустым, устремленным сквозь лобовое стекло в темноту. — Эй… — он щелкнул пальцами перед ее лицом, — доктор… Она медленно моргнула и перевела на него мутный взгляд. — Сейчас я вправлю тебе плечо, — раздельно проговорил он. — Ты меня слышишь? Она молчала и только плакала не переставая. — Ну ладно. Сиди смирно и постарайся расслабиться. Чем сильнее ты будешь напрягаться, тем больнее будет. Поняла? И кому он все это говорил? Молотобой выбрался из спидера, обошел его и открыл пассажирскую дверцу. Присел на корточки рядом, осмотрел плечо. Потом одной рукой взялся за ее запястье, другой прижал локтевой сустав и медленно, без рывков начал поворачивать руку наружу, одновременно отводя ее от корпуса. Доктор всхлипнула, но даже не попыталась вырваться. — Потерпи, — негромко сказал Молотобой. — Сейчас... Он резко довернул руку, одновременно надавив большим пальцем на головку плечевой кости. В плече что-то щелкнуло — звук был тихим и неприятным, доктор коротко вскрикнула и обмякла, сползая по сиденью. На лбу тут же выступила испарина, губы побелели, и она задышала быстро и поверхностно. — Все, — сказал Молотобой, захлопывая дверцу. — Потом доделаю. Главное — сиди смирно и не дергай рукой. Он вернулся на водительское место, завел двигатель. Спидер плавно поднялся над землей и скользнул вперед, в темноту подгорода. Доктор молчала. Только мелко дрожала и прижимала к себе руку. Молотобой покосился на нее. — Может, воды? Она снова не ответила. Он и не ждал. Обратная дорога оказалась длинной, и за это время ей дважды становилось плохо. Первый раз почти сразу, как они выехали на ведущую вниз спиральную магистраль. Молотобой, ругаясь так, будто бранил не ее лично, а весь сектор скопом, вырулил из общего потока, втиснул спидер в карман между жилыми ячейками и каким-то бесконечным складом, а потом ждал, когда ее наконец-то отпустит, удерживая за здоровую руку, чтобы она не вывалилась из спидера. Второй раз ему пришлось остановиться всего в нескольких улицах от укрытия. Когда они добрались до места, он уже был изрядно вымотан и зол на все подряд: на шабла Ксирусса, на этих чакааров викваев, на дуру докторшу, которую теперь придется таскать с собой, а заодно и на себя. Особенно на себя — за то, что опять обдурил сам себя и выдал слабость за расчет. «Даже не думай, — приказал он себе, пока волок ее по лестнице. — Даже не начинай. Не вздумай ее жалеть, не ввязывайся в это. Будь ты уже умнее, ди’кут!» — Располагайся, — бросил он через плечо, втолкнув ее в квартиру, и пошел в кухонный закуток за водой и аптечкой. Когда Молотобой вернулся, то даже не сразу увидел ее. Он думал, что доктор так и останется стоять в дверях, но нет, она перебралась в кучу тряпья под окном, которое он так и не удосужился убрать, и свернулась там калачиком, привалившись к стене, и баюкала руку, как будто уговаривала ее не болеть. — Я смотрю, ты обживаешься, — хмыкнул он и похлопал по дивану. — Давай иди сюда. И сразу же понял, что сама она, скорее всего, не поднимется. Молотобой подошел и осторожно потянул ее за здоровую руку, помогая встать. Она последовала за ним без возражений. Он усадил ее на диван и попытался расстегнуть блузку, но она вдруг с неожиданной силой сжала застежку, опустила голову и тихо забормотала: — Пожалуйста… не надо… пожалуйста… — Что «не надо»? Мне куда пластырь лепить? — Молотобой покрутил перед ее лицом бакта-пластырем. — На твои тряпки? Или на лоб, чтоб мозги немного вправились? И потом, — он криво усмехнулся, — думаешь, если мне приспичит, твое «не надо» меня остановит? Сильно оно тебе с дружками-викваями помогло? Она так и сидела, тупо уставившись в пол и что есть сил вцепившись в блузку, и Молотобой понял, что ему это все до хатта надоело. Если бы она была бойцом, он бы наорал на нее как следует, может, даже отвесил бы приводящую в чувства зуботычину, но к ней эти, безусловно, действенные в полевых условиях методы были вряд ли применимы. Он выругался сквозь зубы, бросил перед ней пластырь, поставил бутылку воды и пошел в кресло. Там он включил датапад и уткнулся в него, время от времени посматривая на диван. Доктор по-прежнему не шевелилась, и он уже начал бояться, как бы она не рехнулась по-настоящему. И что ему тогда с ней делать? Он попытался представить, как бы стал успокаивать Миру, но та была веселой, не истерила понапрасну, и на все вызовы судьбы отвечала ехидством и руганью. За все время знакомства они и поцапались-то всего пару раз, не больше, и всякий раз потом бурно мирились, но сейчас и этот способ был нерабочим. Когда он в очередной раз бросил на доктора взгляд, то увидел, что она, бледная до синевы, завалилась на бок, и лежит с закрытыми глазами. Молотобой выругался сквозь зубы, подошел, пощупал пульс на шее — слабый, но ровный — и насколько мог легко похлопал ее по щекам, потом чуть сильнее. Никакой реакции. Тогда он задрал ей ноги, и через минуту она мелко вздохнула, шевельнулась, но глаза так и не открыла. Хлопнул еще раз, уже без всякой деликатности. Доктор поморщилась, простонала что-то неразборчивое и наконец-то пришла в себя. Он усадил ее поудобнее и снова потянулся к блузке. На этот раз она не мешала. Когда он содрал рукав, то обнаружил, что на боку у нее расплывается багрово-синюшное пятно, будто под кожей разлили темные чернила. — А это что? — спросил он, особо не рассчитывая на ответ. — Меня ударили, — раздался у него над головой тихий голос. — Ого, ты умеешь говорить, — вздохнул он, но доктор снова ничего не ответила. — Или мне показалось… Когда он лепил пластыри на руку и бок, то изо всех сил старался не смотреть на полную грудь, которая чуть ли не упиралась ему в лицо, но всякий раз невольно скользил по ней взглядом. Мысль о том, что сейчас она не сможет толком сопротивляться, была соблазнительной. В конце концов она должна быть благодарна ему за спасение. Он, конечно, уже не красавец, но вряд ли сильно хуже двух викваев… Молотобой представил выражение отвращения на ее заплаканном избитом лице и, наверное, слишком сильно надавил на бок, приклеивая пластырь, потому что она охнула. — Оденешься сама, — бросил он, и не глядя на нее, встал и пошел на кухню. Там он раскрошил в бутылку с водой один питательный батончик, взболтал месиво, которое даже на его взгляд выглядело отвратительно, и вернулся в комнату. Доктор все еще возилась с пуговицами на блузке. — Ешь, — велел он, протягивая ей бутылку. Молотобой был уверен, что она станет кочевряжиться, но она проглотила все сразу, даже не поморщившись и, он был уверен, не ощутив вкуса. Он подумал, не вколоть ли ей стимулятор, но решил, что обойдется и так. И действительно, через какое-то время ее щеки немного порозовели и она задышала глубже и спокойнее. Он опять ушел на кресло, где уткнулся в датапад, изучая карту города и прикидывая, какие места еще могут оказаться полезными и как бы ему добраться-таки до Ксирусса. Вскоре доктор заснула, свернувшись на диване. Он посидел еще немного, а потом со вздохом встал и набросил на нее куртки: свою и Ниша. «Давай старайся, шабуир, — зло подумал он. — Благодарность не заставит себя ждать…» * * * Чат Наток любил приходить в сад в час Поезда. Он давно заметил: ровно в пять четырнадцать утра по стандартному времени, когда на заводах промышленного сектора начиналась утренняя смена, далеко вверху, над сотнями метров дюрастали и пермакрита, проходили первые грузовые составы. Тяжелые, медленные, они тянули за собой вереницу платформ с рудой, и свет их огней, пройдя сквозь вечную взвесь промышленной пыли, на несколько мгновений пробивался сквозь узкие трещины в своде каверны и ложился на пол бледными желтоватыми полосами. И Чат Натоку чудилось будто сам город подмигивает ему. Он проходил между рядами, осторожно ступая по влажным плитам. Они были всегда немного скользкими и в неясном свете казались мягкими, а еще от них исходило тепло — ровное, глубокое, как от большого спящего зверя. По стенам тянулась дренажная система, собранная их братьями верпинами. Она подавала росткам питательный раствор, и если прислушаться, можно было различить тихое, ритмичное «чвак-чвак-чвак» — сад дышал. Ростки тянулись к свету. Они все были разными — два огромных, выше даже самого Чат Натока, несколько крошечных, трогательно-беззащитных, не достающих ему и до колена. Чат Наток останавливался возле каждого, внимательно осматривал. Иногда он осторожно проводил по ним пальцами, осматривал, не появились ли темные пятна. Нюхал воздух возле самого основания, различая тысячи оттенков сладкого, с легкой примесью кислинки аромата, от которого приятно щекотало в носу даже несмотря на защитную маску. В этом запахе Чат Наток улавливал и аромат молодой зелени, и терпкий дух влажной земли и еще что-то невыразимо приятное, то, чему он сам не мог подобрать названия, — может быть, меда, а может, молока, только очень густого и чуть подогретого. И это были лучшие запахи на свете, те, о которых он мечтал с детства, хотя и плохо себе их представлял. Этот запах окутывал его, проникал в одежду, оставался на коже, и Чат Наток ловил себя на том, что иногда специально приходит в сад, чтобы просто постоять, закрыв глаза, и подышать. Золотая пыльца, которую уже начали испускать некоторые ростки, кружилась над их головами, но к Чат Натоку она тянулась медленно, тонкой струйкой. Доктор Вен'нарри попытался объяснить Чат Натоку эту странность, сказал, что ему не достает кортизола или что-то вроде того, но Чат Наток не особенно вдумывался в слова доктора. Они казались ему пустыми и ничего не значащими, хотя, наверное, за ними стояли какие-то знания, которые неприятный, ко всему на свете равнодушный доктор называл научными. Но Чат Натоку не надо было быть ученым, чтобы понять, как именно нужно ухаживать за садом. И он в этом деле преуспел, в отличие от доктора, который загубил несколько ростков прежде, чем пришел к схожим с ним, ничтожным иторианцем, выводам. Хилб Баба недавно сказал ему: «Ты ведешь себя как влюбленный». Это были неплохие слова, но в них ясно слышалось неодобрение. И такое непонимание, которое демонстрировал лучший друг, расстраивало его, но Чат Наток верил: скоро Хилб Баба все осознает и согласится с ним и Лучезарным братом целиком и полностью. На одном из ростков, самом высоком и крепком, он заметил нечто, отдаленно напоминающее бутон. Плотный, тугой, покрытый мелкими складочками, он покачивался на ветру, который создавала вентиляция, и казалось, вот-вот раскроется. Чат Наток подошел ближе и коснулся бутона обтянутым защитной перчаткой пальцем. Теплый. Гладкий и чуть влажный. Под пальцем чувствовалась пульсация — слабая, но отчетливая. Живая. Это был самый буйный росток, самый сильный и самый упрямый. Он долго сопротивлялся, намного дольше, чем остальные, потребовалось несколько раз пересмотреть дозы успокоительных, чтобы наконец-то он затих и начал вести себя так, как и подобает росткам, но теперь он спокойно взирал на Чат Натока сверху, и в его совершенно пустых темных глазах отражался свет проходящего в вышине грузового поезда. — Скоро, — прошептал Чат Наток, обращаясь то ли к ростку, то ли к самому себе, — скоро вы увидите свет. Настоящий. Не этот, жалкий и искусственный. Скоро мы все увидим свет Он поднялся и пошел вперед. В дальнем конце каверны, там, куда свет почти не проникал, сад менялся. Здесь находились самые первые ростки, которые уже окрепли, расцвели и стали наконец плодоносить. Какие-то из них тянулись вверх, какие-то стелились по земле, переплетаясь между собой, образуя нечто вроде кокона или гнезда. Сюда Чат Наток никогда не заходил без нужды. Здесь было слишком... влажно. Слишком густым и тяжелым был аромат, и от этого начинало кружиться голова, хотелось лечь и больше уже не шевелиться. Но сегодня ему нужно было проверить. Он шагнул в полумрак. Под ногами хлюпнуло. Чат Наток двигался медленно, перешагивая через особенно толстые лозы, которые проросли в пол и теперь поднимались над ним как переплетение вздувшихся вен. В центре гнезда лежал первый росток. Человек — а когда-то это был всего лишь человек — уже не помнил себя. Его тело размякло, расползлось, впиталось в землю, и теперь только голова сохраняла какие-то черты. Она лежала как будто бы отдельно, чуть на боку, глаза закрыты, а губы приоткрыты в блаженной, безмятежной улыбке. Изо рта тянулся тонкий стебель — бледный, почти прозрачный. Чат Наток постоял, глядя на него. Потом достал из сумки флягу с питательным раствором и осторожно, стараясь не задеть ничего лишнего, полил субстанцию вокруг головы. Жидкость впиталась почти мгновенно, и на том месте, куда она попала, гигантское расползшееся во все стороны тело зашевелилось — под ним что-то задвигалось, закопошилось, втягивая влагу. Голова вздохнула. Чат Наток замер. Глаза под веками дрогнули, но не открылись. Губы растянулись шире, обнажая десны, в которых уже не было зубов — только гладкая, бледно-розовая плоть. Из уголка рта вытекла капля черной жидкости и тут же впиталась в студенистую массу. — Хорошо, — сказал Чат Наток тихо. — Хорошо. Расти. Чат Наток улыбнулся, поправил флягу на поясе и развернулся, чтобы идти дальше. Мысли его уже текли в другом направлении — к делам практическим, к тому, что требовало внимания здесь и сейчас. Подработка в благотворительном обществе «Мы рядом» оказалась настоящей удачей. Он устроился туда разнорабочим почти сразу же, как познакомился с Лучезарным братом, таскал ящики, разбирал барахло, которое жертвовали жители верхних уровней, иногда развозил гуманитарную помощь по самым гиблым местам нижних уровней. Платили там копейки, но разве он пришел за деньгами? Нет, его награда была иной, и иной была его цель. Туда приходили разумные, кому некуда было больше пойти, отчаявшиеся, одинокие, запуганные… Те, кого никто не хватится. Те, чье исчезновение спишут на очередную бандитскую разборку, или на наркотики, или… Да с ними каждую секунду могло случиться все, что угодно. Корусант был голодной тварью, чьи челюсти неустанно работали день и ночь, перемалывая сотни, тысячи несчастных, привлеченных сиянием его огней. Чат Наток сразу знал, кого следует выбирать: тех, у кого был хоть намек на семью, тех, кто мог поднять волну беспокойства, он пока обходил стороной. Только одиночек. Только тех, кто сам шагнул бы в пропасть, если б нашел в себе силы. А он протягивал им руку помощи и даровал им новую, полную радости, счастья и чувства величайшего единения жизнь. Он был милосерден. Если Лучезарный брат был божеством, то он стал его верным посланцем, добрым и справедливым. А завтра должна была состояться крупная акция, к которой, как он знал, готовились несколько недель. Ее даже собирались посетить чиновники Сената. Обещали раздать теплую одежду, еду, медикаменты. Тысячи несчастных стекутся в распределительный центр. Тысячи. И почти у каждого за душой нет ничего, кроме надежды, которую он обязательно дарует нескольким счастливчикам. Чат Наток довольно хмыкнул и двинулся дальше между рядами, проверяя своих подопечных. В свете далеких огней сад казался волшебным — живым, дышащим, полным жизни. — Хорошо, — снова прошептал он, обращаясь то ли к росткам, то ли к самому себе. — Хорошо. Растите. Из темноты донесся тихий, влажный звук — лопнул очередной бутон, — но Чат Наток даже не обернулся. Он предвкушал встречу с новыми ростками. * * * Вирвикс Район коротко, красноречиво вздохнул, так, что любой, кто знает его хотя бы день, понял бы: он здесь не по своей воле. Толпа у ног бурлила, точно захватившие объедки насекомые: существа, которые, с его точки зрения, должны были бы вызывать если не ужас, то хотя бы брезгливость, терлись друг о друга, перекрикивались, источали резкие, то и дело бившие в нос запахи. Клешни, хитин, шерсть, облезлые хвосты, чешуя, отсвечивающая маслянистым блеском, — все это мельтешило, двигалось, жило своей тупой, примитивной жизнью. Он поймал себя на том, что задерживает дыхание, и заставил себя дышать ровно. Сенатор Чучи считала эти вылазки на нижние уровни необходимыми. «Благотворительность, — говорила она, сидя в своем роскошном сенаторском кабинете, — очень важна. Эти разумные должны понимать: о них помнят и им всегда помогут». Он всякий раз вежливо кивал, вставлял эмоциональные замечания, и Чучи наконец заметила его по-настоящему, выделила среди прочих младших советников и предложила сопровождать очередную акцию ее благотворительного фонда. Его жена, Чи Вари, была рада таким новостям. Если сейчас он поведет себя умно, то однажды станет старшим советником, а потом, возможно, займет собственное кресло в Сенате — надо лишь потерпеть, не жаловаться, с неизменно любезной улыбкой сносить капризы сенаторши. Он прикрыл глаза, и на мгновение шумная, чумазая, дурно пахнущая толпа сменилась видением зала заседаний Сената, где он плывет в центр на своей собственной, сенаторской платформе, ловит завистливые взгляды бывших коллег, и его окутывает почтительная тишина… Его мечты оборвал рев, полный такой лютой злобы, что Вирвикс вздрогнул и распахнул глаза. Вуки — туша под два с лишним метра, покрытая свалявшейся рыжей шерстью, — молотил лапами по толпе. Анзелланцы, мелкие и юркие, облепили его, точно пиявки, ловко уворачивались от когтей и, судя по всему, тыкали в мохнатые бока чем-то острым. Вуки ревел, крутился, и каждый слепой замах доставался кому-то из зевак. Толпа взорвалась визгом и руганью, началась свалка. Вирвикс закатил глаза к небу, которое здесь заменяло изукрашенное разноцветными потеками перекрытие следующего уровня. Почти сразу же откуда-то справа вынырнули облаченные в бело-красные доспехи гвардейцы. Они не стали тратить время на окрики — врезались в толпу, грубо расталкивая разумных, и через несколько секунд уже были в эпицентре заварушки. Двое пригнулись, пропуская над головой очередной удар лапы, и ловко вцепились в анзелланцев. Те заверещали, засучили конечностями, но хватка солдат была мертвой — их оторвали от вуки и швырнули подоспевшим коллегам. Третий гвардеец тем временем вскинул короткую дубинку с раздвоенным наконечником. Вспыхнула синяя искра, и он ткнул в мохнатый бок. Вуки взревел и дернулся, но заряд лишь сильнее разозлил его. Он развернулся, занося лапу — удар такой силы снес бы человеку голову с плеч. Но гвардеец не стал уклоняться. Он шагнул вперед, прямо под замах, и вогнал дубинку под мышку гиганту, в самое мягкое место. Мышцы свело судорогой, вуки замер на долю секунды — и этого хватило. Из толпы вынырнули еще двое, с такими же дубинками. Три разряда ударили синхронно: в поясницу, шею и под коленом. Вуки глухо рыкнул, глаза его закатились, и он рухнул сперва на колени, а потом завалился набок, придавив пару неудачливых зевак. Анзелланцы, уже скрученные, притихли и только шипели, скаля острые зубы. Толпа, мгновение назад азартно гудевшая, разочарованно выдохнула и начала рассасываться — забава кончилась. Двое гвардейцев подхватили вуки под лапы и поволокли куда-то в проулок. И тут Вирвикс увидел ее. Она стояла, прижимаясь спиной к грязной, покрытой пятнами плесени стене, словно пыталась слиться с камнем и исчезнуть. Маленькая даже для баласарки, которые и так не отличались ростом, — метр с небольшим, хрупкая до прозрачности. Кожа бледная, почти белая, с жемчужным отливом, под ней будто совсем не было крови. Скулы острые, глаза огромные, влажные, в них плескался испуг, но не животный, а привычный, глубоко въевшийся в самую ее суть. Губы бледно-розовые и, вопреки всему, пухлые, почти детские. Одета она была в мешковатую куртку и стоптанные башмаки. Но Вирвикс смотрел не на тряпки, он смотрел на волосы: густые, тяжелые, темно-фиолетовые, почти черные — они падали на плечи тугими прядями, и из-под них, у самых висков, виднелись тонкие бледные отростки-антеннки. Они чуть подрагивали, когда женщина поворачивала голову, улавливали что-то, чего он не слышал и не чувствовал. Она кого-то высматривала в толпе — и одновременно явно боялась быть замеченной. Жалкая. Хрупкая. И такая нежная, что у Вирвикса защемило сердце. А потом внутри у него что-то шевельнулось — темное, липкое, давно знакомое, но обычно старательно подавляемое. Она была такой слабой. Такой доступной. Сломленной настолько, что даже не пришлось бы специально ломать — достаточно просто протянуть руку и взять. Вряд ли она посмела бы возразить. Он облизнул враз пересохшие губы. Воображение, обычно послушно дремавшее за решеткой карьерных амбиций, вырвалось наружу, рисуя картины — смазанные, горячечные, невероятно будоражащие. Она вдруг повернулась, словно почувствовав его взгляд — антенны дернулись, глаза расширились и нашли его в толпе. Вирвикс ласково улыбнулся, так, словно ему надо было очаровать очередного спонсора или жену коллеги. Учтиво поклонился. Она отшатнулась, вжалась в стену еще сильнее, но не ушла. Замерла, глядя на него как завороженная. Вирвикс знал, что гвардейцы, даже когда их не видно, следят за всем. Особенно во время таких мероприятий. А значит, спуститься с помоста и подойти к ней они точно не дадут. Вирвикс заставил себя отвести взгляд, включился в разговор с каким-то местным активистом, отвечал, кивал, улыбался — и все время краем глаза следил за женщиной. Она не уходила. Стояла у своей стены и смотрела на него. Но потом, когда он в очередной раз поднял голову, она исчезла. В его душе вспенилась волна глухого раздражения: проклятые клоны, ну почему они не могут быть чуть менее внимательными! Хуже дроидов! Когда мероприятие начало сворачиваться, толпа оборванцев потянулась прочь, Вирвикс снова поискал ее глазами — и нашел. Она стояла неподалеку от помоста, прижимая к груди кулек с каким-то барахлом, видимо, взятым у волонтеров, и все так же испуганно смотрела на него. Но теперь в ее взгляде читалось что-то еще. Приглашение? Надежда? Он не стал гадать. Чуть заметно кивнул и взглядом указал направление — туда, где начинались темные провалы переулков. Она поняла. Поправила узелок и побрела прочь, то и дело оглядываясь. Когда проходила мимо, Вирвикс постучал пальцем по хроно и сделал жест, который, как он надеялся, она поймет: подожди. Гвардейцы сопроводили их до верхних уровней, и ему еле-еле удалось избавиться от них, когда он велел остановиться на одной из сияющих магистралей, зашел в ближайшую кофейню и демонстративно заказал себе чашку кафа и большой кусок пирога. Ведроголовые болванчики переглянулись и наконец-то исчезли — видно, решили, что это место сойдет за конечную точку. Вирвикс вылетел из кофейни, едва они скрылись из виду. Пирог так и остался нетронутым, каф остывал на стойке. Он поймал такси и назвал ближайшие к месту акции координаты. Она ждала его там же, где он указал, — сидела на низком широком заборе, болтая ногами, и тупо смотрела перед собой. Кулек с барахлом лежал рядом. — Я не думал, что ты дождешься, — сказал Вирвикс. В горле пересохло, и голос прозвучал глухо. Она коротко пожала плечами, даже не взглянув на него. Вирвикс замялся. Здесь, в подгороде, он чувствовал себя неуверенно. Правила, по которым жили эти люди, были ему чужды. — Может, хочешь чего-нибудь выпить? — спросил он и тут же ощутил себя полным идиотом. Она снова пожала плечами, но потом все же тихо произнесла: — Можно. Они зашли в ближайшую кантину — заведение, которое Вирвикс никогда не посетил бы добровольно. Затхлый воздух, липкий пол, столы с разводами, стаканы... Он купил ей выпить — что-то мутно-красное, от чего разило спиртом и еще какой-то химией. К выпивке взял еды, и она, не дожидаясь приглашения, умяла все подчистую, жадно, не разбирая вкуса. Вирвикс смотрел на нее с мрачным удовлетворением. Похоже, эта женщина обойдется ему дешево. В мотель он повел ее сам. К ней идти не собирался — кто знает, в какой дыре она живет и какие там обитают твари. Номер оказался убогим, но чистым — пластик, дешевая голопанель на стене, кровать, застеленная жесткой простыней. Она вошла первой, стянула куртку и замерла посреди комнаты, глядя куда-то в сторону. Он остановился на пороге, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Ты можешь все, — сказала она наконец ровным голосом, начисто лишенным эмоций. — Но это дороже. Вирвикс нервно усмехнулся: — Я потяну. Он шагнул вперед, схватил ее за тонкое горло и с силой швырнул через всю комнату. Она ударилась о кровать, опрокинулась навзничь и замерла, глядя на него снизу вверх все теми же огромными, влажными глазами. В них не было страха. Только покорное ожидание. Он заломил ей руку — тонкую, хрупкую, с выступающими суставами — и с силой вдавил лицом в матрас. Она приглушенно замычала и дернулась под ним, но он лишь надавил коленом на поясницу. На мгновение его пальцы еще сильнее сжались на запястье, но потом он все же заставил себя ослабить хватку. Надо было быть осторожнее. Она ему нравилась. Она ему еще понадобится. Искушение было сильным, но он не хотел, как капризный ребенок, в первый же вечер ломать так поразившую его игрушку. Он перевернул ее на живот и откинулся, разглядывая дело своих рук. На бледной коже, там, где он сжимал бедра, уже проступали красные отметины — яркие, сочные, точно следы от ожогов. Он провел пальцем по одной, чувствуя, как она вздрагивает под его прикосновением. Синяя кожа панторанцев никогда не будет выглядеть так… красиво. Слишком гладкая, слишком темная. Да и кто из панторанских женщин ему позволит… Дверь номера открылась, и Вирвикс тут же замер, пораженный страшной догадкой. Ему даже не надо было смотреть назад, чтобы все понять. Он не раз читал о таком, слышал истории, которые шепотом передавались в кулуарах Сената, но никогда не думал, что это случится с ним. Что он, Вирвикс Район, будущая звезда галактической политики, попадется так по-идиотски. Он медленно повернул голову. В дверях стояли трое. Высокий тощий иторианец, которого он видел на мероприятии, ортоланец — толстый, с отвислыми ушами и пальцами, унизанными дешевыми кольцами, и хасск — мохнатый, мерзкий, с горящими ненавистью глазами. — Привет, уродец, — выплюнул хасск и шагнул вперед. Вирвикс вскрикнул, рванул в сторону, но что-то тяжелое обрушилось ему на голову сзади. Перед глазами поплыли темные пятна, ноги подкосились, и он тяжело повалился на пыльный, выцветший ковер. В голове шумело. Сквозь мутную пелену он видел, как баласарка, чье имя он даже не удосужился спросить, медленно поднялась с кровати и подошла к иторианцу. На лице ее играла смущенная улыбка. — Ты молодец, — сказал иторианец и ласково, как послушное домашнее животное, погладил ее по голове. — Ты уже собрала хороший урожай. Когда придет время, мы приготовим для тебя центральное место в нашем саду.