Глава 20

Хозяин спидера значился в реестре как Хилб Баба Мматупе, двадцати пяти стандартных лет. По меркам средних уровней — ничем не примечательный парень, но для нижних — почти образцовый гражданин, если не считать пары давних приводов: один раз стащил сладости в лавке, другой — вроде как драка, но там, похоже, если кого и били, то его самого, просто бегал он недостаточно быстро, а полиция, как водится, записала виновником того, кого поймала. Теперь у него была работа в сервисном центре, где он ремонтировал хозяйственных дроидов, пищевые автоматы, дешевые уборочные платформы и весь тот железный хлам, без которого обитатели Корусанта давно бы уже захлебнулись в собственном мусоре. Хозяин мастерской отзывался о нем без особого восторга, но уважительно: аккуратный, исполнительный, не слишком расторопный, конечно, зато руки растут откуда надо. В последние недели, правда, парень вечно витал в облаках, но хозяин отнес это на счет молодости. Молодые, по его словам, если влюбятся, начинают жить в каком-то ином мире, где уже не держит гравитация и не работают часы. Недавно Хилб взял отпуск на неделю — без лишних объяснений, что само по себе уже было красноречиво. Вернулся тихий, с потерянным взглядом, будто привез с собой тяжелые воспоминания, с которыми не знал, что делать. Когда Хилб не явился на работу, хозяин поначалу только посмеивался. Потом начал злиться. Потом — волноваться. Хилб всегда предупреждал, даже если его поезд немного опаздывал и привозил его на несколько минут позже открытия сервиса. А теперь почти трое суток ни ответа, ни вызова. Только короткое сообщение: уехал по делам. Хозяин попытался связаться с ним еще раз, потом еще. Но всякий раз ответом ему была тишина. Сам он, разумеется, объяснял происходящее просто: парень загулял. На нижних уровнях разумные чаще всего исчезали именно с этой формулировкой — без трагедии, без тайны, просто растворялись в комнатах дешевых отелей, игорных притонах и провонявших отвратной выпивкой забегаловках. Но ничего, заключил хозяин, он и сам таким был в молодости — чисто дурачком становился, стоило только симпатичную девчонку встретить с гладкой шерсткой да длинным, точно плеть, хвостом. С возрастом поумнел. Поумнеет и Хилб. Хотя за прогулы он ему хобот, конечно, накрутит так, что мать родная не узнает. Лейтенант Гриз считал такие объяснения хаттовой чушью, потому что не было еще в его практике случая, когда разумный просто взял бы и исчез сам по себе, а не по вине либо собственной дури, либо чужой жестокости или жадности. Через комм-хаб он запросил историю регистраций по аппаратному идентификатору устройства, поднял цепочку последних сетевых отметок и наложил их на карту покрытия нижних ярусов. Маршрут оказался рваным, как кардиограмма умирающего, — несколько кратких вспышек сигнала, потом затухание, потом еще одна регистрация в технической зоне, куда гражданские без крайней нужды не лезли. След привел его в глухой сервисный карман между двумя уровнями, туда, где воздух всегда был на вкус как нагретая силовая оплетка и едкий конденсат старых кулеров, а свет от реклам просачивался в трещины между массивными плитами и в провалы ведущих в никуда технических люков. Комм застрял между сточным желобом и техническим коробом и лежал на подушке из обрывков термоизоляции и размокшего упаковочного волокна. По нему словно проехалась грузовая платформа: корпус треснул, экран рассыпался в черную крошку. Но сети не обязательно видеть устройство целым, чтобы помнить, где оно в последний раз к ней подключалось, а чудом уцелевший чип под мятой крышкой все еще удерживал память. В принципе, тут-то лейтенант Гриз окончательно и уверился в том, что Хилба Бабу они уже никогда не найдут. Не живым, а вообще не найдут. Он подошел к краю платформы и посмотрел вниз. Там, насколько хватало глаз, простиралась тьма — не та, что бывает в подвалах или заброшенных шахтах, а тяжелая, вековая, подсвеченная редкими, болезненными огнями. Они двигались медленно, как глубоководные твари, что манят добычу фальшивым теплом. Спидеры — если эти штуки еще можно было назвать спидерами — скользили в черноте, собранные из обломков и облепленные гирляндами тусклых ламп, которые мерцали в такт невидимой пульсации. Их фары били вперед, но свет упирался в стену мрака и таял, не достигнув дна. Гриз подумал о рыбах-удильщиках — о тех, что живут в глубине, куда не сможет проникнуть даже самое огромное, самое жаркое солнце, и светятся сами, чтобы заманить других в пасть. Здесь, на этих уровнях, жизнь текла по тем же законам: каждый огонек — чья-то надежда, каждая тень — чья-то голодная пасть. И над всем этим — тишина, нарушаемая лишь далеким гулом вентиляции, похожим на дыхание спящего гиганта. Но над его головой бурлила жизнь: переходы вились вдоль блоков, как муравьиные тропы, — узкие, облепленные рекламными щитами и проводами. Спидеры торопливо проносились по хаотично проложенным воздушным трассам, будто боялись, что во мраке под ними откроется огромная зубастая пасть и утянет их вниз. В окнах горел желтый свет, кое-где мигали голоэкраны, на балконах сушилось белье. Гриз подумал: а что, если Хилб Баба не лез на технический уровень? Что, если он от кого-то убегал по одному из этих переходов и выбросил комм? Но зачем? Может, в нем что-то интересное? Может, когда они доберутся до его начинки, они узнают имя убийцы? А в том, что Бабу убили, Гриз готов был поклясться. Следующей на повестке была мать Хилба. Проживала она в небогатом, но относительно приличном районе — из тех, что на нижних уровнях считались чуть ли не респектабельными. Рабочие, мелкие лавочники, техники, обслуживающие бесконечные внутренности экуменополиса. Улицы узкие, зажатые между стенами жилых блоков так плотно, что двум грузовым платформам не разминуться, а над ними — причудливое переплетение кабелей и полинявших рекламных растяжек. Из вентиляционных шахт тянет жаром и приторной сладостью дешевых палочек смерти — их курили здесь повсеместно, и запах прочно въелся даже в пермакритовые стены. На балконах — клетки с мелкими визгливыми тварями, которых держали то ли ради мяса, то ли ради компании, в ящиках под лампами росла зелень цвета окисленной меди, веревки с сушащимся бельем гирляндами свисали над улицей. Дети играли прямо на пандусах, рискуя попасть под спидеры, но никто не окликал их. Отец Хилба сгинул лет десять назад. Устроился на завод в промышленный сектор на противоположном конце экуменополиса и семью разделили тысячи километров дюрастали — расстояние, которое и на обычной планете было серьезным, а здесь, в каменных кишках города-мира, означало другую вселенную. Его след очень быстро потерялся. Мать особо горевать не стала, потом снова вышла замуж и родила троих. Отчим работал в гражданском космопорту на погрузчике, мать держала крошечную закусочную — три столика, втиснутых в нишу между жилым блоком и трансформаторной подстанцией. Кормили там одним блюдом, но на нем и держались: горячие лепешки с начинкой из острой травы и обжаренных грибов нольи — крупных, мясистых и красных, похожих на куски печени. Грибы эти при жарке давали густой, тяжелый аромат, от которого начинало урчать в желудке и слюна начинала течь будто бы сама собой. С утра аромат, шедший от закусочной, заполнял весь квартал. Очередь выстраивалась еще до рассвета — рабочие перед сменой, техники после ночного дежурства, случайные прохожие, которых притянул густой запах так, как маяк притягивает корабль в гиперпространстве. Лейтенант Гриз с двумя гвардейцами подошли к дому. Стены подъезда тут были исписаны граффити на полудюжине языков, но роднило их одно — слова были преимущественно непечатные. Под потолком гудела и потрескивала неоновая трубка, заливающая все мертвенным зеленоватым светом. Дверь открыла высокая пухлая ортоланка. Ее огромные уши были унизаны дешевыми кольцами так густо, что при каждом движении головы они тихо позвякивали. На хоботе красовался притворяющийся золотым браслет с подвесками в виде крошечных звездочек, облупившимися до серого металла. Одета она была наспех, небрежно — видно было, что ее оторвали от домашних дел. При виде гвардейцев она испугалась сразу, еще до того, как они назвали имя сына. Глаза — темные и влажные — метнулись от одного к другому, хобот непроизвольно дернулся, как нос у зверька, почуявшего хищника. Оказалось, что Хилб собирался прийти вчера на ужин, но не пришел. Связаться с сыном она так и не смогла, переживала и уже собиралась подавать заявление в полицию. На ковре за спиной ползали трое детей — один меньше другого — и строили крепость из игрушек, кухонной утвари и какого-то родительского барахла, которое было достаточно сломано, чтобы считаться ненужным, и достаточно цело, чтобы не быть немедленно выкинутым. Самый младший сосредоточенно грыз пластиковый ковш, двое старших спорили шепотом, кому командовать гарнизоном. Госпожа Мматупе не обращала на них внимания. Она говорила, что Хилб — очень хороший мальчик. Одно время у них были натянутые отношения — когда она снова вышла замуж, так всегда бывает, — но постепенно все выправилось. В последнее время он зачастил к ней, стал милым, ласковым, совсем как в детстве. Приносил сладости младшим, помогал с закусочной по выходным. А еще у него хорошая работа — с такой всегда в кармане будут водиться кредиты. А еще он заделался волонтером и с недавних пор помогает какой-то благотворительной организации, которой патронируют сами сенаторы. Название простое, что-то вроде «Рядом», но она сейчас не может вспомнить точно — волнуется. Но их стойки разбросаны по всему подгороду, гвардейцы их легко найдут. Лейтенант Гриз не стал рассказывать ей о комме. Зато поделился предположениями хозяина мастерской: мол, загулял парень, дело молодое. В конце концов пусть этим занимается полиция — нести дурные вести не входило в его задачу. Видно было: госпожа Мматупе очень хочет ему поверить. Хочет, но не может. Материнское чутье или просто опыт жизни на нижних уровнях, где люди пропадают тихо, без следа, как капли воды в сточном желобе, уже тихо нашептывало ей, что случилась беда. Название организации выяснилось сразу. «Мы рядом» — крупные, разветвленные, с обширной деятельностью: акции, сборы, информационные стойки на множестве перекрестков подгорода, голографические баннеры с улыбающимися лицами и лозунгами, обещающими лучшую жизнь. Много разумных работало, много волонтеров. Но в основном, конечно, ребята с нижних уровней имели с ними дело за деньги — подработка, разнос листовок, сортировка гуманитарных грузов. Волонтерили, как правило, романтически настроенные разумные из средних уровней и выше — те, кто мог позволить себе роскошь бескорыстия. Так что Хилб Баба, по словам тех, кто его знал, выходил чуть ли не святым — парень с нижних уровней, который работал бесплатно не потому, что мог себе это позволить, а потому, что считал нужным. Гриз сразу заподозрил неладное. Он расспросил госпожу Мматупе о знакомых сына, но толкового она сказать ничего не могла — как и большинство матерей, она хорошо знала ребенка, а не взрослого, в которого тот превратился. Смутно помнила компанию, с которой он дружил, когда рос. Кого-то она подкармливала, кто-то оставался ночевать, потому что не хотел идти домой. Вспомнила только, что был у него друг, Чат. Мать его пила, а отец сошел с ума и бродил по улицам без цели, и мальчишка был вынужден ходить его искать, иногда сутки напролет. До него никому не было дела, а парень был умненький. Госпожа Мматупе его несколько раз подкармливала, пару раз помогала искать отца — находили обычно где-нибудь у вентиляционных решеток, где теплый воздух из недр города создавал иллюзию уюта. Был еще паренек, Ниджа. Крошечный даже для ланника, тихоня и, похоже, дурачок от рождения. Ну, может, и не дурачок, но точно не в себе — вечно молчал, сидел в углу и что-то строил из найденного на улице мусора. Какие-то дома, башни, целые кварталы — прокладывал между ними дороги из обрезков проводов, мостил площади осколками дюрапласта. Получалось у него здорово, но толку от этих городов не было никакого. За тихий характер на улице ему доставалось постоянно. Дома же у него вечно кто-то скандалил и дрался. Хилб притаскивал его к ним несколько раз и госпожа Мматупе кормила бедолагу. Потом семейство Матупе переехало, и — как оно бывает — детская дружба забылась, растворилась в бесконечных коридорах города-мира, где расстояние в несколько ярусов равнозначно расстоянию между звездами. Новых друзей Хилба она не знала. * * * Ттви’Ззза связался с Фоксом сам. На фоне снова было шумно, только теперь там орало спортивное состязание, если, конечно, бои без правил можно было назвать спортивным состязанием. — Коммандер, — чуть ли не проворковал джава, — у меня есть новости. — Нашел тех нищих? — Нашел, — охотно подтвердил Ттви’Ззза, и Фокс представил, как его сморщенная мохнатая морда ухмыляется под низко надвинутым капюшоном. — Ты умеешь вдохновлять на сотрудничество. Но вот беда: один из них сотрудничать уже не сможет. Второй — под вопросом. — И что это значит? — Твои парни пристрелили одного буквально вчера, когда зачищали притон у старого лифтового узла в Петле. Кстати, отлично поработали. Выложились на все сто. С чем я тебя и поздравляю. Редко когда удается за один присест так ловко обломать следствие и уполовинить число свидетелей. Фокс непроизвольно поморщился. Сегодня на пререкания с Ттви’Ззза у него совершенно не было настроения. — А второй? — А он оказался на удивление шустрым, вот уж не подумал бы. Работал всегда спустя рукава, еле шевелился, что твой дроид без подзарядки, я думал, что он совсем калечный. А тут, говорят, развил такую скорость… Мчался быстрее бластерных зарядов. Фокс чуть подался вперед: — Ты же сейчас пытаешься шутить, да, Ттви’Ззза? Джава тут же вскинул лапки: — Что ты, коммандер?! Упаси меня песок и репульсор. Я в восторге. Искренне. Мне нравятся твои парни: работают с полной отдачей, не то что мои — так и норовят напиться вместо работы, обмануть бедного доброго Ттви’Ззза, а то и вовсе помереть посреди дела. — Я польщен. Где второй? — Скорее всего, на кочующем рынке. Спрятаться лучше места не придумаешь: сегодня он под одним уровнем, завтра под другим, послезавтра вообще будто бы и не было его вовсе. Там можно торговать, жрать, спать, резать глотки. Делай что хочешь, никто не задаст тебе лишних вопросов — прекрасное место. — «Скорее всего» меня не устраивает. — Коммандер, — осторожно протянул Ттви’Ззза, — если бы мне хотелось тебя обмануть, я бы придумал историю позабористее. Сказал бы, что он укрылся у секты слепых механиков или женился на хозяйке топливного отстойника. Но нет, я честен, как и всегда. Он точно ушел на баржу. Там недавно видели парня, подходящего по описанию: худой, грязный, взгляд как у вомп-крысы, которую уже трижды пытались утопить, но она всякий раз выплывала. — Под это описание подходит половина твоих людей. — Да он это, он. Может, конечно, мои парни и лишены яркой индивидуальности, но я их не путаю, как и ты — своих. — Что за баржа? Какой у нее маршрут? — Сорок шестая. Маршрут — плавающий. Она не ходит по расписанию, она ходит по настроению, как старая шлюха, которой уже и работать-то не надо, но она по привычке все равно идет на улицу. У баржи, кстати, тоже есть свои «привычки». Топливо и жратву команда берет в одних и тех же узлах. — Координаты. — Уже отправил, — быстро сказал Ттви’Ззза. — И пару точек, где ее можно перехватить без лишнего шума. Ну... относительно без лишнего. Ты ж, кстати, знаешь, что баржи эти — хаттские? Ты только, если что, меня не упоминай. Мы ж с Зиро вроде как дружны, не хочу портить отношения. Фокс глянул в сторону вспыхнувшего экрана: — Хорошо… — задумчиво пробормотал он, просматривая координаты. А потом резко вскинул голову: — Ты же не ошибся, правда? Потому что, если вдруг появятся вопросы, я свяжусь с тобой первым. Ттви’Ззза склонил голову набок, и его красные глазки хитро блеснули: — Коммандер, ты так говоришь, будто у меня есть хоть один шанс на то, что ты со мной не свяжешься. Фокс отключил связь и несколько минут сидел неподвижно, крутя в пальцах попавшийся под руку инфокристалл. Воображение нарисовало ему бесконечный темный коридор, к стенам которого прилепились огромные бесформенные грязно-белые личинки. И у каждой из них было лицо Рифта. Он покачал головой, раздраженно выдохнул и, отбросив инфокристалл, прокрутил координаты, скинутые ему Ттви’Ззза. Хаттская баржа… Ну что ж, возможно, в ближайшее время Зиро обеднеет еще немного. Его размышления прервал ординарец, сообщивший о прибытии коммандера Стоуна. Когда Стоун вошел в кабинет, первое, что бросилось ему в глаза, — три изящных воздушных стула, выстроившихся перед ним в ряд. Он сразу сбавил шаг, и на лице у него появилось то подозрительное выражение, с каким клоны обычно смотрели на все хлипкое, дорогое и явно не для них предназначенное. — Не раздавать бы, — фыркнул он, плюхаясь на один и для верности немного попрыгав на месте. — Это не для твоей клоновской шебс, а для сенатских задниц, — усмехнулся Фокс. — Прошлые были уже не достаточно модными. — Ну Фри Таа понадобится три, а то и четыре таких стула, и то я не уверен, что он поместится. — Фри Таа никогда сюда не приходит сам. Всегда присылает помощниц. — Вот это по-настоящему политический подход. Уверен, процент согласованных акций у него выше, чем у Иблиса. — Проблемы Иблиса не в отсутствии смазливых помощниц. Кстати, о проблемах: что ты думаешь о комме? — А что тут думать? Гриз полагает, что Баба сам его сбросил. Его хаотичные передвижения указывают на то, что он пытался спрятаться, но не вышло. Он был на одном из верхних проходов, когда выкинул комм. Траектория падения с этой версией согласуется. Камеры, как ты понимаешь, работали там последний раз лет так с тысячу тому назад, когда уровни еще считались верхними, но тут они и не нужны, чтобы догадаться, что произошло. Если бы комм хотели по-настоящему уничтожить, то кинули бы в шахту или пустили под пресс. Спидер-то мы до сих пор не нашли, а от него избавиться посложнее. Тем более Баба работал в сервисном центре, а значит, знал, что полиция сможет вытащить информацию даже из осколков. И у него крепкие социальные связи, он надеялся, что его станут искать. Другое дело, что на комме одна чепуха: какие-то бесконечные ортоланские родственники, хозяин сервиса, знакомые… Их всех пробили, на первый взгляд ничего особенного — всякая мелкая шушера. — Если сбросил, значит, был уверен, что на комме что-то есть. Что-то, что укажет нам на убийцу. — Ну официально он пока числится пропавшим, — усмехнулся Стоун. — Официально у нас каждый год снижение тяжких преступлений на нижних уровнях. Уже, похоже, ушли в минус. — Значит, надо как следует потрясти его друзей. Фокс еще раз задумчиво просмотрел расшифровку логов и задержался на одной строчке. Он уже перечитал ее несколько раз, как будто надеялся, что она каким-то чудесным образом исчезнет. — «Мы рядом»… — произнес он и выразительно посмотрел на Стоуна. — Это благотворительная организация? — Да. Баба, оказывается, был там волонтером. — Неожиданно. — И именно после их мероприятия пропал этот ди’кут Район. И именно его «нашел» Баба. Можно было бы предположить, что он наткнулся на знакомого в каком-то притоне, но они оба по странному стечению обстоятельств так или иначе исчезли спустя несколько часов после произошедшего. — Думаешь, они замутили что-то вдвоем и их убрали? — Может, и так. А может, стали свидетелями чего-то или сделали что-то не так. Интересно другое: как с этим связаны парни из «Молота»? И, кстати, помнишь Эррика Довина? — Безголовый труп из лифта? Визит к которому отправил тебя на больничную койку? — Точно. Оказалось, несколько лет назад он проходил свидетелем по делу о контрабанде. Шабуиры возили всякое редкое зверье с окраин и попались, когда притащили на Корусант партию ковакианских обезьян, зараженных багровой лихорадкой. Тогда терминал, в котором их нашли, и все близлежащие чуть ли не напалмом выжигали. — Ковакианские макаки… — усмехнулся Стоун. — И находятся же придурки, которые готовы за них заплатить. Совсем тут народ рехнулся, вот что я скажу. — Их любят хатты, — пожал плечами Фокс. — Но не в них дело. Довину обвинение так и не предъявили, тем более он старательно сотрудничал со следствием. — Какой молодец, теряем лучших. Но ты думаешь, он все-таки занимался контрабандой? — Думаю, да. За что-то же его убили. И вряд ли за унылый нрав. А именно Довин встречал Танка и «Молот» в гражданском грузовом доке, куда их военный шаттл совершенно случайно отправила «система». — Хочешь сказать, «Молот» тоже возили контрабанду? — Не знаю… Танк показал, что они были не в себе уже тогда, когда их нашли. За время полета состояние как минимум двоих… усугубилось. С утра мне пришел рапорт от Торна. Он наконец-то добрался до станции, на которой нашли «Молот», и обнаружил там интересное: несколько мертвых викваев, причем убили их, похоже, недавно, и два расстрелянных шаттла. Один военный, очевидно, принадлежал «Молоту». Другой — гражданский транспортник, переоборудованный в военный, на котором, скорее всего, прилетели викваи. — И кто их расстрелял? — Не понятно. Во время обстрела шаттл «Молота» сильно пострадал: получил пробоину в районе стыковочного рукава и половина вещей из него улетела в космос. Так что теперь нельзя сказать наверняка, что там было, а чего не было. Но с логами там все в порядке. Последняя точка — Агри-4 во Внешнем кольце. Целью значится проверка активности противника в секторе. И в этом есть резон: несколько месяцев назад «Звездный корпус» зачищал систему. Были сведения о том, что сепаратисты хотели там устроить свои заводы на базе уже имеющихся. Хотя сектор формально и входит в сельхоззону, до войны там было немало фабрик, производивших сельхоздроидов. Вот на них-то и положили глаз сепаратисты. Плюс свою роль сыграла и удаленность планеты от основных маршрутов. Но им не повезло — они столкнулись с парнями Блая. — Думаешь, там что-то могло остаться от сепаратистов? — тут же ухватил мысль Стоун. — Какое-то производство или… лаборатория, на которую наткнулись парни Молотобоя? И то, что с ними приключилось, это следствие находки? — Возможно… И тогда у меня вопрос: откуда у советника панторанского представительства на Корусанте в анализах та же дрянь, что и у разведчиков, наткнувшихся в самой заднице Внешнего кольца на какую-то сепаратистскую лабораторию? — Слушай, — Стоун подался вперед и стул под ним жалостно заскрипел, — а это охрененно хороший вопрос. — Да… — Фокс тяжело вздохнул. Догадка, которая мучила его все утро, сейчас, будучи произнесенной вслух, обретала плоть и кровь и становилась версией, в которую он верить не хотел, но при этом и не мог не верить. — У нас есть благотворительный фонд под популярным сенатором. Два человека, связанные с этим фондом, умерли в течение нескольких часов, а мы будем считать Бабу мертвым, пока не докажем обратное. Представители фонда регулярно спускаются на нижние уровни, у них очень разветвленная сеть и они действуют открыто. Имеют дело со всеми подряд и им не нужно оправдываться: они же занимаются благотворительностью, мало ли кто обращается к ним за помощью. Очень удобно: раздаешь суп и одеяла беднякам, а в соседнем ящике везешь конец света. Накроешь таких и попробуй потом объясни, что ты не против супа, а против того, что лежит рядом, — поэтому никто не захочет связываться. К тому же у них постоянный оборот грузов. Такой большой, что сложно отследить, да и кто будет этим заниматься, это ж благотворительность. И, кстати, сенатский транспорт на Корусанте имеет зеленый коридор, он досматривается спустя рукава. То есть фактически сенатор при определенной ловкости может провезти на планету все, что угодно: хоть сепаратистский завод в разобранном виде, хоть Гривуса целиком. — Звучит логично. Так выходит, что Чучи и фонд возят что-то нелегальное. Какой-то наркотик? — Какой наркотик сотворит с разумным то, что произошло с Рифтом? Я думаю, не может ли это быть какая-то сепаратистская разработка? Ты только представь: трудно выявляемая зараза, превращающая разумных в агрессивную слизь… — Чучи, кто бы мог подумать… — протянул Стоун. — Улыбчивая сенатская крошка. Она популярна среди парней: всегда с ними мила, знает их имена, хотя и все время путает. Они расстроятся. — Это называется политический подход, — зло усмехнулся Фокс. — Это называется полный осик, — парировал Стоун. — Хочешь запросить у канцлера ордер на арест? — Она может не знать местоположение лаборатории. Арестуем ее, и ее друзья сразу же обрубят все концы. Поэтому пока подождем. Приставим к ней наблюдение. Попробуем спровоцировать: для начала пустим слух, что правила таможенного досмотра в скором времени значительно ужесточатся для всех судов, в том числе и сенаторских шаттлов. Посмотрим, что они станут делать. — И зачем ей только это надо было? — покачал головой Стоун. — Сидела бы себе в Сенате, толкала речи, меняла платья… — Потому что она с крошечной планетки на задворках Галактики, — неожиданно зло прошипел Фокс, и Стоун машинально подался назад, удивленный такой вспышкой у только что совершенно спокойного коммандера. — С планетки, которая после Орто-Плутонии вполне может быть зла на республику. И она слишком умна, чтобы просто менять платья. Или считает себя для этого слишком умной и слишком недооцененной. Надоело быть просто милой Райо и улыбаться всем подряд, захотелось большего… — Ты, похоже, ее неплохо изучил. — Стоун прищурился и внимательно посмотрел на коммандера. — Как и всех. — Фокс глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Когда Стоун ушел, он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, смиряя рвущуюся наружу ярость. Он старался дышать спокойно и размеренно, но охватившее его бешенство все никак не проходило. Райо, милая Райо. Улыбчивая, вежливая, очаровательно неловкая… Если бы она сейчас ему попалась, он бы… Он бы ее не пожалел. Он готов был поклясться себе, что точно не пожалел бы. И ей бы не помогли ни милые улыбки, ни застенчивые взгляды, ни вся отпущенная ей при рождении хаттова хитрость. * * * Когда Молотобой толкнул дверь убежища, она подалась слишком легко, и он сразу понял, что доктора внутри не найдет. Так оно и вышло. Он поставил контейнер с супом на треснутую столешницу, прошел в комнату и даже заглянул в крохотный освежитель, прекрасно понимая, что никого там нет. В квартире было так тихо, что звенело в ушах. На рекламном щите над его этажом сменилась картинка, и теперь вместо призрачного голубого света комнату подсвечивали рваные всполохи желтого и красного. Он бросил на диван купленные по дороге одеяла и проворчал себе под нос: — Ну и ди’кут же ты… Хотя чего он, собственно, ждал? Доктор явно не делала большой разницы между ним и викваями Ка’Зирра, а значит, никакого резона дожидаться его у нее не было. Хотя, конечно, надо было быть совсем безмозглой, чтобы отправиться бродить по нижним уровням без оружия и денег, да еще и в таком жалком виде. У этой дурищи ведь на лбу большими неоновыми буквами написано: делай со мной что хочешь. Молотобой вздохнул и подумал, не пойти ли ее поискать? Постоял посреди комнаты, прикидывая варианты, и взгляд сам собой зацепился за мелочи: батончик и бакта-пластырь так и лежали у дивана, а вот бутылка с водой почему-то валялась в освежителе. Ну конченная дура, хоть бы воду с собой взяла. И тут за дверью послышались шаги. Тихие, осторожные. Молотобой бесшумно метнулся к двери, выдернул бластер и замер. Дверь скрипнула, и он сделал короткий выпад: левой рукой ухватил вошедшего за плечо, правой сжал запястье, резко разворачивая к стене. Женщина взвизгнула и забилась в его хватке, он тут же разжал руки. — Нагулялась? — зло ухмыльнулся Молотобой, не торопясь отходить от стены. Доктор неловко повернулась, чуть ли не ткнулась носом ему в грудь и подняла голову. Лицо у нее было бледное и испуганное. Молотобой судорожно соображал, что бы такое придумать и сделать ей действенное внушение, такое, какое она поймет, но при этом не рехнется окончательно от страха. — Я не гуляла, — пробормотала она и всхлипнула. — Я испугалась. А вот это уже было интересно. Молотобой машинально оглянулся — в комнате, разумеется, никого не было. — Я правильно понял, — медленно переспросил он, — ты испугалась сидеть одна в пустой, закрытой на хороший замок квартире и отправилась бродить по улицам, полным такого сброда, от которого даже полиция шарахается? Думаешь, в этом есть логика? — Здесь кто-то был. Он посмотрел на нее внимательнее: — Что значит «кто-то был»? — Кто-то пытался открыть решетку вентиляции. Я проснулась от скрежета, но не сразу поняла, откуда он раздается. А потом я увидела руку, тонкую и гибкую, как у инсектоида. Она шарила по решетке и пыталась добраться до винтов… А потом оно меня заметило… и исчезло. Но я видела его глаза, оно смотрело на меня из глубины. Я испугалась и бросила в него бутылкой. И тогда… раздались эти ужасные звуки… Доктор снова всхлипнула, на ресницах задрожали слезы. — Какие еще звуки? — спросил Молотобой без прежней насмешки, история нравилась ему все меньше и меньше. — Как будто кто-то кричит от страшной боли. Я хорошо знаю этот звук, не раз слышала его, когда проходила практику в скорой. Но здесь… здесь было еще хуже. Это были какие-то дикие, животные вопли… Как будто кого-то резали живьем. — Она зажмурилась и задышала еще чаще. — И я сбежала. Сидела в каком-то узком проулке за домом, а ты… ты… ты все не шел… Она наконец разрыдалась. Молотобой не знал, что поразило его сильнее: дикая история про духа из вентиляции или то, что она ждала его. — Ладно, успокойся, — он неловко похлопал ее по плечу, — я пойду проверю. Он подошел к вентиляции и прислушался. Система наверняка была огромна и пронизывала массив здания на несколько уровней. Вначале ему показалось, что в трубе тихо, но потом он различил какой-то отдаленный шорох и чуть слышный глухой гул. Впрочем, это, скорее всего, где-то наверху насосы качали воздух и работали фильтры. Он осмотрел крепления. На винтах обнаружились царапины, но решетка была старая, тем более он в последнее время и сам открывал ее несколько раз, и поэтому сейчас не мог сказать наверняка, кто их оставил. Молотобой взял световой стержень и сунул его между прутьев. Пыль, старая густая паутина, непонятно откуда взявшиеся перья и дальше, у самого изгиба, какая-то тряпка... Ее он не помнил, но мало ли что сюда валилось сверху. Он вышел на улицу и задрал голову. Фасад уходил в мутную высь, прятался за пучками кабелей и грубыми вентиляционными коробами, оплетавшими стратаблок как внешние вены. Молотобой нашел ближайшую монтажную лестницу — три целых перекладины, а дальше пусто, но его это устраивало. Он зацепился за край кабельного лотка, подергал, проверяя крепления, подтянулся и пополз вверх, цепляясь за сварные швы, выступающие фланцы и ободранные края сервисных люков. — Ты что делаешь?! — раздался снизу испуганный голос доктора, но он не удостоил ее ответом. Добравшись до широкого кожуха приточной шахты, Молотобой замер. Решетка была отогнута, винты сорваны, а на металле темнели липкие следы, уже успевшие подсохнуть. Изнутри тянуло тяжелым сладковато-гнилостным духом. Молотобой достал из-за пазухи стержень и посветил внутрь. Перед ним было гнездо, сплетенное из обрывков изоляции и рваной ткани, на дне какие-то полусгнившие объедки, обглоданные кости и засохшая грязь. Несколько боратов бросили обгладывать тушу мышеястреба и с визгом метнулись в разные стороны: кто полез вверх, кто забился глубже в трубу. — А вот и призраки… — Он закатил глаза и полез обратно. — Там гнездо боратов, — сказал он, спрыгивая. — Здоровое гнездо и здоровые бораты. Орут громче корабельной сирены и так же мерзко. Доктор застыла на месте и тупо смотрела на него, будто не понимала смысла слов. — Но это точно был не борат, — произнесла она наконец. — А кто? Дух ситского владыки? Тебе просто привиделось спросоня. Пойдем, — он кивнул на дверь, — я принес тебе супа. — А чья это ложка? — спросила доктор, переводя подозрительный взгляд с ложки, которую ей протягивал Молотобой, на суп в контейнере. — Теперь наша, — пожал плечами Молотобой. Доктор с отвращением посмотрела на ложку, взяла контейнер, принюхалась и осторожно отхлебнула через край. — Манеры у тебя, конечно, так себе, — фыркнул Молотобой. — Даже парни на марше стараются пользоваться приборами. Доктор не ответила, но суп отпила уже с большей охотой. — Напомни, как тебя зовут? Лора, Лира, Люпа?.. — Лараен. — Точно, как я мог забыть. Прям как принцесса из голофильма. — Ты уже шутил по поводу моего имени. — В ее взгляде страх теперь мешался с раздражением. — Да? Прости, забыл. Ты с Внешнего кольца? — Почему это?! — Лараен резко опустила контейнер и несколько капель супа упали на пол. Молотобой поморщился. — Ну родители могут назвать свою дочь Лараен в двух случаях: если это аристократы с Набу или фермеры с Внешнего кольца. И мне кажется, что ты не с Набу. — Я с Кореллии. Мой отец очень любит музыку, и меня назвали в честь великой Лараен Годэ. — Подружка твоего отца? И твоей матери было не обидно? — Лараен Годэ — великая арфистка, она выступала на лучших площадках галактики. Конечно же мои родители не знали ее лично, они видели-то ее всего пару раз, когда ходили на концерты. Да и тогда ей было уже лет шестьдесят. — А-а-а… Ну прости, я не очень силен в арфистках. — Я от тебя и не ожидала, — проворчала Лараен, допивая суп. — Зато я могу отличить бората от призрака. Очень полезное бытовое умение. — Это был не борат. — В глазах Лараен снова мелькнул страх, и она подалась вперед, словно пытаясь придать дополнительный вес своим словам. — Я врач, и смею тебя уверить, хороший. И я могу отличить крики агонии разумного от воплей голодного бората. — Да, ты права, — Молотобой вдруг разом посерьезнел, его лицо застыло, а взгляд тревожно заметался по квартире, — я тебя обманул. Это был не борат. — А кто? — Ее глаза округлились, и она задышала чаще. — Только обещай не орать, хорошо? — Молотобой дождался, когда она кивнет, придвинулся ближе и тихо произнес: — Когда я поднялся, то увидел огромное гнездо. Гнездо полное костей, больших и маленьких. А еще там были части тел… — Лараен судорожно вздохнула, — а посреди этого… — он выдержал паузу, — сидел огромный черный… докторагрыз! Выражение ее лица было непередаваемым: за несколько мгновений ужас сменился неверием, осознанием и в конце концов злобой. Молотобой откинулся на стену, довольно ухмыляясь. Лараен открыла было рот, чтобы выдать гневную отповедь, как она наверняка привыкла поступать с зарвавшимися пациентами, но потом ее взгляд метнулся по полутемной, расцвеченной красно-желтыми всполохами квартире, по мощной фигуре Молотобоя, замершего у стены, по его особенно жуткому в этом неверном свете лицу, искаженному кривой ухмылкой… и она передумала. Опустила голову, сжалась и пробормотала себе под нос: — Весело… — Рад, что поднял тебе настроение. И, кстати, о веселье. — Молотобой враз перестал ухмыляться. — Что от тебя хотели парни Ка’Зира? Ну… кроме очевидного. — Ка’Зира? — Лараен вскинулась. — Я не знаю никакого Ка’Зира. Это были охранники Ксирусса. — А-а-а… А с ним ты что не поделила? И, кстати, как там поживают мои друзья СТ-2110, СТ-5580? Что нового в госпитале? Ему не понравилось, как она дернулась и отступила назад, держа перед собой контейнер как щит. Молотобой подозревал, что эти ди’куты точно выкинули что-нибудь в высшей степени идиотское, но сейчас ему начало казаться, что он здорово недооценил степень их безумия. — Ты же ничего не знаешь… — пробормотала она. — Они… они мертвы. Молотобой помолчал, осмысливая услышанное, а потом спросил: — И что с ними случилось? — Они пытались сбежать. И убили несколько человек. И Ксира. А потом одного… вроде как застрелили. — «Вроде как» — это как? — Я не знаю, меня там не было. В госпиталь вызывали спецназ, и мне сказали, что он погиб. Я думаю, что его застрелили, но тебе виднее, что делают в таких случаях. — Ну допустим. А второй? — Вы были очень дружны? — спросила она вдруг. Молотобой решил, что это интересный заход. Похоже, она что-то натворила и теперь судорожно соображала, как бы не разозлить его. — С теми, кто остался? Да как сказать. Давай уже, выкладывай. Она тяжело вздохнула и подняла голову. Молотобой был уверен, что опять увидит заплаканное лицо, но на этот раз она смотрела на него почти спокойно, только в ее взгляде застыла тоска. — Я должна была взять анализы у выжившего. Он оказался в реанимации. Официальный диагноз: обширный инсульт. Ксирусс заставил меня пойти к нему. Я не хотела, потому что у меня уже были проблемы с военными. Накануне со мной связался коммандер гвардии и велел провести вам всем обширное сканирование, но я так устала и была так раздражена, а потом еще ты… нагрубил мне… В общем, Ксирусс уговорил меня написать коммандеру, что все нормально. Я и подумать не могла, что начнется такой кошмар. Я всю ночь провела в гвардии, они допрашивали меня, но, похоже, еще сами до конца не поняли, что случилось, потому что меня отпустили. И на выходе меня встретил Ксирусс. Велел вернуться в АрмиМед и взять анализы у выжившего, в противном случае он угрожал сдать меня. Но когда я начала брать анализы, он пришел в сознание и попросил… попросил меня убить его. Я отказалась, и тогда он сам выдрал катетерный порт. Это обширная эмболия, это секунды, тут уже никто ничего не смог бы сделать… И я не смогла. Я очень испугалась и выбежала на улицу. Там меня уже ждали эти… викваи… Я думала, они отвезут меня к Ксируссу, но… — Но они не отвезли тебя к Ксируссу, — закончил за нее Молотобой, так и не дождавшись продолжения. — Хорошо, что показали анализы, которые у нас взяли перед побегом? — В плазме обнаружился резкий всплеск эндогенных опиоидных пептидов и дофаминовых метаболитов при полном отсутствии кортизоловой реакции, — зачастила Лараен. — Клеточные мембраны демонстрировали патологическую проницаемость. При гибридизации ДНК… — Я впечатлен. Доктор помолчала, видно, собираясь с мыслями, и наконец произнесла: — Проще говоря, клетки теряли защитные барьеры, нервная система синхронизировалась под внешнее… управление, а генетический код начал стираться. — У всех? — Нет, хуже всего дела обстояли у… Я не помню номер. — Дай угадаю: у СТ-5580? — Да… Наверное… Я не помню. Ее голос опять дрогнул, и Молотобой невольно закатил глаза. Ему стало интересно, как долго вообще человек может плакать, потому что доктор Лараен, похоже, могла рыдать бесконечно, и эта перспектива уже начинала его раздражать. — Ладно, я понял. — Правда? — вскинулась она, и в ее глазах впервые за все это время мелькнул живой огонек интереса. — Ты знаешь, что это может быть? Молотобой неопределенно повел плечами. Она постояла немного, кусая губы и нервно крутя в руках контейнер, а потом Молотобою показалось, что из нее разом вышел весь воздух, как из резиновой игрушки. Она сгорбилась, на нетвердых ногах побрела к дивану и тяжело опустилась на него. — Ну что еще? — проворчал Молотобой и пошел следом. — Что теперь со мной будет? — Она подняла голову, и в ее взгляде застыла тупая обреченность. — Что… что ты со мной сделаешь? Молотобой склонил голову к плечу и внимательно на нее посмотрел. — Это отличный вопрос, — сказал он наконец. — Честный ответ будет: я не знаю и ничего. Не думаю, что ты сгодишься на что-то стоящее, но поживем — увидим. Доктор недоверчиво прищурилась: — Ничего? Молотобой снова только пожал плечами: — Могу проводить тебя до дома. Ну в пределах разумного, конечно. Сама понимаешь, наверх мне подниматься не с руки. — Нет! — Я почему-то так и подумал, — хмыкнул Молотобой. — Тогда других вариантов у меня пока нет. — Он немного помолчал. — Ладно, давай сюда контейнер, если уже поела. И я бы на твоем месте сходил в душ. Ты выглядишь не очень опрятно для доктора в… ну скажем так, белом халате. — И, поймав ее испуганный взгляд, добавил: — Тут сонник. Можешь лезть прямо в одежде, так даже лучше будет. Хотя от маленького шоу я бы не отказался. — Он оскалился и подмигнул ей. Лараен дернулась и вжалась в спинку дивана, машинально сжав ворот блузки. — Но настаивать не буду. Иди уже. Лараен с опаской покосилась на вентиляцию, потом подхватила одеяло и пошла в освежитель. Молотобой с интересом смотрел, как она пытается приладить одеяло на решетку. — Думаешь, призрак не полезет через одеяло? — фыркнул он, но доктор вместо ответа просто задвинула перегородку. Молотобой пожал плечами и пошел в кухонный закуток. Там он тщательно вымыл контейнер, покрутил ложку и вымыл еще раз и ее, а потом вернулся в комнату и огляделся. Куча тряпья у окна его раздражала. Он присел перед ней на корточки и поднял одну вещь, затем вторую… Чуть ощутимо запахло сыростью и сладковатой тухлятиной. Он поморщился и сгреб верхний слой. Запах стал сильнее. Видно, часть вещей когда-то отсырела, а на них потом навалили новые. По выцветшим синтетическим тряпкам расплывались мутные разводы — темно-зеленые, бурые и черные. — Ну и что это еще за осик такой? — пробормотал Молотобой и осторожно поднял одну из тряпок, которая при ближайшем рассмотрении оказалась подранной футболкой. У самого ворота темнело большое неровное пятно, в полумраке казавшееся черным. Грязь засохла, и ткань в этом месте до сих пор была твердой, словно флимсилист. Молотобой провел пальцем по пятну, но следа оно уже не оставляло. Он отложил футболку и запустил руку глубже, наугад выуживая следующую вещь. Это была наполовину сгоревшая, покрытая темно-зелеными бляшками плесени и черными разводами накидка из дешевой грубой шерсти. Он в задумчивости уставился на нее. Теперь вопрос — а почему это такое хорошее место до сих пор пустовало? — вставал особенно остро. Он услышал, как за спиной открылась переборка, и поспешно свернул накидку, сунув ее к остальному тряпью. — А чьи это вещи? — раздался голос Лараен. Молотобой обернулся. Чистой она выглядела значительно лучше. Конечно, сонник не справился с пятнами ржавчины, которой она извозила халат, пока лазила по трубам, но она больше не напоминала одно из тех жалких, в конец опустившихся созданий, что ползают под ногами и ковыряются в щелях дюракритовых плит. В окне снова мигнуло красным, и ее темные с рыжиной волосы показались Молотобою отлитыми из меди. Он отвернулся. — Просто какой-то мусор, — проворчал он. — Пойду выкину. — Я с тобой. — Лараен шагнула вперед, будто хотела ухватить его за плечо, но в последний момент сдержалась. — Я не останусь тут одна. — Ладно, пошли. Молотобой, борясь с отвращением, сгреб казавшиеся липкими вещи в охапку и поднялся на ноги. На полу осталась еще небольшая кучка, Лараен без малейшего признака брезгливости подхватила ее и поспешила следом.  За поворотом переулок расширялся и раздваивался. Один его конец выводил на узкий балкон, намертво приваренный к внешней стене небоскреба. Перила, когда-то ровные, теперь кое-где просели, кое-где были подперты кусками арматуры, а в одном месте вместо поручня висел толстый стальной трос. Под ногами хрустела мелкая крошка — копоть от миллиона спидеров столетиями оседала здесь на осколки пластика и случайно занесенный мусор. Площадка нависала над воздушной трассой. Внизу, метрах в тридцати, по ней мчались спидеры. Старые грузовые платформы, груженные ящиками и контейнерами, ползли медленно и тяжело, как сытые банты, их двигатели гудели низко, на грани слышимости, а из выхлопных труб вырывались снопы искр. Между ними, как стайки рыб, шныряли гражданские модели — дешевые, обшарпанные, с потускневшей краской и преимущественно открытые. Многие были украшены кто во что горазд: у одного с аэродинамического обтекателя скалился кособокий ранкор, извергающий сноп синего пламени, другой был облеплен светодиодными гирляндами, которые мерцали в такт гремевшей в нем музыке. Какой-то лихач на спортивном спидере, когда-то, наверное, красивом, но теперь изодранном и испещренном заплатками, выскочил из потока и рванул между трассами, обгоняя несколько неспешных грузовых платформ. Справа от площадки, сразу за поворотом, зияла шахта — широкая, круглая, уходящая в непроглядную черноту. Когда-то здесь был грузовой лифт, но кабину давно срезали на металл. Молотобой глянул вниз: там, если хорошенько приглядеться, мерцали редкие огоньки. «Тут даже в шахте сидит что-то живое, а в твоей квартирке — никого. Почему так?» — подумал он и внимательно посмотрел на гору тряпья в руках. Так и не придумав стоящего ответа, он разжал руки, и вещи бесшумно полетели вниз. Лараен бросила свою кучу следом, не глядя, и отступила, вытирая ладони о халат. А потом содрала его и швырнула следом. — Я в ближайшее время не собираюсь на дежурство, — пожала она плечами в ответ на вопросительный взгляд Молотобоя. Огромный рекламный щит на той стороне улицы снова переключился. Какая-то размалеванная, обряженная в крошечное платье на шнуровке девица с копной ярко-розовых волос направила на улицу аэрозольный баллончик и нажала на крышку. В толпу и спидеры полетели ослепительно яркие желто-красные всполохи. Лараен отвернулась, щурясь от яркого света. Молотобой зажмурился, но за веками все равно продолжали плясать болезненно яркие пятна. Когда он открыл глаза, изображение снова сменилось. И Молотобой застыл, не в силах поверить в реальность происходящего. На огромном экране появились два портрета. Он узнал их сразу: те самые викваи, которых он прикончил у шахты, — здоровяк и тощий. Под каждым портретом слабо мерцал какой-то мелкий текст, который с этого угла было не разобрать, а крупная надпись внизу гласила: «ПРОПАЛИ БЕЗ ВЕСТИ». Под ней бежала строка: «Если вы знаете что-либо о местонахождении этих разумных, обратитесь по указанному номеру. Вознаграждение гарантировано». Лараен ахнула: — Это же они, да?! — Вот ведь ди’куты. — Молотобой восторженно покачал головой, и на его лице расплылась хищная улыбка. — А ты, как я погляжу, очень нужна Ксируссу. — Он посмотрел на замершую в ужасе Лараен. — Почему я? Он же ищет своих людей. — Да брось. У него таких тупых громил, как коркритов в этой яме. — Молотобой кивнул на шахту. — Пропали эти — на их место тут же придут следующие. Нет, ему нужна ты. Видно, очень сильно ты его расстроила. Или ты знаешь больше, чем говоришь. Молотобой шагнул к ней и пристально посмотрел в глаза. Лараен замерла под его взглядом, как нуна перед выбравшимся из своего земляного логова бурсой, а потом медленно сделала назад один шаг, второй… — Я… я ничего не знаю… правда, — забормотала она. — Я тебе все рассказала… Все… Ты же… ты же не отдашь меня им? — Они обещают вознаграждение. — Молотобой быстро метнулся вперед и ухватил уже собравшуюся было бежать Лараен за руку. Та дернулась с неожиданной силой, а потом попыталась врезать ему по носу. — Вот это я понимаю, коррелианский характер! — хохотнул он, половчее перехватывая вторую ее руку. — Теперь мне жалко отдавать тебя Ксируссу. Оставлю пока себе. — Она не перестала яростно дергаться, и Молотобой как следует ее тряхнул. — Успокойся! Если Ксирусс что и получит от меня, так это термодетонатор себе в задницу. Но контакты мы запишем, упокоим друзей. — Успокоим, — машинально поправила Лараен, затихая. Молотобой только хмыкнул в ответ. Когда они вернулись в квартиру, Лараен первым делом метнулась к вентиляции. Одеяло слетело с решетки и теперь мятой грудой валялось у стены. — Оно снова было тут, — ткнула она пальцем в одеяло. — А теперь, похоже, накуривается в трубе, — усмехнулся подошедший Молотобой и нарочито громко вдохнул. Из вентиляции и правда снова тянулся слабый запах палочек смерти. — Хватит, не дури, — повернулся он к Лараен. — В трубе бегают бораты, у них наверху гнездо. Одеяло слетело, потому что тяжелое. Я вообще не понимаю, как ты его запихнула за решетку. А тощая рука тебе либо приводилась спросонья, либо ты перепутала ее с лапой бората, который пытался вылезти. — Считаешь себя самым умным, да? — прищурилась Лараен. — Тогда скажи мне, как борат может подняться по вертикальной металлической трубе. Если бы он провалился вниз, он бы до сих пор сидел здесь. — Значит, тебе просто привиделось, — пожал плечами Молотобой. Они замолчали, и в тишине теперь отчетливо послышался слабый плеск, на который они сразу не обратили внимания. Из крана на кухне текла тонкая струйка воды. — Оно выбралось… — прошептала Лараен. — Это оно, конечно, зря, — проворчал Молотобой и вернулся в освежитель. Там он подергал решетку и увидел, что винты держатся слабо, как будто их прикручивали второпях. В призраков с мультитулом он не верил, а вот какой-то мелкий шабуир, засевший в вентиляции, а теперь, возможно, прячущийся где-то в квартире, на этот раз представился ему вполне реальным. Он шагнул обратно в комнату, и тут вдруг кресло перед ним вспучилось и извергло из себя бесформенное многорукое существо. Оно истошно завизжало и метнулось вперед. Перед глазами Молотобоя сверкнуло лезвие. Лараен заорала. Молотобой, не раздумывая, со всей силы врезал твари промеж огромных красных, лишенных всяческого выражения глаз, и его рука взорвалась болью.