Глава 18

Уровень 1382 называли по-разному. В официальных документах Службы безопасности он значился как «Сектор 47-бета (промышленный)», местные окрестили его Дырой, а клоны, которым приходилось здесь работать, не называли никак — просто зачищали, когда поступал приказ. Гравитационные лифты на верхние ярусы отсюда уже не ходили, воздух пах ржавчиной, застарелым жиром и чем-то еще — сладковато-приторным, что липло к небу и не выветривалось из глотки до самого подъема наверх. Здесь не было ни то что полицейских патрулей, но даже и намека на закон, кроме того, что стали приносить с собой штурмовики. Шестеро солдат шагали по проулку: двое со щитами впереди, за ними — трое с бластерами наизготовку, замыкающий прикрывал тыл на предмет неожиданностей, на которые были так богаты здешние уровни. Фонари на шлемах методично вспарывали царящий полумрак, выхватывая темные балки перекрытий, нависающие так низко, что местами приходилось пригибаться, гирлянды перехваченных изолентой кабелей, сложенные из обломков старых контейнеров и листов железа жилища, словно грозди бородавок нарастающие на массивных стенах жилых мегаструктур. В таких лачугах теснилась местная беднота, те же, кого по местным меркам можно было назвать зажиточными гражданами, обитали в жилых ячейках, чьи крошечные мутные окна зачастую были тут единственным источником освещения. Солдаты старательно прочесывали сектор, заглядывая в каждый закоулок, в каждый провал между зданиями, в каждую щель, где могла таиться опасность, а так как все здесь, казалось, состояло из бесконечных дыр и переходов между ними, то работе их не было ни конца ни края. Командовал отделением CT-1024 — ветеран с едва заметным шрамом на подбородке, полученным еще во время тренировок на Камино. Он вел свое отделение по третьему сектору уже седьмой час, методично прочесывая квадрат за квадратом. Приказ был прост: зачистить сектор от барыг и мелких банд, пойманных нелегалов передать местным властям. Для них все началось в шесть утра по стандартному времени, когда они сменили группу капрала СТ-3348. Парни вернулись злые, как стая ранкоров, их доспехи покрывала какая-то вонючая слизь, сам же капрал заметно хромал. «Даже не спрашивай», — бросил он СТ-1024, стягивая измазанный чем-то бурым шлем и с мрачной сосредоточенностью шагая к своей койке. Но один из парней шепнул, что местные умники исхитрились слить на них дрянь из технических стоков, а когда разъяренный СТ-3348 полез по скобочной лестнице, собираясь перестрелять проклятых слимо, то поскользнулся и полетел вниз. Слимо были довольны. Парни СТ-1024 почти сразу же ввязались в перестрелку. В каких-то полузаброшенных мастерских они наткнулись на шайку — шестеро разношерстных оборванцев и пара прибившихся к ним гаморреанских наемников. Последние даже не пытались укрыться, перли напролом с вибротопорами наперевес, и их боевой визг перекрывал даже грохот бластеров. Следующей на очереди была местная ночлежка, место, особенно нелюбимое СТ-1024. Ночлежку эту зачищали постоянно, пару раз она горела, один раз ее взрывали, но что бы с ней ни происходило, уже через несколько дней она появлялась ровно на том же самом месте, все такая же грязная и вонючая, под завязку набитая разномастным сбродом, и СТ-1024 уже начинало казаться, что вместе с ней к жизни возвращаются и те отбросы, которых он собственноручно здесь пристрелил. На этот раз им удалось отловить трех типов, находящихся в розыске. Один попытался бежать через вентиляцию, но СТ-1291 снял его одним метким выстрелом. Двое других сдались сразу, но по дороге к выходу один из них каким-то чудом отцепился от СТ-5698 и попытался сбежать, протиснувшись в какую-то узкую щель, куда клоны не пролезли бы даже без брони. Проблему решили просто — пристрелили и его. К восьми утра у них уже появились первые трофеи: несколько самодельных бластеров и три кило какой-то ярко-оранжевой химической дури, к которой прилагался маленький тощий балосар. Он трясся и обещал показать склад, доверху набитый спайсом, но вместо этого завел их в какой-то лабиринт гигантских контейнеров, где они блуждали добрых полчаса. В конце концов СТ-1024 все это надоело, и он, пару раз хорошенько врезав балосару — на память, передал его наряду местной полиции. Уже на выходе они набрели на сваленные в кучу ящики, на которых еще можно было прочитать «мужское», «женское», «дети», «дорого». Внутри было пусто. Они пошли дальше. Квадрат за квадратом. Закоулок за закоулком. В одной из подворотен на них буквально из ниоткуда вылетела туша бессалиска. Здоровяк двух с лишним метров ростом, с четырьмя руками и длинной шеей, увенчанной петушиным гребнем, орал на всю округу, зазывая прохожих в какую-то кантину. На его огромное, похожее на барабан брюхо была натянута уже изрядно полинявшая, но когда-то бывшая красной майка. На майке красовался выложенный стразами горящий череп забрака. Половина страз уже отвалилась, поэтому ухмылка черепа, которая должна была быть плотоядной, превратилась в придурковатую. Внизу значилась подпись «Твой забрачий хулиган». Увидев клонов, он осклабился, распустил кожистый мешок и попытался впарить им «лучшую выпивку во всем секторе». СТ-1291 молча ткнул ему в брюхо стволом бластера, бессалиск икнул от неожиданности, но, казалось, совсем не обиделся. Он посмотрел на клонов с жалостью, как на дефективных, упускающих уникальный шанс, и рванул прочь, приставать к кому-нибудь еще. К часу дня, когда у СТ-1024 уже в глазах рябило от разномастного отребья, один из парней вдруг замер и поднял руку. — Контакт, — сказал он и кивнул на темнеющую впереди подворотню. Оттуда и правда доносились характерные звуки — глухие, ритмичные удары, приглушенные вскрики, возбужденное, почти радостное повизгивание. CT-1024 жестом разделил отряд: двое в обход справа, двое слева, сам он с напарником — прямо по проулку. Они скользнули в переулок удивительно бесшумно для людей, облаченных в тридцатикилограммовую броню. В самом конце проулка, там, где стены сходились почти вплотную и темнота становилась особенно густой, копошились несколько существ. CT-1024 насчитал четверых: два дага — невысокие, коренастые, с наверняка тупыми мордами, и двое существ, в которых уже с трудом угадывались люди. Оборванные, грязные, с отупевшими от дури глазами, они самозабвенно молотили ногами и кулаками по телу, скорчившемуся у стены. Удары звучали глухо, мокро, и каждый сопровождался довольным улюлюканьем нападающих. Гвардейцы вышли из темноты одновременно. Даги взвизгнули и метнулись в стороны, но CT-5698 и CT-1291, заходившие с флангов, встретили их короткими очередями, и нападавшие рухнули замертво. Люди в лохмотьях заметались, заскулили, пытаясь закрыться руками, но CT-1024, справедливо рассудив, что девать такую добычу некуда, пристрелил и их. — Чисто, — доложил CT-5698, опуская бластер. CT-1024 подошел к телу и жестом приказал одному из бойцов перевернуть его. CT-3387 опустился на корточки, ухватил скорчившуюся фигуру за плечо и развернул к свету. Фонари на шлемах ударили избитому в лицо. — Красота... Это был панторанец. Лицо его представляло собой сплошное месиво: губы разбиты, нос свернут набок, один глаз заплыл так, что превратился в тонкую багровую щель, второй, правда, был широко открыт, но смотрел куда-то в пустоту над головами клонов. Кровь текла изо рта и из рассеченной брови, заливала шею, капала на рваную, дорогую — когда-то дорогую — ткань пиджака. Панторанец улыбался. Широко и при этом совершенно умиротворенно, и в этой окровавленной улыбке не было ни боли, ни страха, ни даже безумия. Было только блаженство — глубокое, утробное, нечеловеческое. Такое выражение лица CT-1024 видел только однажды — в притоне, который по совместительству оказался еще и сепаратистской ячейкой. Тогда они нашли в углу какого-то придурка с гранатой в руке — тот уже дернул детонатор, и в последнюю секунду перед смертью лицо его расплылось в такой же блаженной, уже не принадлежащей этому миру улыбке. Только тот слимо был уже все равно что покойник, а этот был жив и помирать, похоже, не собирался. — Эй, — CT-3387 потряс его за плечо. — Эй, ты меня слышишь? Панторанец не ответил. Он все так же смотрел во тьму за спинами солдат и счастливо улыбался. CT-1024 вгляделся в лицо и вздрогнул, когда целый глаз человека холодно и внимательно посмотрел прямо ему в визор. — Что с ним? — CT-5698 подошел ближе, разглядывая лицо пострадавшего. — Он вообще живой? — Да живой, — хмыкнул CT-3387, — обдолбан просто под завязку. Он ткнул пальцем в разбитую губу панторанца, но тот даже не дернулся, только улыбнулся еще шире, и широкая струйка крови быстро потекла по подбородку. CT-1024 внимательно осмотрел одежду панторанца. Добротный пиджак из тонкой шерсти, какие обычно носят в офисах верхних уровней, под ним — рубашка, когда-то белая, но теперь серая от грязи и темная от крови. Брюки со стрелками. Туфли — кожаные, дорогие, подошвы стерты, но не сильно. И руки — чистые, без мозолей, с аккуратными ногтями, на одном пальце — обручальное кольцо с каким-то камнем, тоже, похоже, дорогое. — Это точно не местный, — вздохнул он. — Кто-то сверху. — Как его сюда занесло? — CT-3387 покачал головой. — И главное — на чем его так угораздило? — Да не один ли хрен? — проворчал CT-1024. — Забираем. Гвардейцы подхватили панторанца под мышки, и он безвольно повис у них на руках. Улыбаться он не прекращал ни на миг. CT-1024 посмотрел на него, тяжело вздохнул и покачал головой: таких развлечений он не понимал. CT-1291 обыскал карманы панторанца и нашел там идентификатор. Ввел данные в наручный терминал и присвистнул: — Капрал, тут такое дело... — Что еще? — Нашу находку зовут Вирвикс Район. Это младший советник сенатора от Панторы. Его вчера подали в розыск. — Ну, хорошо, что нашелся, — пожал плечами CT-1024. — Свяжись со штабом. Пусть присылают медиков, это теперь их головная боль. CT-1024 ненавидел, когда ему попадались придурки с верхних уровней, потому что с ними всегда было много возни: надо было вести себя аккуратно, не бить, щадить, как говорил капитан, их чувства. Да лучше бы он еще раз сцепился с гаморреанцами, чем имел дело с обдолбанным и избитым в мясо советником Сената. Если бы СТ-1024 даже начали убивать, он бы все равно отказался понять, почему эти богатенькие придурки лезут сюда с упорством, достойным лучшего применения. Неужели им там, наверху, не хватает выпивки, дури и баб? Ну а если конкретно этому очень хотелось получить по морде, был способ проще. Полез бы в неурочное время в офис канцлера, парни бы его так отмудохали — целая банда дагов устыдилась бы своей ничтожности. Медики с базы прилетели через двадцать минут. Их сопровождали четверо гвардейцев в безупречно чистых красно-белых доспехах. СТ-1024 посмотрел на них с чувством превосходства: блестяшки как они есть, совсем дефективные. При виде улыбающегося советника гвардейцы переглянулись и синхронно пожали плечами. Первичный осмотр ничего не дал. На болевые стимулы пациент не реагировал, на вопросы не отвечал, только улыбался и иногда шевелил губами, повторяя одно и то же слово, тихо, но отчетливо: — Домой... домой... домой... — Смотри-ка, домой захотел, — фыркнул один из медиков. — Он что-то принимал? Спайс? — Понятия не имею, — пожал плечами CT-1024. — Нашли в таком виде. Нападавших ликвидировали, так что у них тоже уже не спросишь. — Ладно, разберемся, — медик махнул рукой. — Грузите. CT-1024 смотрел вслед медицинскому шаттлу, пока его огни не затерялись в призрачном сиянии верхних уровней, потом развернулся к своему отряду: — Работаем дальше. Сектор еще не зачищен. И шесть бело-красных фигур зашагали обратно в темноту проулков. * * * Капля крови на анализаторе выглядела совершенно нормально. Она висела в удерживающем поле — сплющенная, дрожащая, пойманная между силовыми линиями, — и химический сканер горел зеленым: «Токсины не обнаружены». Ни примесей, ни чужеродных агентов — ничего, что доктор Омуа ожидал увидеть. Анализ можно было назвать идеальным, как будто его взяли у солдата-клона, только что прибывшего с Камино, а не у богатенького недоумка, словившего передоз на нижних уровнях. Он в задумчивости поджал пухлые губы, и усики на подбородке легко затрепетали. Вирвикс Район лежал на смотровой кушетке. Его покрытое синяками и ссадинами тело казалось чужеродным в этом стерильном, идеально упорядоченном пространстве. Светящиеся мягким голубоватым светом фиксаторы удерживали запястья и лодыжки. Воздух вокруг них дрожал от едва различимого гула силового поля, но следов на коже они не оставляли. Впрочем, Район и не сопротивлялся. Он равнодушно смотрел в потолок, и его грудь методично поднималась и опускалась, словно в такт метроному. Доктор Омуа стоял у консоли, его перепончатые пальцы скользили по сенсорным панелям с ловкостью разумного, привыкшего иметь дело с хрупкими системами и избегать дорогостоящих ошибок. Огромные выпученные глаза были устремлены на поток данных. — Повторный забор плазмы, — велел он. Ассистентка — молодая человеческая женщина, чье лицо скрывалось под защитной маской, — почти сразу же подняла голову от своей панели: — Третий раз, доктор? Анализатор настаивает на ошибке сенсоров. Химический состав в норме. Никаких патогенов. — Но он не может быть здоров, — фыркнул Омуа, и усики на подбородке раздраженно дернулись. Над консолью снова развернулась голограмма. Капля крови, увеличенная в тысячи раз, медленно вращалась в воздухе. На бледном фоне плазмы плавали клетки — совершенно, образцово нормальные. — Как я и сказала, — чуть раздраженно выдохнула ассистентка, — химический состав в норме. Доктор, что мы ищем? — Не знаю… — протянул Омуа. — Должны же быть хоть какие-то следы того, что он принял. Да и кровь слишком стабильна. В живом теле клетки не ходят строем. А здесь совсем нет энтропии. Мы как будто смотрим… на механизм. Он отошел от консоли и вернулся к кушетке. Район не моргал. Огромные черные зрачки съели золотистую радужку почти до предела, оставив лишь тонкое кольцо. Холодный внимательный взгляд был устремлен на потолок, но Омуа готов был поклясться, что пациент видит не пермакритовые плиты, а что-то иное, бесконечно далекое, не принадлежащее не то что этому госпиталю, а, возможно, и этому миру. — Господин Район, — сказал Омуа, и на этот раз его голос прозвучал мягко, — вы меня слышите? Вирвикс? Ответа не последовало. Только губы пациента дрогнули, а потом медленно расползлись в улыбке, широкой и совершенно безрадостной. Доктор Омуа даже вначале принял ее за мышечный спазм. Кожа на губах советника натянулась, щеки задрожали от усилия, и стало казаться, будто ему надели чужое, плохо подходящее ему лицо. Он что-то хрипло выдохнул раз, другой и только с четвертого раза доктор Омуа понял, что пациент произносит слово «домой». Из уголка его рта вытекла струйка темной вязкой слюны. Она медленно поползла по щеке и, собравшись в огромную каплю, упала на простынь. Ткань медленно, будто нехотя, впитала ее. — Образец, — тихо приказал Омуа. Меддроид выдвинул манипулятор, и тонкий, похожий на жало насекомого щуп коснулся жидкости. Анализатор ровно пикнул. — Биохимический анализ завершен, — сообщил дроид. — Отклонений от базовой нормы не обнаружено. Состав соответствует стандартным параметрам. Токсины, вирусы, бактериальные агенты — отрицательно. Омуа ничего не ответил, внимательно рассматривая советника. По телу Района вдруг прошла дрожь. Движение было плавным, почти текучим. Силовые фиксаторы вспыхнули ярче, компенсируя нагрузку, кушетка отозвалась тихим скрипом. Улыбка исчезла. Лицо советника исказила гримаса чистейшего животного ужаса, и в ту же секунду оно стало совершенно нормальным, если, конечно, это слово было применимо к его состоянию. Глаза его распахнулись еще шире, зрачки сузились до черных точек, дыхание сбилось, стало частым и поверхностным. Мониторы сразу же тревожно запищали, предупреждая о тахикардии. — Где я? — прохрипел он. — Что вы делаете? Отпустите! Омуа наклонился ближе. Не слишком низко — протокол предписывал дистанцию, — но достаточно для того, чтобы пациент видел его лицо. — Вы в Центральном госпитале, господин Район. Вы в безопасности. Что вы приняли? Вы знаете, что это было за вещество? — Ничего… Я не… — Район замотал головой, и фиксаторы загорелись еще ярче, удерживая его на месте. — Там были разумные… разумные в стенах. Они росли в стенах. Понимаете? — Он заговорил тише, почти доверительно, словно сообщал доктору какой-то страшный секрет. — Они не двигались. Просто… росли. Как грибы. И скоро они все вырастут… Да, вырастут, и заполонят собой все… Все! — Что именно вы приняли? — повторил Омуа все тем же спокойным и ласковым тоном. — Порошок? Раствор? Аэрозоль? — Сияние… там все сияет... Весь дом сияет... — Район судорожно втянул воздух. — Но там нет выхода. А они поют… Все время поют… — Он запнулся, и в ту же секунду в его безумном взгляде мелькнуло узнавание, словно он только что понял очевидную вещь, которая все это время самым непостижимым образом от него ускользала. — Они же умирают! Их… их убивают… Всех! Всех!!! Они плавятся… распадаются… прорастают… растут… все растут... Омуа выпрямился и взглянул на ассистентку. Та уже была готова. — Психоактивный делирий, — заключил доктор. — Галлюцинаторный синдром на фоне неизвестного нейротоксина. Введите седативные. Бамзин-7 и кортикостероиды. Максимально безопасная дозировка. И подготовьте адреналин на случай парадоксальной реакции. — Да, доктор. Дроид ввел инъекцию в вену. Игла вошла без сопротивления — мышцы пациента были неестественно расслаблены для состояния возбуждения. Район снова попытался дернуться, но уже не смог скоординироваться. Ужас медленно стекал с его лица, сменяясь медикаментозным отупением. — Они… идут… — пробормотал он, и голос его слабел, как удаляющийся за горизонт сигнал. — Мы снова будем… вместе… — Дыхание стабилизируется, — сообщил дроид. — Нейронная активность снижается. — Кровь? — спросил Омуа. — Без изменений. Химический состав в норме. Омуа посмотрел на энцефалограмму — кривые выравнивались, становились странно синхронными для спящего человека, как будто мозг пациента не просто успокаивался, а подстраивался под какой-то внешний такт. — Переведите его в изолированную палату для наблюдения, — велел Омуа. — Пока мы не поймем, что это за вещество, он отсюда не уйдет. И да, до моего распоряжения никого к нему не пускать. * * * В приемном покое Центрального госпиталя время текло иначе. Не как в операционных, где оно дробилось на секунды, и не как в палатах, где расползалось на бесконечно долгие часы, но все же пусть и еле-еле, но шло вперед. Здесь оно замирало. Сенатор Чучи стояла у стойки регистрации, и само ее присутствие было подобно камню, брошенному в стоячую воду. Персонал старался не смотреть на нее прямо, но напряжение ощущалось так же отчетливо, как смена давления перед грозой. — Я хочу видеть его, — повторила она уже в третий раз. Голос был тихим, но в нем звенела сталь, отточенная годами политических баталий. — Он мой помощник. Я имею право. Матовый регистрационный дроид склонил голову и с интонацией, призванной успокаивать, но на самом деле раздражающей только сильнее, произнес: — Сенатор, согласно протоколу необходимо полностью стабилизировать пациента перед тем, как допускать к нему посетителей. Господин Район находится в состоянии острой интоксикации агентом неустановленной природы. Доступ к нему ограничен до завершения первичной терапии и получения результатов токсикологического анализа. — Ты хочешь сказать, что он может быть заразен? — Мы не знаем. Но мы не можем рисковать здоровьем посетителей. Сенатор собиралась уже заходить на новый круг препирательств, как в приемном покое показался доктору Омуа, призванный дроидом для успокоения высокопоставленной и донельзя капризной гостьи. — Сенатор, — легко поклонился он, — мы делаем все возможное. Чучи тут же повернулась к нему: — Как он? — Был выраженный эпизод агрессии и галлюцинаторного бреда. Сейчас он медикаментозно стабилизирован и спит. — Я хочу его видеть. — Сенатор, поверьте, сейчас это невозможно. Его нервная система демонстрирует активность, которой не должно быть. Мы не знаем, что именно запустило этот процесс... — Иными словами, он может быть опасен? — Иными словами, мы не располагаем достаточной информацией, чтобы утверждать обратное. Чучи пристально посмотрела на закрытые двери за спиной врача и, к облегчению доктора, наконец-то сдалась: — Когда вы сможете связаться со мной? — Как только получим результаты токсикологии. Полагаю, сегодня вечером. Я сообщу лично. — Хорошо. — Сенатор решительно кивнула. — Я очень надеюсь, доктор, что вы не забудете. — Сила с вами. — Доктор поднял руки и покорно посмотрел на сенатора, но за этой покорностью читались усталость и чуть различимая насмешка. — Доктор, — сказала Чучи, и голос ее впервые за весь разговор стал менее официальным, — я понимаю, у вас протокол, но я говорила с семьей Района. Они все страшно напуганы, мне надо им что-то ответить. Пожалуйста, я прошу вас, свяжитесь со мной, как только будет возможность. Лицо Омуа почти не изменилось, но его взгляд заметно смягчился: — Как только смогу сообщить больше, я немедленно свяжусь с вами. На этот раз она ему поверила. * * * Когда в кабинете сенатора Чучи замигал комлинк, за темными панорамными окнами уже текли бесконечные полосы огней. — Сенатор, — прозвучал голос Омуа. — Да, доктор, как у вас дела? — Первичный анализ завершен. Токсины не выявлены. Ни вирусных, ни бактериальных агентов не обнаружено. Чучи помолчала. — Тогда что с ним? На этот раз Омуа ответил не сразу. — Мы не знаем, сенатор. Его кровь... ведет себя аномально. Клеточные структуры демонстрируют синхронизацию, которой не должно быть. Нам удалось медикаментозно стабилизировать состояние, но это, похоже, временно. — Он придет в себя? — Думаю, да. Он уже пришел в себя… — Омуа помолчал, подбирая слова. — Отчасти. — Я могу его увидеть? Мне нужно поговорить с ним, узнать, что произошло? — Сенатор на мгновение замялась, а потом произнесла: — Мне надо знать, что он натворил. О том, что Район в госпитале в весьма… специфическом состоянии, уже стало известно. У него могут быть проблемы. — Как я и сказал, нам удалось стабилизировать его, но… Мы до конца не понимаем природу вещества, которое он принял. Господин Район периодически впадает в бредовое состояние и начинает говорить странные… если не сказать страшные вещи. — Ничего, если такое произойдет, я тут же позову вас на помощь, — улыбнулась Чучи. Повисла пауза. Огни в завораживающем танце скользили по темному стеклу. — Хорошо, сенатор, — сдался доктор. — Вы можете прийти. * *  * Вирвикс лежал на спине, глядя в идеально белый потолок. Медицинский сканер над кроватью мерно гудел, отсчитывая пульс, но цифры на дисплее скакали хаотично, будто сердце забывало ритм: то замирало, то вдруг срывалось в частую, паническую дробь. Ему было холодно. Но не от кондиционера, выстудившего палату до стерильной свежести, а изнутри. Там, где еще недавно разливалось теплое, золотистое сияние, теперь осталась только пустота. Он пошевелил пальцами. Те послушались не сразу. Кисти дрожали — мелко, мерзко, будто что-то чужое вибрировало под кожей. Вирвикс сглотнул. Горло пересохло, но во рту стоял странный привкус — металлический, чуть сладковатый и чуть горьковатый одновременно. «Это было на самом деле?» — пронеслось в голове. В памяти всплыла темная каверна. Влажный прелый запах, в который вплетался какой-то еще аромат — приторно-сладкий, сейчас казавшийся Вирвиксу удушающим. Вокруг бледные лица — счастливые и пустые. И это странное чувство… Не просто облегчение — блаженство, острое, почти невыносимое. Словно с его плеч сняли ношу, которую он таскал на себе годами: отчеты, протоколы, чужие ожидания, необходимость быть полезным, собранным, нужным… Но там, внизу, от него больше ничего не требовалось. Можно было просто раствориться в этом мягком, золотом потоке, вдыхать сладковатый аромат и больше ни о чем не думать. Вирвикс зажмурился. Под веками метались бледные вспышки. На миг ему почудилось, что, если вдохнуть глубже, тот запах вернется. Но в нос ударил только антисептик. Тело казалось чужим. Еще недавно в нем все было подчинено одному ритму, одному току, а теперь каждая клетка будто существовала сама по себе. Это ощущалось не как возвращение к норме, а как распад. Словно внутри него был каркас, а теперь его вытащили и его тело начало разваливаться на крошечные части. Его накрыла тоска — тяжелая, вязкая, почти животная, какая появляется только тогда, когда ты теряешь что-то, что составляло смысл твоей жизни. Там, внизу, он был частью целого, а здесь снова оказался один — запертый в слабом, ломком теле, в белой палате, среди равнодушных машин и таких же равнодушных разумных. — Где... — Голос сорвался на хрип. Он попытался приподняться, но тело не подчинилось. Мысли путались. Образы наслаивались друг на друга: лицо сенатора Чучи вдруг смазывалось и превращалось в лицо того длиннорукого урода, который кормил их в пещере; потолок палаты на миг обрастал светящимся мхом и уходил вверх, в темный каменный свод, над которым с тяжелым утробным звуком проносились огни. «Они говорили со мной, — вспомнил Вирвикс, и по спине пробежал холодок. — Обещали покой… И обманули». Потом он вспомнил потешно уродливое, раздутое, как детский шарик, лицо ортоланца. Тот от него что-то хотел, его хобот шевелился в такт словам, но Вирвикс никак не мог их вспомнить. Но в душе его почти сразу же вспыхнуло раздражение, и он понял, что этот ортоланец ему не нравится. Совсем не нравится. Но почему… он забыл. Или не знал? Или это была просто игра воображения, образы, которые он недавно видел в толпе? Вирвикс судорожно вздохнул. Что из этого вообще было правдой? Дом, где все счастливы? Или какое-то странное страшное место, где разумных вмуровывают в стены? Дрожащей рукой он коснулся груди. Под кожей ему почудилось слабое движение — словно что-то шевельнулось, а потом исчезло, пылью осыпалось под пальцами. Его затошнило. Он сжался, подтягивая колени к животу. Реальный мир казался серым, шумным и враждебным по сравнению с волшебным золотым видением, которое постепенно ускользало, растворялось среди белых больничных стен и огней гигантского города, пляшущих за окном. И, что было хуже всего, часть его все еще хотела обратно. От этой мысли его пробрал настоящий ужас. — Нет, — прошептал он в пустоту палаты. — Нет... Но тело помнило. Помнило то облегчение, какое он испытал, когда понял, что больше ему ничего не нужно, что он наконец-то нашел свое место и ему совсем ничего не пришлось для этого делать. Теперь же Вирвикс чувствовал себя разлаженным механизмом. Он лежал в тишине, прислушиваясь к себе, и ему казалось, что он слышит, как внутри него лопаются крошечные пузырьки, и больше всего он боялся не смерти, не боли и даже не безумия… Больше всего на свете он боялся того, что никогда уже не вернется назад. * * * Дверь палаты открывалась очень тихо, и Вирвикс не столько услышал звук, сколько уловил движение. Он повернул голову как раз в тот момент, когда в проеме появилась сенатор Чучи — прямая, собранная, в строгой сенаторской мантии, которая среди белых стен и матового света медицинских панелей выглядела совершенно неуместно. Она вошла не сразу. Сначала окинула быстрым взглядом палату, сканер над кроватью, инфузионную стойку, мигающие мониторы и только потом посмотрела на него. И в этом взгляде было все сразу: гнев, тревога, усталость и начинающее уже зарождаться раздражение, которое всегда появляется, когда опасность счастливо минует и тебе отчаянно хочется кого-то обвинить в собственных переживаниях. Вирвикс попробовал изобразить сразу и радостное удивление, и изнеможение: — Сенатор... Чучи подошла ближе, остановилась у кровати и несколько секунд молча смотрела на него сверху вниз. — Я рада, что вы живы и, похоже, уже достаточно пришли в себя, — сказала она наконец. — Но вы должны знать: о вашем исчезновении я вынуждена была сообщить полиции, гвардии и нашей службе безопасности. Конечно, мне сразу же недвусмысленно намекнули на то, что вы просто решили… развеяться. Но я отказывалась в это верить. И вот сейчас я не знаю, что и думать... Вирвикс отвел взгляд и болезненно поморщился: — Сенатор, я понимаю, как все это выглядит, к тому же я мало что помню, но… Я клянусь… Да всем, чем хотите, клянусь, что я ничего не принимал! — Вот как? Вы уверены? Доктор Омуа только что предупредил меня, что у вас могут быть провалы в памяти. — Да, но… — Он растерянно замолчал, нервно теребя одеяло. — Это не то, что я мог забыть. Это то, что я бы никогда не сделал! Чучи пододвинула стул и села. Не слишком близко, но и не демонстративно далеко, и Вирвикс рассудил, что это уже неплохой знак. — Хорошо, — вздохнула она, — давайте начнем сначала. Что вы помните? Вирвикс заставил себя выдержать паузу. Слишком быстрый ответ был бы подозрителен, слишком долгий — тоже. Он смотрел на одеяло у себя на коленях, на собственные руки — бледные, все еще чуть подрагивающие, — и прикидывал, насколько жалким и беспомощным ему сейчас надо представиться. — Я действительно плохо помню последние сутки, — сказал он наконец. — Какие-то обрывки. Меня высадили у ресторана в сенатском квартале, я сделал заказ и вышел на улицу… Нижние уровни произвели на меня удручающее впечатление, и я хотел развеяться. Помню саму акцию… Здоровенного вуки. Как его избивают гвардейцы… — Вуки? — Да, огромный вуки… Он выделялся в толпе. На него кто-то напал, я не разобрал. И тут же появились гвардейцы и избили уже его. — Вирвикс нервно усмехнулся. — Он потерял сознание, и его куда-то унесли. Не знаю, что с ним сталось. Жив ли он вообще… Они не церемонились. Вирвикс замолчал, еще ниже опустил голову и бросил на Чучи быстрый косой взгляд. Упоминания о творящихся на нижних уровнях несправедливостях всегда помогали сменить неприятную тему, но на этот раз она не попалась. — Хорошо, — прервала она молчание, — вернемся к делу. Что произошло с вами? Как вы очутились на нижних уровнях? — Не помню… — растерянно протянул Вирвикс и он почти не соврал: он действительно не помнил, как его утащили из того дешевого отеля. — Я бы и сам очень хотел это знать. Там ведь так далеко. Без спидера и за пару часов не добраться, а у меня не было машины… Одно могу сказать точно, сенатор, я не собирался оказываться там, где меня нашли. И тут он совершенно точно не солгал. — То есть вы хотите сказать, что на вас напали, оглушили, напичкали какой-то дрянью и бросили на улице? — Это первое, что приходит в голову, — быстро согласился Вирвикс. — Доктор Омуа не говорил? У меня гематома на голове. Конечно, меня сильно избили — я весь день провел в бакта-капсуле, — и нельзя сказать наверняка, когда она появилась, но меня совершенно точно били по голове сзади. Чучи поджала губы, но вид у нее был скорее задумчивый, чем недовольный. — И зачем бы это кому-то понадобилось? — спросила она наконец. — Ограбление? Шантаж? Можно было бы предположить выкуп, но вас… отпустили. Вирвикс едва заметно пожал плечами и тут же поморщился, будто даже это крошечное движение давалось через силу. И снова почти не соврал. — У нас в последнее время появилось много противников. Оборонный комитет, стоящие за ним промышленники и военные. Хотя я все равно не понимаю… Я слишком незначительная фигура. Если бы я исчез, никто бы этого даже не заметил. — Вы думаете, кто-то хотел сорвать акцию? Навредить обществу? — Я? Я не знаю. Такое можно предположить, но… Сенатор, давайте откровенно: кому мы нужны? — Действительно… — Чучи задумчиво посмотрела на монитор у кровати: он мерно пикал, по его экрану бежали идеально, синхронно изогнутые линии. — Не думаете же вы?.. — Вирвикс с интересом, на этот раз совершенно искренним, посмотрел на Чучи. — Да нет, ну сами посудите, кому мы мешаем? Ну, может, только гвардейцам, которые, конечно, предпочли бы провести время в казарме или кантине, а не среди этих несчастных. Но вряд ли, они стали бы похищать меня из мести. В крайнем случае, просто пристрелили бы, как это у них водится. Чучи медленно сложила руки на коленях, ее пальцы, небольшие и тонкие, казалось еле двигаются под тяжестью массивных золотых колец. — Это не смешно, — сказала она серьезно, и Вирвикс проклял себя за глупость. — Простите… — тихо сказал он, устало проводя рукой по лбу. — Я и правда сам не свой. Он замолчал и уставился на стену перед собой. Стена вдруг пошла рябью, как если бы на мгновение потеряла твердость. Вирвикс моргнул. Нет! Только не сейчас. Его глаза бешено заметались, взгляд перебегал с края сенатской мантии на собственные пальцы, на желтоватую в приглушенном свете складку одеяла. Но память уже пошла трещинами, и сквозь них полезло то, что он так старательно загонял внутрь. Он ощутил, как его накрывает влажная тьма. Почувствовал запах — сладковатый и чуть гнилостный. Перед глазами замерцала золотистая дымка... И из стены напротив проступили лица. Спокойные и гладкие, словно вылепленные из воска. В широко открытых пустых глазах отражались далекие огни проходящих выше поездов. Вирвикс резко втянул воздух. Чучи заметила перемену и тут же подалась вперед: — Что с вами? Он перевел на нее взгляд, ставший совершенно безумным. Стена за ее плечом дышала. Медленно, влажно. Под гладкой панелью что-то росло, распирая ее изнутри… Тянулось к свету… Тянулось к нему… — Они растут… — прошептал он. — Кто? — В стенах... — Его голос стал совсем тихим. — Они растут. Смотрят. Слушают. Они уже очень скоро вырастут... Чучи на мгновение застыла, а потом схватила его за предплечье и осторожно потрясла: — Вирвикс. — Слоями… — бормотал он, и гримаса ужаса на его лице сменилась совершенно безумной, не доходящей до блестящих голодным блеском глаз улыбкой. — Слоями... И все светится. Вдохнешь — и не уйдешь. — Он растянул губы еще сильнее, кожа на местах только что заживших ссадин лопнула, выступили капельки крови. Чучи отшатнулась, но он ловко перехватил ее руку, сжал, массивные перстни впились в пальцы. — А ты хочешь домой? — прошептал он, наклоняясь к ней, и кровь с треснувшей губы упала на пол. — Все хотят домой. Все. — Вирвикс! — Чучи дернулась, пытаясь вырваться, а когда у нее это не получилось, отвесила левой рукой пощечину. Резкий звук разнесся по палате, и в ту же секунду липкое тяжелое видение сжалось. Золотистое марево стало стремительно чернеть с краев и осыпалось ржавой пылью. Вирвикса затошнило, и он прижал руку ко рту, выпустив наконец сенатора. Сознание медленно возвращалось к нему. Он поднял голову и полными страха и мольбы глазами уставился на сенатора. — Опять, — плаксиво протянул он. — Я не хочу… Он же сказал, что все прошло… За что мне это? — Я позову врача, — выдохнула Чучи, потирая руку. — Пожалуйста, — взмолился Вирвикс, — больше никаких врачей. Они мучили меня целый день, я больше не могу… — Но вам нужен врач. — Нет. Нет, не надо. Сейчас пройдет. Уже прошло. — Он сглотнул, с трудом заставляя голос выровняться. — Они и так считают меня сумасшедшим. Если вы сейчас позовете этого Омуа, меня накачают до полной отключки. А это ужасно! Она все еще колебалась, и Вирвикс машинально потянулся, чтобы схватить ее за рукав, но тут же опомнился и в страхе отдернул руку. — Пожалуйста, — повторил он. — Не надо. Я просто... Я все еще не до конца пришел в себя. Иногда накатывает. На этих уровнях творится такой кошмар, и я до конца не могу понять, где заканчиваются воспоминания и начинаются видения. Пожалуйста, не зовите никого. Чучи медленно опустилась обратно на стул, не сводя с него глаз. — А что… Что вы видели? Вирвикс быстро отвел взгляд. — Тьма, грязь, какие-то фигуры… Как будто в стенах растут люди. — Он нервно рассмеялся. — Вот это уж точно бред. Чучи смотрела на него еще несколько секунд, а потом наконец кивнула: — Хорошо, я все поняла. Я постараюсь разобраться с этим делом. О последствиях можете не волноваться, вас никто ни в чем не обвинит. Отдыхайте. Она встала, аккуратно отодвинула стул, расправила мантию и пошла к выходу. Вирвиксу показалось, что все это время она смотрела на него недоверчиво, так, как если бы пыталась решить, кто перед ней — жертва или лжец. * * * После визита Чучи Вирвикс долго лежал с открытыми глазами, то вглядываясь в стены, то рассматривая потолок, но они оставались недвижными, белыми и ровными. Заснуть он даже не пытался, хотя еще до визита сенатора чувствовал вязкую, липкую усталость, голова была тяжелой, и даже кровь, казалось, стала гуще и теперь медленно проталкивалась в венах. Ровный механический писк монитора, к которому он уже вроде бы привык, в ночной тишине казался громким и навязчивым и в какой-то момент Вирвикс в отчаянии зажал уши руками и застонал. Синусоида на экране дрожала — не так, как у здорового человека, а идеально ровно, будто кто-то рисовал ее по линейке. Доктор Омуа говорил, что это хорошо. Вирвикс чувствовал, что это неправильно. Дверь бесшумно отъехала в сторону. В палату вошел врач. Коренастый угнот с лицом настолько морщинистым, что его черты можно было различить с трудом. Вирвикс чуть заметно поморщился: неужели на весь госпиталь у них не найдется ни одного панторанца, ну или хотя бы человека? Почему все врачи здесь были словно… словно из той банды, что на него напала? Он снова поморщился, но на этот раз от вдруг охватившего его волнения. Врач не спеша подошел к кровати, проверил монитор и удовлетворенно кивнул. — А где доктор Омуа? — подал голос Вирвикс, которого молчание доктора уже начало раздражать. — Его дежурство закончено, — ответил угнот. Голос у него был неожиданно мягким, даже приятным. — Я вижу, вы не спите, господин Район. — Что-то не хочется, — проворчал Вирвикс и отвернулся. — Да, я понимаю, — кивнул доктор. — Бессонница — очень распространенная реакция на сильный стресс. Я вижу показатели нейронной активности, — он кивнул на монитор, — даже если вы задремлите, у вас будут проблемы с фазой глубокого сна. Неужели доктор Омуа не предлагал вам стабилизаторы? — Доктор Омуа, похоже, больше ставил на мне эксперименты, чем лечил, — зло выпалил Вирвикс. — Ладно, я устал. Делайте свое дело побыстрее и оставьте меня. — Именно поэтому я здесь, — врач повернулся к нему, и в его крошечных темных глазках не было ничего, кроме тщательно выверенного профессионального сочувствия. — Вы измучены, вам надо как следует отдохнуть. Уверяю вас, хороший сон лучше любых инъекций. — Это точно, — выдохнул Вирвикс и устало прикрыл глаза. — Только сделайте так, чтобы я сразу уснул. Надоело думать. — Конечно, — чуть заметно улыбнулся доктор. Игла вошла почти без боли. Только поначалу в месте укола стало холодно, зато потом по телу разлилось приятное тепло. Оно медленно растекалось, заполняя пустоту в груди, словно Вирвикс лежал на берегу и на его измученное тело накатывали ласковые мягкие волны. Он почувствовал, как уходит дрожь. Исчезает тяжесть. Шум в голове стих, сменившись блаженной тишиной. Он закрыл глаза. Выдохнул… И не сделал вдох. Его грудь замерла. Он не издал ни звука. * * * Омуа, чье дежурство совсем недавно закончилось, появился в госпитале через сорок минут. Обычно неспешный, даже вальяжный, сейчас он двигался быстро, словно пытался кого-то опередить. Он прошел в палату, не глядя на дежурного врача, не поздоровавшись с медсестрой, и остановился у койки. — Что вы вводили ему перед смертью? — Ничего, — ответил дежурный. — Он жаловался на бессонницу, и доктор… — Он обернулся, ища глазами врача, но тот уже исчез. — Здесь был врач из ночной смены. Не помню имени, угнот. Это он нас вызвал. Сказал, что ввел успокоительное. Я не знаю, что именно, я не успел… — Какой еще врач? — Омуа резко обернулся. — В ночной смене сегодня нет никаких угнотов. Дежурный побледнел. Медсестра отступила к стене, вжавшись в угол. — Но как же… — прошептал доктор ошарашенно. — Он же был здесь… в халате, с беджем. Я подумал… я думал, я был уверен, что знаю его… Хотя теперь… Омуа больше не слушал. Он подошел к телу, осмотрел шею Вирвикса, запястья, локтевые сгибы. На внутренней стороне правого предплечья, там, где кожа была тоньше всего, заметил крошечную, едва различимую точку — свежий прокол, уже начавший затягиваться. — Вызовите службу безопасности, — бросил он, не оборачиваясь, и усики на его подбородке решительно затрепетали. — Пусть они выяснят, что это за таинственный доктор расхаживает ночью по моему отделению. И свяжитесь с патологоанатомами, я сам проведу вскрытие. * * * Морг располагался в нижней части госпитального комплекса, в сегменте, который даже персонал предпочитал не посещать без необходимости. Воздух, прогоняемый через избыточное число фильтров, был сухим, холодным, с характерным металлическим запахом. Тело Вирвикса покоилось на секционном столе под тонкой простыней, которую Омуа не спешил снимать. Несколько секунд он стоял у диагностической консоли, просматривая результаты первичного сканирования, развернутые перед ним на полупрозрачном экране. Столбцы цифр, спектральные карты, схемы тканей — все выглядело слишком чисто, слишком упорядоченно для случая, который уже с первых минут вызывал у него почти суеверное отторжение. — Температура тела? — спросил он, не поднимая взгляда. Дроид, оснащенный набором тонких манипуляторов, склонился над телом с безличной внимательностью машины, не знающей ни усталости, ни брезгливости. — Тридцать пять и четыре. Предположительное время смерти — три часа назад. Омуа замер. — Окоченение? — Не наблюдается. Мышечные ткани сохраняют эластичность. Биологическая активность отсутствует. Только после этого Омуа наконец откинул простыню. Лицо Вирвикса казалось почти безмятежным. Не было ни голубоватой восковой бледности, которая приходит к панторанцам вместе со смертью, ни тревожной живости, способной навести на мысль о химической консервации или недавней реанимации. Перед ним было обыкновенное человеческое лицо, настолько заурядное в своей посмертной неподвижности, что именно эта нормальность и настораживала. Лишь в локтевом сгибе виднелась едва заметная точка — почти затянувшийся след инъекции. — Начнем с биопсии, — бросил Омуа. — Возьми мышечную и образец нервного узла. Глубокий забор. Дроид ввел иглу. Плоть разошлась без сопротивления, с той же уступчивостью, какую дает живое тело. Дроид загрузил материал в анализатор и активировал расширенный протокол. На экране побежали данные. Химический состав: вода, белковые комплексы, электролиты. Норма. Токсикология: отрицательно. Вирусные агенты: отрицательно. Признаки бактериальной инвазии: отсутствуют. Омуа нахмурился и перевел систему в режим структурной визуализации. — Увеличение. Клеточный уровень. Искать аномалии в межклеточном матриксе. Изображение развернулось в тонкую сеть: мембраны, ядра, капиллярные просветы, волокна — знакомый беспорядок органической материи, лишенный всякой эстетики. Все выглядело обыденно. И все же что-то нарушало общую картину — почти неуловимо, как микротрещина в идеально отполированной поверхности. — Обнаружены микроскопические включения, — сообщил дроид. — Межклеточное пространство. Концентрация низкая. — Выведи. На увеличенном фрагменте проявились темные точки. Они не излучали, не двигались, не показывали признаков активности, просто присутствовали — как минеральная взвесь или сажа — остаток давно завершившейся реакции. — Структура частично разрушена, — продолжал дроид. — Имеются признаки деградации кристаллической решетки. Энергетический фон крайне слабый. — Идентификация? — Материал не распознан. Неорганический. К стандартным полимерам не относится. Омуа велел запустить генетический анализ, и результат поразил его. — Два процента расхождений с базовой панторанской картой, — произнес он, вчитываясь в строки. — Изменения фрагментарны. Преимущественно в некодирующих участках. И что это за мутация? Он увеличил изображение спирали. На последовательностях виднелись нарушения, похожие на следы термического повреждения: словно нечто пыталось переписать генетический текст, но не завершило работу и саморазрушилось в процессе. Это не напоминало ни эволюцию, ни болезнь в привычном смысле. Скорее — сорвавшуюся инженерную процедуру. Омуа отошел от экрана и посмотрел на тело. Глаза Вирвикса были открыты. — Что ему ввели перед смертью? — спросил Омуа уже не столько дроида, сколько пустое помещение вокруг. — В области инъекции обнаружены остаточные следы быстро распадающегося соединения, — ответил дроид. — Период полураспада менее пяти минут. Частичная реконструкция состава завершена. Синтетическое производное сердечного гликозида. Быстрая остановка миокарда. Без характерных признаков асфиксии, судорог или выраженного болевого ответа. Омуа прикрыл глаза. Впрочем, он знал это уже тогда, когда идиот реаниматолог сказал про какого-то врача угнота, знал, но старался гнать от себя эту мысль. Вирвикса убили. Не загадочным проклятием, не неизвестной болезнью, не вторжением чуждой биологии, а профессионально выполненным ядом. Все остальное — странные частицы, поврежденная ДНК, аномально стабильные ткани — не имело отношения к непосредственной причине смерти. А вся эта дрянь уже была в нем раньше. Жила в нем, если слово «жило» тут было применимо. Омуа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог собрать наблюдаемое в цельную картину. Он считал себя достаточно образованным мон-каламари, чтобы распознать границы собственной компетенции, и достаточно умным, чтобы понять: за этой границей начинается территория, где медицинская логика перестает быть надежным инструментом. Тут требовались специалисты по экзоматериалам, биоинженеры, возможно, ксенобиологи. — Доктор, — произнес дроид все так же монотонно, — образец в контейнере изменяется. Омуа резко обернулся. Ткань внутри прозрачного цилиндра чернела. Темные включения, только что казавшиеся инертными, теперь стремительно теряли структуру, распадаясь в мелкодисперсный прах. Вокруг них живая еще минуту назад биомасса начинала некротизироваться с пугающей скоростью. — Стабилизируй. Немедленно. Заморозка, стазис, что угодно. — Неэффективно. Деградация ускоряется. Полная утрата материала прогнозируется в течение десяти минут. Омуа смотрел, как исчезает улика. Это раздражало его почти физически. Активную угрозу можно локализовать, изучить, обойти. Здесь же имело место нечто, что возникало, наносило ущерб и ускользало прежде, чем наука успеет задать правильный вопрос. — Записывай все, — отрывисто приказал Омуа. — Спектры, томографию, динамику распада. Ничего не терять. Манипуляторы дроида пришли в движение. — Сохранение завершено. Омуа отключил сканер. Голоэкран погас, и вместе с ним будто исчез последний барьер между ним и телом на столе. В морге стало по-настоящему тихо. Омуа стянул перчатки и бросил их в утилизатор. — Укажи причину смерти, — тихо сказал он. Дроид застыл над панелью. — Острая сердечная недостаточность, — произнес Омуа после короткой паузы. — На фоне стресса и вероятного приема неустановленных психоактивных веществ. — Но данные… — Я сам свяжусь с полицией. Все спектральные данные зашифровать и переслать в Корусантский исследовательский центр. Адресат — доктор Харс. Только ему. — Принято. Омуа вышел, оставив тело Вирвикса под резким белым светом. * * * Командный пост корусантской гвардии гудел без передышки. Под потолком вращались голографические схемы секторов, красные и желтые маркеры пульсировали в такт новым сводкам. Фокс стоял у центрального стола, опираясь ладонями на край тактической панели, и просматривал поток данных. Среди графиков, маршрутов и отчетов сбоку висело личное дело Вирвикса Района. Еще утром это был ничем не примечательный файл, теперь же он быстро разрастался в полноценное расследование. Покойный советник оказался заметно интереснее, чем был при жизни. — Докладывайте, — бросил Фокс, не отрывая глаз от бегущих строк. — Коммандер, — начал подошедший лейтенант и бросил быстрый взгляд на датапад, — полиция передала материалы от лечащего врача Района, доктора Омуа. В официальном заключении указана острая сердечная недостаточность на фоне приема психоактивных веществ. Но в сопроводительном пакете, отправленном отдельно, Омуа указал, что в крови Района обнаружено синтетическое производное сердечного гликозида. По мнению доктора, вещество не могло оказаться там случайно. Он считает, что смерть носит насильственный характер. Фокс ничего не ответил. Только чуть повернул голову, давая понять, что слушает. — Также доктор сообщил, — продолжил лейтенант, — что в момент смерти в палате находился человек, которого нет в списках персонала. Предположительно угнот. Лицо частично зафиксировано камерами коридора. По базам не проходит. — Ну разумеется, — пробормотал Фокс себе под нос и уже громче спросил: — А сам Район? — Из ресторана вышел добровольно. Признаков принуждения не выявлено. Заказ сделал, но не дождался. Покинул заведение до подачи. Взял воздушное такси. Маршрут подтвержден: от сенатского квартала до района проведения благотворительной акции. — Наверняка отправился и дальше творить добрые дела. Что камеры? — В точке отправления все чисто. Посадка зафиксирована. Но в точке прибытия почти слепая зона. Часть камер неисправна, часть направлена в стены и старые коммуникации. Но транзакция оплаты такси подтверждает конечную точку. На столе развернулась карта нижних уровней. Нужный сектор замигал красным. — Прекрасное место для послеобеденной прогулки. Дальше. — В радиусе пятисот метров от точки высадки удалось поднять архивы с трех камер. На одной из записей виден Район. Он не один. Фокс наконец перевел взгляд на лейтенанта: — Кто с ним? — Предположительно женщина-баласарка. Невысокая, худая. Лицо скрыто капюшоном, но общая морфология совпадает. Они вместе вошли в жилой массив. Дальше — слепая зона. На экране появилось зернистое изображение. Женская фигура была обведена желтым контуром. Алгоритм реконструкции добросовестно попытался собрать лицо, но результат выглядел так, будто машину попросили нарисовать «какую-нибудь женщину». — В розыск? — спросил лейтенант. — Да. И угнота тоже, — кивнул Фокс. — Разошлите ориентировки всем патрулям. Включите в поисковые протоколы дроидов. Пусть система тоже почувствует себя полезной. Это был обязательный шаг и почти наверняка бесполезный. Найти одного гуманоида на нижних уровнях по такой записи было примерно так же реально, как какую-то конкретную крысу в корусантском коллекторе. Если баласарка ушла вниз и не хотела быть найденной, искать ее можно было столетиями и передавать дело по наследству. С угнотом — то же самое. Если же его убрали, задача и вовсе переходила в разряд чисто философских. Фокс вспомнил разговор с сенатором Чучи. Как же она настаивала, что Район не мог просто так исчезнуть: счастливо женат, дисциплинирован, не склонен к срывам, на работе как по часам. Словно брак и умение вставать по будильнику когда-либо мешали разумным совершать глупости. Впрочем, теперь это уже не имело значения. Район был мертв, и моральный облик покойного становился проблемой для составителя некролога. Закончив с текущими отчетами и расписанием патрулей, Фокс поднялся в кабинет. Двери лифта сомкнулись за его спиной, отсекли шум командного поста, и тишина, пришедшая на смену, казалась искусственной и почти неприятной. На консоли уже ждал вызов от доктора Харса. Фокс принял соединение. Над столом развернулась голограмма ученого. Харс выглядел, как всегда, безупречно собранным и раздражающе ухоженным. Светлые глаза были холодными, длинные пальцы спокойно сцеплены. Вид у него был такой, будто он не ксенобиолог, привыкший копаться во внутренностях самых отвратительных существ галактики, а скучающий в опере в ожидании антракта аристократ. — Коммандер Фокс, — произнес Харс с легким наклоном головы, — приветствую. Сегодня утром я получил результаты весьма любопытной биопсии из Центрального госпиталя. Пациент — Вирвикс Район. — Да вы что, — сказал Фокс раньше, чем успел отследить собственную реакцию, но Харс либо не заметил странных слов, либо решил, что они не стоят его внимания. — Анализ его тканей выявил присутствие тех же микрочастиц, что и в образцах... пациентов СТ-2110 и СТ-5580. Та же кристаллическая морфология. Те же повреждения в некодирующих участках ДНК. Объем, впрочем, существенно меньше. Кроме того, в случае Района частицы находились в состоянии почти полной деградации. Нечто подобное мы подозревали и у СТ-2110, но состояние пациента не позволило провести достаточный объем исследований. Фокс подавил раздражение. — Очень интересно. А теперь переведите, пожалуйста, на общегал. Харс едва заметно выдохнул, и Фокс представил, как он сдерживается, чтобы не закатить глаза. Этот надменный ди’кут ему решительно не нравился. — Это значит, коммандер, что в организм Района было внедрено нечто искусственное, — сказал Харс. — Не вирус. Не бактерия. Неизвестный тип паразитарной биологии. Речь идет о техно-органической структуре. Судя по всему, она инициировала процесс переписывания биологического кода носителя. Но процесс не был завершен. Частицы деградировали. Если говорить совсем просто — выгорели. — Харс сделал паузу, и его пальцы еле заметно дрогнули, словно он перебирал слова. — Ваш следующий вопрос, разумеется, будет состоять в том, почему у СТ-2110 и СТ-5580 динамика была иной, а здесь процесс остановился. Ответ: я не знаю. Возможно, среда организма оказалась для агента неблагоприятной. Возможно, не хватило энергии. Возможно, сработал какой-то внешний триггер или, наоборот, он отсутствовал. Чтобы понять механизм, мне необходимо тело. Полное вскрытие, расширенное исследование всех систем, забор костных, нервных и сосудистых тканей. Без этого мы не занимаемся наукой — мы строим догадки. На последних словах Харс заметно оживился — глаза вспыхнули, пальцы напряглись, словно он мысленно уже проводил секцию, — и сейчас его вид можно было бы даже назвать сладострастным. Похоже, ученый смотрел на попавшие ему в руки трупы так, как некоторые коллекционеры смотрят на редкие артефакты: с профессиональной жадностью, которую и не пытаются скрывать. Фокс поморщился. Подобные… опыты означали задержки, разрешения, объяснения для семьи, для сенаторского аппарата, для всех, кто немедленно начнет задавать неудобные вопросы. — Я что-нибудь придумаю, — выдавил он наконец. — Это крайне важно, коммандер. Теперь Харс действительно смотрел на него с интересом — не как на административную преграду, а как на возможный инструмент решения. — Я понял, — сухо ответил Фокс. — Я сказал, что постараюсь. Он отключил связь, прежде чем Харс успел добавить что-нибудь еще, и вернулся к данным патрулей. Логи подразделения СТ-1024, работавшего в секторе, где нашли Района, оказались плотными. До этого у них уже были перестрелка с бандой, зачистка ночлежки и рейд по точке сбыта спайса. Подразделение прошло по сектору с методичностью и изяществом дорожного катка, оставив после себя значительный объем работы для санитарных команд. Фокс решил присмотреться к капралу СТ-1024, похоже, он был достоин повышения. Он промотал записи и обнаружил, что еще до того, как Района нашли гвардейцы, его заметил один из полицейских дроидов сопровождения. Фокс открыл запись. Над столом развернулось изображение с воздушной камеры: вид сверху, вечный сумрак нижних уровней, мутный свет редких фонарей, тусклые прямоугольники окон, узкая, похожая на шахту улица, зажатая между жилыми блоками. Камера снизилась. На тротуаре у стены копошились двое. Это не походило ни на ограбление, ни на обычную драку. Скорее на то, что какой-то добропорядочный гражданин наткнулся на лежащего на тротуаре разумного и решил не оставлять его посреди прохода. Редкая деликатность для нижних уровней. Ортоланец постоял еще несколько секунд, глядя на обмякшего панторанца, а затем развернулся, забрался в спидер и уехал. — Дроид зафиксировал жизненные показатели? — спросил Фокс, не отрывая взгляда от записи. — Так точно, сэр, — ответил оператор по внутреннему каналу. — Слабая активность. Видимых травм не обнаружено. Алгоритм классифицировал субъекта как находящегося в состоянии сильного опьянения. Угроза жизни не выявлена. Дроид продолжил патрулирование. Фокс выругался сквозь зубы. Шабла машина. Приняла жертву покушения за пьяницу. — Стоп. Перемотай на момент отбытия спидера. Картинка дернулась. Алгоритмы повышения четкости включились на пределе возможностей. Спидер уже набирал высоту; задние огни вспыхнули красным, корпус дрожал от помех и цифрового шума. Но на миг на грязном заднем бампере, частично скрытом копотью, проступили символы регистрационного кода. На глазах Фокса только что произошло сразу два чуда: первое — это то, что у спидера вообще был номерной знак — вещь для такого дна нечастая, второе — это то, что он, похоже, был настоящим. Перед ним был либо законопослушный — ну, насколько это было возможно на нижних уровнях — гражданин, либо совершеннейший идиот, обобравший советника и выкинувший его где придется. Последнее, конечно, было более вероятно. — Установить владельца спидера, — приказал Фокс. — И поднять все, что есть по его перемещениям за последние сорок восемь часов.