Глава 22

Это был прием, организованный бюджетным комитетом — совершенно рядовое событие, на котором Фоксу нечего было делать, но он все равно приехал: проверить, как организована охрана. Он нередко так поступал, ничего странного. И в зале он задержался лишь затем, чтобы оценить, как развешаны камеры, потому что с ними вечно творился какой-то осик. И теперь он неспешно шел вдоль стены, разглядывая гостей. Над их головами бесшумно дрейфовали плавающие голографические светильники, то и дело меняя цвет с холодного серебрянного на теплый золотой. Многие женщины были одеты в струящиеся платья из живого шелка, особенно модного в последнее время. Материал менял оттенок вместе с освещением и гости, постоянно перемещавшиеся по залу, могли со стороны показаться стеклышками калейдоскопа, складывающимися в бесконечные неповторяющиеся узоры. Волосы многих дам украшали тонкие диадемы с микросветодиодами, которые вспыхивали синхронно с дыханием владелиц, а на запястьях и шеях мерцали драгоценные камни, ограненные так, что внутри них, казалось, горели холодные звезды. Фокс размышлял, как бы улучить момент и подойти к сенатору Чучи. Впрочем, идеальный предлог было придумать не сложно — извинения. Он был груб и теперь страшно раскаивается. Потом можно было бы упомянуть ди’кута Вирвикса, заверить ее, что следствие идет, виновные — кто бы они ни были — будут наказаны. Ну и заодно, между делом, забросить наживку: сказать, что таможенные правила со дня на день ужесточат, но это пока страшный секрет… Но она его опередила. Вынырнула из гудящей пестрой толпы. В руке у нее был длинный вытянутый бокал с чем-то серебристым. Над напитком кружился пар. Его завитки поднимались через узкое горлышко, и тонкие струйки медленно закручивались вокруг прозрачного стекла. — Коммандер, — улыбнулась она несколько, как показалось Фоксу, натянуто, — в последнюю нашу встречу мы расстались не очень хорошо и мне бы хотелось загладить эту неловкость. Я была расстроена и, признаться, напугана, поэтому вела себя недостаточно сдержанно. Я понимаю, что у вашей откровенности есть пределы. Мне не стоило вести себя так враждебно. Фокс понял, что и этот разговор дастся ему тяжелее, чем казалось раньше. В этот момент он по-настоящему ненавидел ее. На мгновение он прикрыл глаза, представляя ее в допросной, прикрученной к креслу. Там она уже не станет юлить, врать, не сможет так мастерски прикидываться. Там все становятся самими собой, станет и она. Надо только еще немного подождать… Он понял, что молчание несколько затянулось и сенатор выжидательно смотрит на него, надеясь на ответную любезность. Надеясь, что он заглотит наживку. И он ее не разочарует. — Что вы, сенатор, я все понимаю, — ответил он наконец, и Чучи чуть заметно поморщилась: видно, ей не нравилось, что она не может видеть его лица и из-за вокодера не в состоянии различить тон. Фокс усмехнулся про себя: да, милая, тебе придется постараться. — Скорее это я должен извиниться. Грубость — плохая замена откровенности, а откровенность в нашей работе, как вы понимаете, роскошь. Хотя это, конечно, не оправдание. Честно признаться… — он чуть наклонился к ней, словно собирался доверить какую-то страшную тайну, — я немного растерялся. — Он слегка пожал плечами, извиняясь за собственную нерешительность. — Это прозвучит глупо, сенатор, но штурмовать цитадель пайков мне проще, чем поддерживать светскую беседу. Особенно с… дамами. Он видел, что ей понравились его слова. Конечно, понравились. Женщинам нравится думать, что они могут легко, буквально ничего не делая, обезоружить мужчину. Пусть даже этот мужчина им и неприятен. Что ж, пришла пора ему расплатиться с милой сенаторшей ее же монетой. У него даже мелькнула мысль: а не воспользоваться ли ситуацией? Она вполне могла быть куда опаснее, чем хотела казаться, но это не мешало ей оставаться хорошенькой. Интересно, насколько далеко простирается ее желание подобраться к нему поближе и не может ли случиться так, что он все же окажется в ее квартире… — Я понимаю. — Она чуть слышно рассмеялась, так искренне, что Фокс невольно восхитился. — В это тяжело поверить, но я и сама люблю больше молчать, чем говорить. — Действительно, в это тяжело поверить. Я видел ваши выступления в Сенате, вы прекрасный оратор. — О, вы смотрели мои выступления в Сенате? Как неожиданно. Конечно, он смотрел ее выступления. Целый вечер на них потратил, чтобы понять ее пристрастия и политические интересы. Да он, должно быть, единственный человек во всем правительственном квартале, кто с таким вниманием слушал всю эту патетическую чепуху. — Я… — Он чуть замялся, изображая смущение. — Гвардия часто присутствует на заседаниях. Служба приучает внимательно слушать даже тех, кто уверен, что его не слушают. — Конечно… — Она смущенно улыбнулась. — Я понимаю, вы вряд ли приходили послушать именно меня. Честно говоря, не думаю, что меня вообще много кто слушает. — И очень жаль. Вы говорите интересные вещи, госпожа сенатор. Жаль, что их предпочитают не слышать. Вернее, начинают слушать тогда, когда становится слишком поздно. — Да, — она впилась в него взглядом, пытаясь уловить малейшее движение, — сейчас странное время. Все вроде бы заняты чем-то важным, но при этом никому ни до чего нет дела. — Когда закончится война, все изменится. — А когда она закончится? — Не могу обещать, что скоро, но уверен, вы рано или поздно сполна насладитесь победой Республики. Чучи слегка поморщилась, и это мимолетное движение не укрылось от Фокса. — Да… я и те, кто находится в этом зале. Но для миллиардов разумных не изменится ничего. В том же подгороде война длится уже тысячелетия. Башни Корусанта становятся все выше, все больше уровней уходит во тьму, а вместе с ними и жизни обитающих на них разумных… Простите, я опять о своем. — Ну что вы, не стоит извиняться. Мы все много говорим о том, что нас волнует. Это естественно. — Кроме вас, — снова улыбнулась Чучи. — Ну меня никто и не спрашивает. — А если бы спросили? — Чучи снова очень внимательно посмотрела на него. — Если бы все-таки спросили, что бы вы сказали? Вот оно. — Если бы меня спросили, я бы сказал, что проблему подгорода и правда надо решать. И быстро. Он представляет опасность — в первую очередь для себя самого. Я понимаю: мои методы не популярны и уж точно не деликатны, но пока они единственно действенные. Законопослушным гражданам, таким, как вы, сенатор, тяжело понять всю эту жестокость, ограничения и запреты, потому что вы мыслите иначе, не так, как многие обитатели нижних уровней. Возьмем хотя бы транспорт. В ближайшие дни контроль усилят. Досматривать будут все шаттлы, в том числе и сенатские, причем тщательно. Да, это ужесточение правил, да, это спровоцирует волну недовольства, но только в том месяце мы накрыли пять крупных сепаратистских ячеек. И это, боюсь, лишь те, кому не повезло. — Ужесточение… — задумчиво протянула Чучи и печально посмотрела на Фокса. — Что ж, полагаю, мне теперь не стоит даже пытаться обращаться к вам за согласованием благотворительных акций. — Почему же? — очень искренне удивился Фокс. — Одно с другим связано мало. Если вы думаете, что я использую гибель советника Района как повод запретить вообще все, то вы ошибаетесь. На самом деле я хорошо понимаю важность того дела, которое вы делаете. И если вам нужно будет… — Райо, вот вы где! Толпа расступилась мгновенно, словно вода отхлынула от берега, и к сенатору Чучи шагнул советник Кардракс. Фокс прищурился. Кардракс принадлежал к той породе разумных, которые редко оказываются на виду. Его лицо не мелькало в ток-шоу, его имя не трепали в голоновостях, сплетни о нем не кормили праздных идиотов за утренним кафом. Он не тратил себя на слушания, не разыгрывал праведный гнев перед камерами и не путал публичность с властью. Он был выходцем из тех кругов, где решения принимаются тихо. Фокс знал его историю. И именно поэтому не доверял ни на йоту. Стойкость Кардракса внушала невольное уважение, но уважение мало что значит, когда имеешь дело с человеком, которого несчастья не калечат, а дисциплинируют. Некоторые после ударов судьбы ломаются, некоторые перестают быть собой, но есть разумные, которые становятся жестче, суше, собраннее — как будто в них выгорает все лишнее. Моргрен Кардракс был именно таким. Палпатин дал Фоксу список разумных, за которыми следовало негласно наблюдать, и Кардракс был в нем. Но советник ни разу не переступил черту. Ни словом, ни жестом, ни тоном. Да, он позволял себе сдержанное недовольство — ровно в той мере, в какой оно приличествует человеку его положения. Да, иногда ронял колкие замечания о том, куда катится галактика. Да, демонстрировал ту привычную элитарную брезгливость, которую на верхних уровнях давно перестали считать политической позицией. Но не более. И это было либо очень искренне, либо очень умно. Потому что совершенная лояльность всегда подозрительна — особенно у тех, кто не обязан ее изображать. А так Кардракс выглядел почти безупречно естественно: надменный, холодный, расчетливый, временами несколько раздраженный. Чучи улыбнулась при виде советника, но во взгляде ее промелькнуло что-то странное, что-то похожее то ли на испуг, то ли на растерянность. — Советник. — Простите, что прерываю, — он коротко кивнул Фоксу, даже не удосужившись посмотреть в его сторону, — но мне удалось договориться о встрече с председателем Дерном. Это будет очень полезно для вашего комитета. — Ох, и правда, эта встреча придется как нельзя кстати. Благодарю, советник. Коммандер, боюсь, мне нужно идти. Но, надеюсь, мы продолжим наш разговор. — Если у вас найдется время, сенатор. — Фокс чуть склонил голову. — Вряд ли это произойдет скоро. — Голос Кардракса прозвучал неожиданно резко, и Фокс с интересом посмотрел на него. — В эти дни у сенатора прискорбно мало времени. — Тем ценнее каждая свободная минута. — Фокс снова чуть склонил голову, а потом выпрямился в полный рост, с удовольствием отмечая, что высокий и статный советник на его фоне выглядит уже не таким внушительным. — И я польщен тем, что эти свободные минуты сенатор предпочла провести со мной. Кардракс повернулся и впервые посмотрел на Фокса. Его взгляд впился прямо в визор шлема коммандера. — Полагаю, вы тоже не можете похвастаться избытком времени, коммандер. А мы, политики, способны говорить бесконечно долго. Не хотелось бы вас утомить. — Вы финансист. — Простите? — Вы сказали «мы, политики», но, насколько мне известно, вы — финансист. Или в ваше досье закралась ошибка? — Нет, все верно, никаких ошибок. Я просто был небрежен в выборе слов. Уверен, все ваши… досье можно считать образцовыми. Но давайте отложим разговор о них на другой раз, сейчас нам и правда нужно идти. — Конечно. Сенатор. — Фокс коротко, по уставу кивнул. — Советник. — Моргрен, что на вас нашло? Мы же договорились! — выпалила Чучи, как только Фокс скрылся в дверях. — Простите, Райо, но мне все это не нравится. Я до сих пор не понимаю, как позволил вам себя уговорить. Я не должен был вовлекать вас в эти дела. Это низко. — Моргрен, я уже взрослая, я уже видела много дурного. Вы же помните ту историю с талзами, когда погиб председатель Чо? Тогда тоже было непросто, но я справилась. — Надеюсь, ни Палпатин, ни этот напыщенный солдафон никогда не узнают, что вы сравниваете их с увешанными бусами дикарями, — усмехнулся Кардракс, но во взгляде его настороженность по-прежнему мешалась с печалью. — Простите меня, Райо, мне следовало держать себя в руках, но я почему-то очень испугался за вас. Я и сам не пойму, почему вдруг… — Не волнуйтесь, мы же договорились: я буду осторожна, не стану геройствовать и совершать отчаянные поступки. Это был всего лишь разговор. Но я все равно узнала кое-что интересное, хотя и неприятное. — И что же? — В ближайшее время будут ужесточены таможенные правила. Досматривать начнут даже шаттлы сенаторов. — Что ж, наших таможенников ждет много интересных открытий. — Кардракс снова невесело усмехнулся. — Это было бы даже забавно, если бы ситуация в целом не была такой удручающей. — А вот условия проведения акций ужесточаться не будут. Во всяком случае, акций неполитических. — Это… он вам сказал? — Кардракс неприязненно поморщился, так и не произнеся имени Фокса вслух, и Райо кивнула: — Да. Пообещал согласование, если потребуется. — Какое великодушие. — Мне все еще трудно поверить, что гвардия могла убить Вирвикса. Фокс… коммандер не выглядит бездушным головорезом. — Настоящее зло, милая Райо, редко выглядит злым. Обычно оно выглядит привлекательным, очаровательным, даже красивым. Таким, чтобы тебе хотелось погрузиться в него с головой и никогда уже не выныривать на поверхность. Я бы, конечно, не назвал коммандера очаровательным, но и он здесь не главный злодей. — Вы к нему слишком строги, — рассмеялась Райо. — А ведь он очень старается произвести впечатление. И, думаю, нередко преуспевает. — Возможно, это ревность старика к молодости и силе. — Кардракс отвернулся и окинул толпу задумчивым взглядом. — Вы не думаете, что стоит провести еще одну акцию? — С «Мы рядом»? Но мы только что провели одну. Сбор завершен… — Да, но я бы советовал вам закрепить «успех». — Возможно, вы правы… И так мы подтвердим или, напротив, рассеем свои подозрения. Полагаю, если ее согласуют, то гвардия, скорее всего, не имеет отношения к смерти Вирвикса. Иначе к чему это все?.. — Вот это и проверим. Чучи на мгновение почудилась насмешка в голосе советника, но когда она подняла на него удивленный взгляд, он все так же ласково улыбался ей и наваждение рассеялось. * * * Плавучий рынок называли «Тушей». Полное имя баржи звучало как «Благословенный причал могущественного Туччи», но кто станет такое выговаривать? Так и появилась «Туша» — имя, куда лучше подходившее этому странному сооружению. Огромная баржа висела между уровнями 1241 и 1243, под самым брюхом широченной транспортной магистрали, откуда непрерывно сочился отработанный гидравлический пар. Навигационные огни на ее бортах мигали вразнобой уже лет сорок, но чинить их никто даже не думал: Туччи-хатт считал, что так «веселее». Кое-где корпус «Туши» был ободран до серого основания, кое-где на нем красовались заплаты из добротной брони, а кое-где внахлест были приварены тонкие железные листы. Зависая над очередным шлюзом, «Туша» загораживала свет на пятьдесят метров вниз. Впрочем, те, кто оказывался под ней, давно привыкли к вечной темноте и претензий к Туччи не имели. Внутрь вели три официальных входа — для гостей, для товара и для… мусора. Гостевой был самым заметным — пижонский люк, когда-то срезанный с корвета. За ним был устроен короткий тамбур, где скучала гаморреанская охрана. Здоровяки сидели на пластиковых ящиках в тесном, почти лишенном вентиляции помещении и развлекали себя игрой в кости, унылой, однообразной руганью и вялым мордобоем. Исходивший от них запах становился первой проверкой на пути в чрево баржи: если посетителя не выворачивало на входе, значит, место могло прийтись ему по душе. Дальше шла главная палуба. Потолок здесь был низким, закрытым листами рифленого металла. Один из продольных швов окончательно проржавел, и оттуда свисал пучок оптоволокна, которое вроде бы было исправно, но при этом периодически начинало люто искрить. Освещение здесь появлялось будто бы само по себе: разномастные лампы, которые обитатели и работники тащили сюда со всех окрестностей, светодиодные ленты, приклеенные к балкам, старые, вечно мигающие плафоны. В результате цвета прыгали от больнично-белого до тревожно-красного, и лица торговцев казались то живыми, то мертвыми — в зависимости от того, кому как повезет с фазой. Воздух на палубе имел вес, причем настолько, что еще чуть-чуть — и его, наверное, можно было бы жевать. Смесь озона, исходившего от дешевых силовых кабелей, оружейной смазки, синтетического жира для жарки, сладкого кальянного дыма и пота сотен видов разумных была настолько ядреной, что с непривычки начинали слезиться глаза. Медицинский сканер, принесенный сюда однажды, показал более двухсот подозрительных органических и неорганических соединений и порекомендовал покинуть помещение в течение десяти минут. Эта рекомендация до сих пор веселила обитателей баржи. Вдоль стен тянулись разборные столы. На них лежало все, что можно попытаться продать, украсть, а потом снова перепродать. Бластеры с перебитыми номерами, тяжелые верпинские дробовики, коробки с термозарядами, подозрительно дешевые коммуникаторы новейших моделей, краденые процессоры, навигационные чипы с пометкой «восстановлено». В прозрачных контейнерах с жидкостью, отдаленно похожей на формалин, плавали импланты и органические протезы. Дополняли картину пакеты с мелким порошком цветом от белого до черного. Торговцы клялись, что это чистые специи. В их рассказы не поверил бы даже слепой, но торговля между тем шла бойко. В центре палубы устроили нечто, что гордо именовалось рингом — огороженное ржавыми цепями пятно, где местные обитатели решали споры деньгами, кровью, а иногда и жизнью. Заезжие бойцы, для зрелищности под завязку накачанные всякой ядреной химией, мерились друг с другом силами. По бокам ринга располагались столики для игры в саббак. Между ними ходил протокольный дроид, такой старый и глючный, что новички с радостью садились играть с ним, будучи уверенными, что вот сейчас-то они нагреют Туччи на хорошие кредиты. Надо ли говорить, что многие из них, проигравшись в пух и прах, в конце концов покидали баржу через третий вход — тот, что для мусора. Дроид, которого местные прозвали Пылесосом за его способность высосать деньги даже из мертвеца, не проигрывал никогда. Покои Туччи-хатта находились на верхней палубе. Владелец «Туши» дни напролет курил кальян и возлежал на шитых золотом подушках на своем великолепном даже по хаттским меркам ложе, устроенном в грузовом лифте, вогнанном в пол и заблокированном в этом положении. Всю противоположную стену занимали подвешенные рядами мониторы. То и дело Туччи тыкал толстым пальцем в сторону какого-нибудь торговца. Это означало: «Доля». Тогда секретарь Туччи — невысокий щеголеватый человечек — выскальзывал наружу, шел к торговцу и молча протягивал руку, в которую тут же перекочевывал кредитный чип. Охрана ему не требовалась, потому что не возражал никто и никогда. Последний инцидент произошел много лет назад, когда у Туччи был другой секретарь. Именно после этого случая хатту пришлось в срочном порядке искать нового. Впрочем, судьба несговорчивого торговца была настолько незавидна, что о ней до сих пор предпочитали не вспоминать, хотя помнили все. Музыка на барже не смолкала никогда. Она сочилась из вмонтированных в переборки динамиков, дрожала в железных швах, бубнила под ногами вместе с вибрацией старых генераторов. Любимый диджей Туччи — твилек с обрубками на месте лекку — часами крутил свои треки, склеенные из тяжелых басов драм-машины, семплов хаттского горлового пения и случайных шумов, записанных где-то на нижних уровнях: лязга шлюзов, визга ржавых сервоприводов, далекого гула вентиляции, чьих-то шагов, кашля, брани. Музыка у него получалась такая же, как сама «Туша», — липкая, душная, раздражающая и удивительно живучая. Под нее торговались, жрали, дрались, проигрывали последние деньги и молча тащили куда-то тело очередного неудачника. Говорили, что в некоторые композиции твилек подмешивает крики жертв Туччи. Должно быть, врали… Тяжелые штурмовые канонерки вынырнули из отбрасываемой магистралью тени. Красные полосы на броне клонов тускло вспыхивали в кабине всякий раз, когда по транспарестилу пробегали отблески городских огней. Операцией руководил CT-1024. По всем протоколам миссию такого уровня должен был возглавлять кто-то не ниже лейтенанта, но у командования были свои соображения. Сам CT-1024 не жаловался. Он уже хорошо изучил подгород и нравы его обитателей и, как это ни странно, искренне полюбил свою работу и делал ее неизменно хорошо. И сейчас он знал наверняка: даже если нищий, который зачем-то понадобился самому коммандеру, забьется в щель между палубными плитами, он его оттуда зубочисткой выковырнет. Он первым стоял у открытого борта, держась за перекладину, и смотрел, как стремительно растет перед ним жирный бок баржи. Вокруг клубились сумерки — вечные, давно обжитые, с россыпью огней. Они дрожали и перемигивались, завораживали, манили спуститься ниже, а потом еще ниже, куда-то в гущу бездонной черноты, и СТ-1024, который лишь однажды бывал в космосе, когда летел на Корусант с Камино, показалось на мгновение, что он парит в межзвездном пространстве, а вокруг мерцают миллионы звезд. — Гостевой берем максимально тихо, — отдал он приказ, даже не оборачиваясь. — Одновременно закрываем товарный и мусорный. Группа «Беш» на товарный. «Креш» — на мусорный. «Дорн» — в прикрытие. Стреляем по необходимости. Задачи зачистить баржу нет. Цель нужна… живой. В наушнике защелкало: стали приходить подтверждения. Он уже видел гостевой люк, по бокам которого скучали два гаморреанца. Громилы развлекали себя тем, что шпыняли привязанную за лапу к одному из ящиков ковакианскую мартышку. Тварь металась из стороны в сторону, скалилась, визжала и к вящей радости своих мучителей норовила укусить их за ноги. Один из гаморреанцев лениво повернул голову на шум двигателя, и в ту же секунду первая канонерка ткнулась в борт. Магнитные захваты сомкнулись. CT-1024 шагнул первым, как только аппарель коснулась металла. До гаморреанцев оставалось три шага, когда они наконец осознали, кто к ним пожаловал. Один начал подниматься, медленно и зло, его лапища опустилась на рукоять вибротопора. Второй раскрыл пасть, собираясь заорать. CT-1024 ударил первого прикладом своей DC прямо в рыло, вложив в движение весь корпус, и от мерзкого хруста даже у него заныли зубы. Гаморреанец рухнул обратно на ящики, опрокинулся вместе с ними и ударился о стену так, что приваренная пластина рядом тонко загудела. Мартышка радостно заверещала, прыгнула поверженному мучителю на лицо и вцепилась зубами в окровавленный пятачок. Тот глухо взвыл. Второго гаморреанца уже приняли двое штурмовиков: один сбил ему руку, другой вбил электрошоковую дубинку под челюсть. Гаморреанца затрясло, с клыков брызнула слюна, и громила осел, даже, похоже, не сообразив до конца, что же только что произошло. Ему добавили по затылку, и он затих окончательно. — Вход, — бросил CT-1024. Люк ушел внутрь с сиплым хрипом. Из тамбура пахнуло теплом, тухлым жиром, потом и чем-то химически-сладким. CT-1024 снова вошел первым, за ним шагнули пятеро бойцов. Свет здесь дергался, как нерв в больном зубе. Белое, желтое, буро-красное, болезненная синь дешевых лент, мертвенный зеленый отблеск старых плафонов. Под низким потолком висели кабели и кишки оптоволокна. Торговые столы вдоль стен ломились от оружия, электроники, контейнеров с какой-то подозрительной жижей, разноцветных порошков, имплантов… И CT-1024, пока шел мимо замерших торговцев, представлял, как в один прекрасный день зачистит и этот притон, зачистит так, что тут можно будет потом смело операционную устраивать. Музыка била из потолка толстым басом. Где-то впереди над толпой на возвышении дергался за пультом твилек. Его короткие, похожие на гранитных слизней лекку тряслись в такт. Какой-то человек у оружейного стола метнулся к лежащему там бластеру, и один из клонов тут же выстрелил. Кисть идиота отлетела куда-то за прилавок. Крик мгновенно прорезал музыку и твилек, за пультом оживился, посмотрел вниз и задергал какие-то переключатели на пульте. Тут-то палуба наконец проснулась. — На пол! — рявкнул CT-1024, усиливая динамик вокодера до предела. — Всем лежать! Чтобы придать вес своим словам, он выстрелил в акустическую балку под потолком. Динамик взорвался искрами и клочьями мембраны. Бас захлебнулся, истончился и умер. В повисшей тишине слышно было шипение кабелей, надсадный хрип раненого, далекий смех, долетавший сюда из другого отсека. Кто-то зашелся испуганным кашлем. Толпа поддалась не сразу. Часть разумных — самых опытных и сообразительных — повалилась на пол еще до выстрела, но другие продолжали тупо таращиться на солдат, судорожно соображая, как так вышло, что власть на барже вдруг сменилась. Естественно, нашлись и умники, потянувшиеся за стволами и ножами. Но пара метких выстрелов успокоила даже самых буйных. Штурмовики веером разошлись от прохода, расталкивая, пиная, сбивая с ног. Один прикладом снес челюсть какому-то тощему родианцу. Он не проявлял агрессии, но поднял руки слишком поздно, а глупость должна быть наказуема. Другой со всей силы швырнул в стену торговца имплантами, когда тот попытался шмыгнуть в сервисный проход. Завизжала какая-то растрепанная, скудно одетая девица, когда один из солдат бесцеремонно повалил ее на пол. С одного из столов свалился контейнер, лопнул, грохнувшись об пол, и сапоги CT-1024 заляпало какой-то мутной жижей. Он понадеялся, что дрянь не проест пластоид и ему не придется потом ампутировать ноги. Смех в соседнем зале резко стих. Видно, парни, идущие от погрузочного дока, наконец добрались до чрева баржи. Через несколько мгновений в зал влетел здоровенный трандошанин. В руке он сжимал такой же здоровенный, под стать себе, виброрезак. Насаженные на него с двух сторон зазубренные диски хищно подрагивали, словно пытались учуять жертву. Трандошанин замер на пороге, увидев штурмовиков, и в ту же секунду ему в спину прилетела пара бластерных зарядов. Он с хрипом повалился на пол и задергался там в такт отлетевшему в сторону резаку. Тут уже публика притихла окончательно. И только твилек, пригнувшийся за своим пультом, судорожно крутил переключатели. CT-1024 выстрелил в пульт, и его крышка разлетелась кусками плавленого пластика и тумблерами, на лежащих внизу разумных посыпались искры. CT-1024 был совершенно равнодушен к музыке, но в глубине души любил эффектные выходы. — Левый проход под контроль, — бросил он. — У хатта точно будет охрана. У хода, ведущего на верхние уровни баржи, уже началось движение. Телохранители Туччи спохватились с запозданием, но с надлежащей злобой. Несколько никто и людей в кожаной броне сгрудились у прохода и ощетинились бластерами. CT-1024 быстро прикинул шансы и пришел к выводу, что они неплохи. Конечно, у него не было задачи устраивать тут бойню, но ведь охрана хатта могла психануть и не оставить ему другого выхода. CT-1024 шагнул вперед, и в то же мгновение из-за спин громил продрался невысокий человечек в щегольском костюме. Он бесцеремонно растолкал стоящих впереди никто, грубо выругался сквозь зубы на хаттском и оказался прямо перед CT-1024. — Великий Туччи, да продлятся годы его жизни еще на тысячу лет, — начал он с учтивым поклоном, — приветствует дорогих гостей на своей прекрасной яхте. — Человечек обвел рукой перевернутые столы, размазанные лужи какой-то густой жижи, съежившихся на полу торговцев и дымящиеся пробоины на месте акустических балок. — Но, будучи законопослушным бизнесменом, он не понимает сути ваших претензий, господа. Не будете ли вы так любезны, — он еще ниже поклонился CT-1024, — проследовать за мной и обсудить все с великим Туччи лично. Уверен, хорошая беседа способна разрешить любые противоречия. — Двигай, — бросил CT-1024. Человечек развернулся и засеменил в коридор. Охрана нехотя расступилась. Один из людей так и остался стоять на месте, частично перекрывая дорогу CT-1024, и тот, проходя мимо, от души двинул его бронированным плечом. Громила вызывающе сплюнул, но звук вскинутых бластерных винтовок, раздавшийся за спиной CT-1024, и злобный взгляд человечка, брошенный через плечо, тут же охладил его пыл. CT-1024 оказался в просторном, залитом приглушенным желтоватым светом помещении. Пахло здесь тяжело — хаттской тушей и сладким кальяном. Место одной из стен занимали экраны — десятки мониторов висели рядами, как гроздья фруктов в оранжерее. CT-1024 мельком увидел главный зал и своих парней, неспешно ходивших между лежащих на полу торговцев, и главный вход, где, привалившись к стене, сидели избитые и скованные наручниками гаморреанцы. У их ног валялась связанная мартышка. Сам Туччи даже не шелохнулся, когда маленький человечек ввел CT-1024 в комнату. Хатт только медленно моргнул, и его желтые, словно пропитанные маслом, глазки, глубоко утонувшие в складках жира, уставились на гвардейца. Рядом, у самого хвоста, свисавшего с подушек почти до самого пола, на пушистом ковре сидела тогрута в наряде настолько откровенном, что его можно было и вовсе не надевать: тонкие полоски голубоватой прозрачной ткани спускались от длинных, унизанных золотыми кольцами монтралов, обвивали грудь и бедра и ручейками растекались у длинных красных ног. С отсутствующим видом она водила огромным чесальным гребнем по хвосту своего хозяина и, похоже, не замечала ничего вокруг. — Корусантская гвардия, — протянул хатт на общегале, растягивая слова так, будто пробовал их на вкус. — Какая честь. Но у меня жалоба на сервис. Вы испачкали ковер. — Хатт лениво указал на один из экранов. Обитатели зала лежали на полу, уткнувшись лицами в какую-то мятую, покрытую пятнами всей возможной грязи тряпку. CT-1024 бросил быстрый взгляд на экран. — Он и до нас выглядел так, будто его достали из брюха ранкора. Туччи чуть заметно шевельнул толстыми губами, что у хаттов, вероятно, должно было означать улыбку: — Никто не идеален. Но я стараюсь поддерживать класс заведения и радушно принимать своих гостей. Я добропорядочный бизнесмен, у меня есть все разрешения, я исправно плачу налоги, и мне больно видеть тот разгром, который учинила в этом пристанище честной торговли славная гвардия Корусанта… Должно быть, по ошибке? — Ошибкой было не прийти сюда раньше. Надеюсь, в скором времени мы ее исправим. А пока мне нужен этот человек. CT-1024 развернул голографический портрет нищего. Туччи мельком глянул: — Нищий. — В точку. — Таких здесь десятки. — Этот здесь один. Хатт молчал несколько секунд. Кальян булькал. В недрах баржи что-то глухо застонало. — И зачем Корусанту один нищий? — спросил Туччи наконец. — Корусант не объясняет свои желания. — А ты? — Я тем более. Хатт лениво выпустил несколько колец дыма, чуть подался вперед и произнес: — Да, теперь я его узнал. Один из попрошаек этого ублюдка Ттви’Ззза, которого мой дорогой Зиро зачем-то пригрел под своим боком. — Где он сейчас? Я пойду заберу. — Не стоит трудов. — Хатт щелкнул толстыми пальцами и маленький человечек, все это время молчаливо стоявший у входа, поспешно вышел. — Я сам приведу его тебе. Боюсь, мое заведение не выдержит твоего рвения. А пока ждешь, не желаешь ли поразвлечься? Хатт чуть двинул хвостом, и тогрута полетела под ноги СТ-1024. Со звериной грацией она упала на руки и села, глядя на солдата снизу вверх. Глаза ее были совершенно пустыми. — На Корусанте запрещена работорговля. — Ты разгромил мое заведение, а теперь оскорбляешь меня. Что ты, какая работорговля? Разумные просто тянутся ко мне, потому что знают: Туччи-хатт добр, щедр и справедлив. А ей… — Туччи чуть махнул хвостом в сторону замершей на полу тогруты, — ей ты просто очень понравился. — А она мне нет. Хатт зло прищурился. Тогрута подобралась и, опустив голову, отползла на свое место. Там она снова схватилась за гребень, и СТ-1024 увидел, что теперь руки ее чуть дрожат. — Но, может, я просто плохо разглядел. Здесь у тебя темновато. Я бы ее забрал наверх. Глядишь, на свету я переменю свое мнение. Хатт издал утробный звук, который можно было бы принять и за рычание, и за смех. — Сначала воротишь нос, а потом хочешь, чтобы тебе завернули покрасивее? Я думал, ты солдат, а ты — торговец. — Никто не идеален. Но я могу проверить у нее документы. Даже в этом полумраке я разгляжу все, что нужно. — Забирай! — Хатт двинул хвостом уже сильнее, и тогрута снова полетела вперед, чуть не врезавшись в ноги СТ-1024. — Надеюсь, получив от меня двойной дар, ты перестанешь отстреливать честных торговцев, нашедших приют в моем заведении. — Все готово, о великий Туччи. — Маленький человечек проскользнул в комнату и с учтивым поклоном обратился к СТ-1024: — Мы передали презренного нищего вашим гвардейцам. СТ-1024 бросил взгляд на мониторы, а потом перевел его на замершую на полу тогруту. — Пойдем, — вздохнул он, жалея о внезапном приступе сочувствия и живо представляя, какие уже к вечеру по казармам поползут слухи, — прокатимся наверх. Тогрута ловко поднялась на ноги и, ни на кого не глядя, резво устремилась к двери. СТ-1024 затопал следом. Поравнявшись с секретарем, он бросил: — Санитарная обстановка вашего заведения вызывает вопросы. Не удивлюсь, если к вам со дня на день наведается санитарная команда. Глаза человечка чуть расширились, и в них на мгновение промелькнул страх. Уже через полчаса после того, как отчалили канонерки новоиспеченного сержанта СТ-1024 — назначение он получит тем же вечером и вкупе со спасенной красавицей тогрутой это событие сделает его легендой казармы, — «Туша» снялась с якоря, медленно поплыла прочь, и ее мигающие огни постепенно растворились в ядовитом сиянии подгорода. * * * Паку был тощ, как старая вентиляционная труба, и так же гнут. Его тело, обтянутое грязной, свалявшейся тканью, состояло из одних углов: острые колени, торчащие ключицы, локти, которые, казалось, вот-вот прорвут рукава. Но главным в нем были глаза — огромные, выпученные, воспаленно-красные, с крошечными зрачками, которые метались, как встревоженные мухи. Эти глаза блестели на тощем лице как два уголька. Лицо его, давно не знавшее воды, было покрыто коркой грязи, но под ней угадывались тонкие, почти аристократические черты — когда-то, видимо, он был красив. Губы его постоянно шевелились. Паку говорил быстро, взахлеб, перебивая сам себя, и когда выкрикивал очередную клятву, то прижимал грязную руку к тощей груди. Когда он врал, а врал он каждое второе слово, его глаза начинали бегать быстрее, а левый уголок рта дергался в мелком, едва заметном тике. Когда же он говорил правду, глаза его, напротив, замирали и расширялись до предела, становясь почти круглыми, как у рептилии, почуявшей тепло. Тогда голос его делался тише, слаще, почти интимным, и он манерно тянул гласные. Он все время ерзал, почесывал грязные предплечья, и от него пахло резко и кисло, смесью давно нестиранной одежды и дешевой синтетической каши, которой кормили в ночлежках. Но в этом запахе не было уныния, свойственного обреченным. Паку смердел так, как смердит живой, борющийся организм. Его улыбка была широкой, щербатой, но удивительно живой: нижние зубы сохранились почти все, и когда он улыбался, то напоминал старого, битого жизнью пса, который все еще рад видеть хозяина, даже если тот пришел отпинать его по ребрам. Паку сидел на стуле в допросной, вертел головой с птичьей, суетливой любознательностью и то и дело шмыгал разбитым носом. Под глазом у него уже наливалась густая сизая тень, но это, похоже, нисколько не мешало его благодушию. Фокс устроился напротив и смотрел на Паку с тем выражением, с каким, вероятно, смотрят на особенно живучую плесень. Стоун подпирал стену у двери и откровенно скучал. — Это самое красивое место на свете, — лопотал Паку, блаженно закатывая глаза. — Там огромные деревья, выше храма джедаев. На их ветвях поют прекрасные птицы, и все вокруг тонет в золоте. Клянусь матерью, столько золота я еще никогда не видел. — И много ты видел золота? — мрачно произнес Фокс. — До того дня ни разу. Но я сразу понял, что это оно. Так сверкает, так сверкает… Аж глазам больно! — И он еще сильнее вытаращил на Фокса свои огромные красные глаза. — И что, ты не взял себе ни кусочка? Паку замотал головой так сильно, что, казалось, еще немного, и его тощая шея переломится. — Вы что?! Я честный разумный. Ни разу в жизни я не взял ничего чужого, не то что этот Куззо. Правильно вы его пристрелили. Даже мать говорила мне: «Паку, сынок, ты у меня такой дурачок, почему ты никогда ничего не украдешь в соседней лавке, хоть бы вот тот питательный батончик? Он бы нам очень пригодился». А я ей отвечал: «Матушка, как же можно красть? Это дурно, так дурно». И потом она меня всякий раз колотила… — Я тронут до слез. — На лице Фокса не дрогнул ни один мускул. — Так что там за разумные в стенах? С кем ты там говорил? — О да! Там стены… Они все сложены из какого-то блестящего прозрачного камня. Огромные стены, а в них — женщины, с пола до потолка. Какие хотите. Но все хороши. Даже паулички такие, что я бы прям… А еще там была одна твилечка во-о-от с такими сиськами! Матерью клянусь, ни вы, ни я никогда таких буферов не видели. И вот она наклонилась ко мне и говорит: «Паку, дорогой…» — Коммандер, — насмешливо протянул Стоун, — он, по-моему, нам сейчас про какой-то бордель затирает. Фокс даже не обернулся. — Или ты перестаешь нести банта пуду, или я тебе пристрелю. Выбирай. Паку удивленно моргнул, а потом снова судорожно закивал: — Нет-нет, я говорю правду! Там и правда был сад. И женщины в стенах. И птицы. И золото. А запах… Настоящий аромат. Дорогой. Не как здесь. И музыка играла. Тихонько так, но настоящая музыка. И все со мной говорили очень ласково. — Кто говорил? — Ну… женщины. Из стен. — Что, все сразу? — Нет, одна… Нет, две… Я не помню. Я растерялся. Очень уж красиво было. Стоун отлепился от стены: — А как ты туда попал? — Ногами, — очень искренне удивился вопросу Паку. — Кто тебя туда привел, придурок? — ухмыльнулся Стоун. Паку помолчал, почесал шею о плечо и жалобно шмыгнул носом. — Никто. Я сам шел-шел… а потом вот… пришел. Фокс размял кулак. Движение было безотчетное, но выразительное. — А пробрался ты туда как? — спросил он нарочито спокойно. — Обыкновенно… — Паку замолчал, преданно глядя на Фокса, а потом все же решил пояснить: — Через вход. Стоун тихо выдохнул, пытаясь скрыть смешок. — Через какой… вход? — Голос Фокса оставался ровным. — Красивый такой вход. Тоже, кстати, золотой. — И кто тебя… — Фокс выразительно окинул чумазую фигуру взглядом, — такого конченого слимо, пустил в золотой вход? Паку помолчал. Потом неуверенно пожал плечами: — Вроде никто. — То есть ты просто лазил по нижним уровням в поисках подходящей помойки и совершенно случайно зашел в место, где стены из прозрачного камня, золото, птицы и женщины с пола до потолка? Так? — Выходит, что так, — радостно осклабился Паку. — И никто тебя после этого не пристрелил и не выбросил в коллектор? — Выходит, что не пристрелил, — покладисто согласился Паку. — Паку, — произнес Фокс, — Стоун сейчас переломает тебе пальцы по одному, а потом я задам вопросы еще раз. Как думаешь, почему мне кажется, что ответы тогда будут уже другими? — Я не знаю… — Паку втянул голову в плечи и покосился на Стоуна. Тот посмотрел на него без всякого выражения. — Вам и правда кажется. Я не вру, — заныл он. — Я правда видел: люди в стенах, все золотое, и музыка тоже была. Матерью клянусь! * * * Дроид-дознаватель делал свое дело методично, без спешки, с холодной, свойственной машинам педантичностью. Паку выл, захлебываясь собственной слюной, бился в кресле, умолял о пощаде, проклинал дроида, себя, тот день, когда он вообще появился на свет. А потом, когда боль отступала ровно настолько, чтобы вернуть способность связно мыслить, он повторял все то же самое. — Он там не был, — покачал головой Стоун и выразительно посмотрел на Фокса. — Я вижу, — сквозь зубы выдохнул Фокс, набирая на комме контакты Ттви’Ззза. — У вас что, глаз совсем нет? — всплеснул крошечными лапками джава, когда Фокс поднес комм к смотровому окну. — Они же совсем не похожи! Это ж не Паку, а проходимец Джаффу. Фокс медленно, глубоко вздохнул, борясь с охватившим его бешенством. А потом медленно, с расстановкой произнес: — Это голорисунок с твоего описания. — Он ткнул пальцем в мерно поблескивающую голограмму, крутящуюся в центре комнаты. — Ты сам подтвердил сходство. А это нищий, которого привели мои парни. — Он ткнул пальцем в смотровое окно допросной, за которым утробно подвывал оборванец. — Они одинаковые. — Коммандер, ну от тебя я такого не ожидал. Ты что, не видишь? У этого рожа довольная, как у обожравшегося личинками хатта. — Стоун с сомнением посмотрел на измазанное кровавыми соплями лицо нищего, но спорить не стал. — Барахлишко поновее, прическа другая. Паку кучерявый, а у этого виски подстрижены. Ну, были подстрижены… Сейчас оброс, конечно. Совсем себя запустил. Да и грязь у них разная. Паку ведь промышляет на магистрали. У него грязь черная, маслянистая, металлической стружкой отдает. А Джаффу ошивается возле продовольственных складов. Видишь, у него грязь бурая, как будто липкая. Ты покопайся в его волосах, можешь там даже какие очистки найти. Да и пахнет от него всегда кислятиной. А от Паку — химией и выхлопными газами. Фокс медленно повернул голову к смотровому окну, потом к джаве: — Ты серьезно различаешь их по сорту грязи? Ттви’Ззза возмущенно фыркнул: — А как еще? По документам, что ли? Это мои нищие. Я их всех знаю. Как ты — своих парней. Фокс на мгновение прикрыл глаза. Только на мгновение. — То есть, — проговорил он, уже совсем тихо, — мы все это время слушали бредни какого-то случайного шабуира. — Ну что ж теперь поделаешь, — посочувствовал Ттви’Ззза. Фокс не ответил. Он продолжал смотреть в окно, и Джаффу, будто почувствовав на себе его взгляд, вскинул голову и затравленно огляделся. — Да ты не переживай за него, — оживился Ттви’Ззза, — ему у тебя всяко лучше. Мне ему на глаза попадаться совсем не с руки. Фокс перевел на него взгляд: — Объясни. — Да что тут объяснять? — зло ухмыльнулся Ттви’Ззза. — Этот поганый слимо проиграл общак, собранный его группой за день. Не так, чтобы это был их лучший день, но его шкура не стоит и сотой части той суммы. Поклялся, что все вернет, а сам сбежал. Шкерился где-то две недели. Так что спасибо тебе, коммандер, нашел пропажу. Вернешь? Я смотрю, разговор у вас не заладился. Так я тебе обещаю: две шкуры с него спущу — и за себя, и за тебя. * * * Фокс ворвался в допросную и навис над ошалевшим нищим. Джаффу вжался в кресло, заморгал, открыл рот для очередной мольбы, но не успел. Фокс молниеносным движением схватил его за грудки, рванул вверх и с силой впечатал затылком в металлический край. Джаффу клацнул зубами и тоненько, жалобно всхлипнул. Фокс навалился сверху, придавив нищего к столу согнутой в локте рукой. В глазах его застыла холодная ярость. — Где Паку? — выплюнул он. — Уш… ушел, — выдохнул нищий. Молниеносным движением Фокс схватил нищего за руку. Хрустнуло сухо и громко. Джаффу заорал, задергался, но Фокс уже ухватил следующий палец, зажимая его у основания. — Каждый идиотский ответ будет стоить тебе пальца. Десять идиотских ответов, и на одиннадцатый я откручу тебе голову. — Я же говорю: ушел! — завизжал Джаффу. — Еще до облавы ушел. Сказал, что у него есть место, где можно снычиться. И ему теперь не надо терпеть все это дерьмо вокруг. — И он рассказал, что это за место? — Да! Сказал, что там хорошо… Что там его… любят. Там всех любят. Там у всех есть место. И кредитов там не нужно. Вообще ничего не нужно. Живи себе и радуйся. — Откуда знаешь про людей в стенах? — Паку рассказал. Я спросил: это ж сколько надо места, чтобы все поместились? А он сказал, что они живут в стенах. А стены там — до неба. Вот все и помещаются. — И где находится это место? — Он не сказал. Фокс надавил сильнее, послышался хруст. — Он не сказал! — взвыл нищий. — Жизнью клянусь, не сказал! — Он ненадолго замолчал. Судорожное дыхание вырывалось из его груди с сиплым хрипом. — Вернее, кое-что говорил, но… Но ты сейчас опять не поверишь. — Попробуй. — Говорил, что это старая тропа, которая ведет туда, где рыбы летают. И там надо идти очень тихо, чтобы их не спугнуть, потому что если они заметят — начнут кружить, и тогда ты собьешься с дороги и тебя сожрут бледные люди. А еще Паку говорил, что в конце этой тропы нужно зажмуриться и сделать три шага вперед, потому что глаза врут, а ноги помнят. И тогда приедет поезд и заберет тебя в сад. — Джаффу перевел дыхание, зажмурился и мотнул головой, сам не веря в то, что пересказывал. — Ты прав, я тебе не поверил. — Он… Он не в себе был, — зачастил Джаффу. — Все эти дни. Блажной такой. А он ведь всегда был унылее, чем задница мууна. Никогда не улыбался. А тогда все время щерился, как будто ему постоянно кто смешное нашептывал. И напевал дрянь какую-то. Он же хотел меня с собой взять… поэтому я особо и не расспрашивал его. Думал… он же все равно отведет, так какая разница. Мне ж сныкаться надо было… — И почему не отвел? — Мы договорились… А потом… я… я думал быстро провернуть одно дельце… А когда я обстряпал, он уже ушел. Не дождался меня вот… — Почему назвался Паку? — Я ж говорю, мне сныкаться надо. У меня… Меня Ттви’Ззза ищет. И найдет, он всегда находит. А мы ж с Паку похожи немного. И когда от Туччи пришли, я и назвался Паку. Решил, кто там будет в нищих разбираться. А в тюрьме мне будет всяко лучше, чем у Ттви’Ззза. — Да неужели. — Ты прости, — Джаффу посмотрел Фоксу в глаза, и взгляд его, на этот раз лишенный привычной хитрецы, был испуганным и по-настоящему жалостливым, — но что ты со мной сделаешь? Ну пристрелишь. Ну так и ладно. А Ттви’Ззза… У него знаешь какая фантазия? Он меня на колесо отправит. А на колесо я не хочу. Так что в тюрьме мне всяко лучше будет. — Что за колесо? — Колесо неудачи. Его крутят до тех пор, пока не выпадет одно из двух — «Отпустить» или «Пристрелить». Но они никогда не выпадают. — А что выпадает? — «Резак», «Дробилка», «Кислота»… И так пока не помрешь. Крутить могут и день, и два. А я ж крепкий, мне совсем худо придется. — Надо было меньше следить за здоровьем. * * * Когда Фокс вернулся в смотровую, голограмма Ттви’Ззза все так же подрагивала перед окном. Стоун сидел на одном из жестких, совершенно неудобных на вид стульев и копался в датападе. — Найди мне Паку, — бросил Фокс Ттви’Ззза. — Из-под земли достань, из стен выковырни, из кишок коркритов вытащи, если они уже успели им закусить, но приведи его ко мне. А еще лучше, найди мне тот сад, в котором он решил поселиться. Тогда всех попрошаек можешь оставить себе. А если будешь и дальше иметь мне мозги, то я тебя самого на колесо посажу. И клянусь: в твоем случае я проявлю необузданную фантазию. — И что я тебе сделал?.. За что мне это? — пробормотал Ттви’Ззза и уже громче добавил: — Ладно, коммандер, ты умеешь убеждать. Постараюсь. Но сам видишь, дело это гнойное. Если они забурились ниже технолинии, искать их можно очень долго… — А ты ищи быстро. Или займешь его место. — Фокс кивнул на рыдающего, все так же пристегнутого к креслу Джаффу, над головой которого завис дроид-дознаватель. Ттви’Ззза поморщился, а потом спокойно, очень по-деловому произнес: — А Джаффу вернешь? Тебе он уже без надобности, а у меня с ним счеты. Не могу просто на тормозах спустить, потеряю авторитет. — Не спустишь, — ухмыльнулся Фокс. — Он поедет на Кессель. Там лишние руки всегда нужны. Ты ж не думаешь, что я выпущу эту слизь обратно в свой подгород? — Кессель меня тоже устроит, — после секундного раздумья кивнул Ттви’Ззза и отключился. — Мда… Не повезло, — вздохнул Стоун и откинулся на жалобно заскрипевшую спинку стула. — Кстати, о слизи. Что там с Рифтом? Живой еще? — Нет, — поморщился Фокс. — Через день он начал… портиться. Харс ничего не смог сделать. Пришлось… утилизировать. Но образцы он, конечно, оставил, теперь изучает. Говорит, что это не биологический агент. Вернее, не совсем биологический. Что-то вроде крошечных наноботов, которые заражают организм и перепрограммируют его. — Жутко. — Да, и похоже, у нас под ногами уже целый выводок таких Рифтов. — Кстати, о другой слизи. Я тут поинтересовался, что это за программа такая, благодаря которой Молотобой встал на ноги. «Нейро-остеосинтез-7», — выразительно прочитал Стоун. — Это «инкубатор» — венчурный проект некоей «Сома-Тек». Она вроде как сама по себе. Но знаешь, кто в нее здорово вложился? — Выражение лица Стоуна сделалось донельзя самодовольным. — «Кортекс-Лабс». — На тебя что, попала слюна этого придурка и ты мутировал? Хватит выделываться и загадки загадывать. Откуда я знаю, что такое «Кортекс-Лабс»? — Это дочка «Амвилл», — ничуть не обиделся Стоун. — «Амвилл»-то ты знаешь? — Хозяйство Ксирусса. Того самого Ксирусса, который разговаривал в госпитале с бантой Арден за несколько часов до начала всего этого осика. И который заявился в госпиталь в то же самое время, когда туда привезли «Молот». Поразительное совпадение. Арден, кстати, не нашли? — Да где ее найдешь… — вздохнул Стоун. — Теперь только если случайно. Дома не появлялась. Родственники, друзья, коллеги — никто ничего о ней не слышал. У нее вообще, похоже, была очень скучная жизнь: ни ухажеров, ни загулов. Денег тоже особо не водилось. Жила в казенной квартирке ближе к нижним уровням и ходила на работу. — Жила… — задумчиво повторил Фокс. — Жила себе жила и вот ей надоело жить. — Он усмехнулся, осознав двусмысленность собственных слов. — У меня такое подозрение, что это Ксирусс пообещал ей что-то за подлог. Уж больно все сходится. В госпиталь привозят «Молот». Они заражены какой-то дрянью, которую подхватили где-то во Внешнем кольце. Отделением, куда их кладут, заведует банта Арден. В это же время в госпитале объявляется Ксирусс, чья компания оплатила Молотобою дорогостоящее лечение, и говорит с Арден. Якобы она ему понравилась, но где Ксирусс и где доктор из АрмиМед? Она, может, и смазливая, но вряд ли могла так уж поразить Ксирусса. А главное, вряд ли она стала бы отшивать его, чтобы она там ни рассказывала про доктора, с которым должна была встретиться. После этого разговора мне приходят неверные данные, а на следующий день Арден пытается взять анализы у Трипла и, когда тот совершает самоубийство, сбегает из госпиталя. С тех пор ее никто не видел. Ну и переубеди меня теперь, что Ксирусс здесь ни при чем. — На допрос его? — Установим пока наблюдение. Молотобой с Нишем где-то в городе. Возможно, они как-то связаны. — Ну это если они уже не прилегли в каком-нибудь уютном коллекторе рядом с Арден. Думаешь, они тоже работали на сепов? — Или наткнулись на интересную разработку сепов, о которой по дружбе сообщили Ксируссу. — Звучит логично. Где их только всех искать? — Ну у нас есть Ксирусс, его искать не надо. Он все время на виду. С него и начнем. И кстати, выясни, что это за бледные люди. — Да ты шутишь? — Стоун удивленно и весело посмотрел на Фокса. — Ладно, я тебе сразу скажу. То же, что летающие рыбы, — бред. — И все-таки выясни. * * * По дороге в кабинет Фокс завернул к техникам. У него было одно дело, которое он поклялся себе довести до конца, — сержант Танк. Хороший, честный и надежный брат, который доверился ему, а он, Фокс, его подвел как последний ди’кут. А еще был Молотобой. Фокс не был сентиментальным человеком. Напротив, многие считали его жестоким и излишне суровым даже с собственными братьями, но мысль о том, что Молотобой оказался обязан этому шабла Ксируссу потому, что тот спас его от отправки на Камино, была неприятной. Фокс не проявлял снисхождения к преступникам, жестоко зачищал нижние уровни, считал Республику и ее законы превыше всего — сенаторов, джедаев, собственной жизни и жизни своих братьев, но у него были понятия о справедливости. И сейчас он пришел к выводу, что судьба обошлась с Молотобоем несправедливо. Что, впрочем, не помешает ему пристрелить ди’кута, если тот попадется ему на пути. — Мне нужно отправить сообщение, — сказал Фокс начальнику смены. — Позывной: SK-1345. Последняя известная точка — Метеллос. Сейчас могут быть, правда, где угодно. Пальцы техника быстро забегали по комм-консоли. — Коммандер, они в режиме тишины. Нет ни корабельного транспондера, ни активного канала. Маршрутизация может идти через три-четыре автономных буя. Минимальное время доставки — от двух часов до суток. Если они держат шлемы отключенными, пакет просто ляжет в буфер ближайшего ретранслятора. Сами не вытащат — не получат. — Можно пробудить их коммы отсюда? — Коммандер, это техника, а не волшебство. Если они где-то поблизости, то можно отправить криптоимпульс. Их шлемы среагируют даже при отключении, но это будет просто короткий всплеск в эфире — не более. И да, сразу скажу: мы не можем управлять ими посредством шлемов. — Фокс посмотрел на техника устало и раздраженно и тот поспешил пояснить: — Это я на всякий случай. Нам приходят разные запросы. — А если они находятся далеко? Очень далеко? — Тогда могу разослать сообщения по трансляторам Голонета. Не по всем, конечно, это невозможно, на центральные узлы. Пакет будет ждать там, пока они не окажутся где-то в радиусе действия и их шлемы не сделают штатную синхронизацию. Но подтверждения получения мы не получим. — Ладно, — велел Фокс. — Отправляй свой импульс. И рассылай сообщения. На максимальное количество узлов. И продублируй через двенадцать часов. А потом еще через двенадцать. И так пока не ответят. — Коммандер, это так не работает… — Делай. Техник тяжело вздохнул, порадовавшись, что ему хотя бы не пришлось объяснять коммандеру, почему нельзя управлять бойцами с помощью шлемов и заставить их пошевеливаться с помощью брони, даже если очень надо и даже если в шлем можно отправить соответствующий импульс, и взялся за работу. Фокс еще раз подумал о том, какие слова подобрать, чтобы достучаться до сержанта, но ничего яркого придумать так и не смог и решил, что лучший инструмент здесь — это честность. Через несколько минут по центральным узлам голонета полетело сообщение: «Сержант, вы были правы. У нас уже есть жертвы. Сейчас я веду расследование. Прошу, свяжитесь со мной как можно быстрее. Обещаю, что замну ваше дело и ни вам, ни вашим парням не будут предъявлены обвинения в дезертирстве. Фокс». * * * Когда Фокс ехал домой, ему на комм пришел запрос от офиса панторанского сенатора. Фокс на мгновение прикрыл глаза, подавляя горечь, которая тяжело и жарко поднялась изнутри. В глубине души он до последнего цеплялся за мысль, что Чучи ни при чем, что все это — чудовищное, невозможное совпадение. Но чудес не бывает. Фокс медленно выдохнул и перевел взгляд на дорогу. Акцию он обязательно согласует… завтра, а то излишняя поспешность, ему несвойственная, будет выглядеть подозрительно. * * * Дроид ударился о стену с металлическим звоном, отлетел, беспорядочно крутанулся и тут же выровнялся. Удар Молотобоя его не выключил, только разозлил. Красный сенсор вспыхнул ярче, манипуляторы раскрылись веером: игла, тонкая дрель, пилка, скальпель, зажим, шприц с остатками какой-то мутно-белой жидкости. Это была старая модель дроида-дознавателя, над которой поработал разумный с небедной фантазией. Молотобой не стал разбираться в устройстве жестянки и рванул к кухне, ясно осознавая, что для драки с такой тварью квартирка не подходит совершенно. Диван, развалившееся кресло, пара перекошенных шкафчиков на кухне, раковина... Для человека — тесно. Для дроида — идеально. Репульсор дроида тонко взвизгнул, как комар над ухом, и Молотобой каким-то чудом сумел отбить иглу предплечьем. Жало скользнуло по рукаву, распороло ткань, полоснуло кожу. Боль была острой и злой. Он дернулся назад, и в ту же секунду дрель ткнулась ему в бок и не пробурила его до кишок только потому, что он успел провернуться. Ткань на рубашке затрещала, по коже потекла теплая струйка. Дроид снова метнулся вперед. Тварь была хитрой, не старалась ударить в центр, не безумно молотила манипуляторами, а выискивала мягкое и уязвимое — горло, лицо, подмышки. Все, что болит сильнее и рвется быстрее. Манипулятор со скальпелем чиркнул у самой шеи. Молотобой дернул подбородком, и лезвие срезало только ворот. Но тут же ему в рукав у локтя вцепился зажим, и тварь попыталась подтянуться ближе. Он рванул рукой, дроида мотнуло, но зажим не разжался. У запястья взвизгнул манипулятор с зазубренной, но все еще достаточно острой пилкой. Молотобой снова врезал по корпусу кулаком, но удар вышел вскользь. И все равно руку прострелило такой болью, что на миг у него потемнело в глазах. Тем не менее дроид сорвался с рукава, отодрав кусок ткани, отлетел к потолку, но тут же нырнул обратно, целясь противнику в лицо. Молотобой отпрянул. Игла скользнула по скуле, оставив жгучую царапину. Шприц щелкнул в воздухе у самого глаза. Еще секунда и эта дрянь что-то ему вколет. Молотобой попятился к кухне, отбиваясь короткими тяжелыми ударами, но в тесноте у него не получалось хорошенько размахнуться, а дроиду хватало полуметра. Тот все время висел чуть сбоку, вне линии прямого захвата, жалил, отскакивал, опять заходил. Старый, битый, но при этом хитрый и быстрый. Контейнер валялся у шкафчиков и до него оставалось всего ничего. Шагов пять. Ну, может, шесть. Дроид снова пошел низом. Молотобой заметил это слишком поздно. Зажим вцепился ему в штанину чуть ниже колена, рванул на себя, и в тот же миг пилка прошлась по голени. Ткань расползлась, на кожу будто выплеснули кипяток. Он рыкнул, вскинул ногу и с силой шарахнул дроида о косяк. Жестянка отскочила, крутанулась, срезала в воздухе клок обивки с кресла и опять выровнялась. Умный. Слишком умный. Он уже понял, что лезть под кулак опасно, и теперь держал дистанцию ровно такую, чтобы Молотобой не достал до корпуса, но при этом сам находился в постоянной досягаемости его инструментов. И вдруг Молотобой услышал вопль: «Эй!» — и следом в дроида прилетела бутылка с водой. Тварь дернулась на звук. Сенсор качнулся в сторону. Бросок вышел отчаянный и неловкий, но бутылка попала точно в оптический блок. Пластик ударил по корпусу, плохо закрытая крышка слетела, и вода выплеснулась на сенсор и один из манипуляторов. Красный глаз мигнул, изображение у твари явно поплыло. Молотобой не стал тратить этот миг на раздумья. Он рванул на кухню, почти влетел туда плечом, нагнулся к контейнеру — и в ту же секунду тварь налетела ему на спину. Что-то острое полоснуло между лопаток, и Молотобой сдавленно застонал. Игла ткнулась в бок, скользнула по ребру. Манипулятор с зажимом вцепился в ворот и дернул, пытаясь задрать голову. Молотобой схватил контейнер за ручку и развернулся. Даже пустой, тот был тяжелым — военный, с толстым каркасом, усиленными ребрами, рассчитанный на то, чтобы его таскали, роняли и швыряли без особого уважения. В крохотной кухне им нельзя было размахнуться как дубиной, но можно было использовать как таран. Дроид уже понял что к чему. Рванул вверх, в пространство над шкафчиками, пытаясь уйти из-под удара. Манипуляторы раскрылись, готовые вцепиться в лицо и шею. Молотобой шагнул вперед и вбил контейнер обеими руками прямо в центр корпуса. Удар был такой силы, что задребезжала раковина. Дроида припечатало в угол между стеной и шкафчиком. Один манипулятор с треском ушел назад, другой ударился о мойку и загремел, как рассыпавшийся хирургический набор. Репульсор захлебнулся, дроид просел, но почти сразу же попытался выправиться. Молотобой перехватил контейнер и снова врезал твари, на этот раз сверху вниз, короче, но тяжелее. Корпус дроида лязгнул о пол, подпрыгнул, и тварь влетела в стену. Красный сенсор мигнул, погас на долю секунды, но потом загорелся снова, правда тускло, рвано. Молотобой наподдал жестянке коробом, и та отлетела к косяку, врезалась в него, задергалась и выкатилась в комнату. Манипуляторы лихорадочно заскребли по полу, пытаясь поднять корпус, и Молотобой шагнул ближе с контейнером наготове. Этого оказалось достаточно. Дроид резко подобрал под себя уцелевшие конечности, свернулся плотным металлическим клубком у стены и замер. Красный глаз лихорадочно дрожал. Сразу стало слышно, как тяжело дышит Лараен и на кухне все еще льется вода. Молотобой стоял над дроидом, сжимая контейнер, и прикидывал, как бы половчее его приложить в последний раз. Конечности твари рвано подрагивали. Дроид попытался подобрать их еще сильнее, но один из манипуляторов тут же заискрил, запахло горелой изоляцией. Дроид замер. Потом его динамик захрипел, зашуршал, и из него вырвался голос, тихий, дрожащий, почти человеческий, пусть и с металлическим отзвуком, как на старой, поврежденной записи. — Не надо… Не бей. Я… Я испугался. Я не хотел. Я потерялся. Я просто… я ничей. Меня бросили. Я не хотел… Я просто… живу здесь. Молотобой поудобнее перехватил контейнер. — Слушай… — раздался сзади голос Лараен. — Не ведись, — не оборачиваясь, бросил он. — Это тебе не BD-1. Не видишь, это пыточный дроид. — BD-1… Я… — зло зашипел дроид, но потом дернулся и заныл еще жалобнее. — Я… я был… компаньоном. Сайлас говорил со мной. Я помогал ему. Я очень хорошо помогал ему. Я… я был другом. А потом его не стало. А я остался. Один. Совсем один. — Я сейчас расплачусь. — Молотобой отвесил дроиду пинок, и удар болью отозвался в руке так, что он чуть не выронил контейнер. — Полагаю, Сайлас был твоим подельником. Ну что ж, не стало Сайласа, не станет и тебя. Всему приходит конец. — Конечно. Конечно всему… — прошипел дроид, но тут же снова заныл. — Это было давно. Очень давно. Я не хотел. Меня заставляли. Сайлас заставлял. А потом… потом я просто… забыл. У меня память течет. Я старый. Я ржавый. У меня искрят микросхемы. Я плохо помню. Меня побили. Пожалуйста… Он попытался подползти к Молотобою, но искрящий манипулятор подломился, и тварь ткнулась корпусом в пол, жалобно звякнув. Арден отшатнулась. — Сдается мне, ты притворяешься, — ухмыльнулся Молотобой. — Сдается мне, ты умнее, чем кажешься. Но дроид уже затих, снова свернувшись в комок и подобрав под себя манипуляторы, и только его единственный глаз мигал, гас и снова загорался, как умирающий светляк. — Я не притворяюсь, — едва слышно произнес он. — Я просто хочу… домой. Только дома нет. Вы отобрали мой дом. И никого нет. А ты… ты сильный. Ты можешь меня защитить. Я буду полезен. Я знаю все об этом секторе. Я слышу, что говорят за стенами. Я знаю места… Я знаю вещи… Кто здесь бывал. Кто что прятал. Кто кого прятал… Я помогу тебе, только не убивай. Молотобой молчал, глядя на дроида. Его разбитая рука кровоточила, боль в порезах пульсировала в такт биению сердца. Лараен стояла рядом и растерянно смотрела на него. — Давай выкинем его в ту шахту с тряпьем? — предложила она наконец. — Вещи! Мои вещи! — взвился вдруг дроид, и его манипуляторы зло заметались. — Тварь украла мои вещи! Трогала их! Лапала! Тварь заплатит! — Я тебе сейчас дрель в глаз вставлю, — пообещал Молотобой, наступая на дроида, и тот дернулся и отполз ближе к стене. — Тварь украла мои вещи, — пропищал он плаксиво. — Моя коллекция. Мои чудесные вещи. Моя память. — Память? — Да, да! — истерично взвизгнул дроид и, как капризный ребенок ложкой, заколотил манипулятором с дрелью об пол. — Моя память. Течет. Поэтому мне нужны эти вещи. Они напоминают мне… — Он вдруг замолчал, его глаз пару раз ярко мигнул. — Они напоминают мне о Сайласе. Моем добром друге Сайласе. — Сайлас точно мужское имя. — Дроид подобрался. Его глаз почти совсем потух. — Так почему же в куче были и женские вещи? — Потому что они заслужили, — зашипел дроид. — Потому что твари заслужили. И… Только не бей, не бей, — снова вдруг заныл он, и его глаз нервно замигал. — Я старый. Я ржавый. Я потерялся. — Чего ты ждешь? — Лараен потянула его за рукав. — Давай прибьем его и выкинем. Он же совершенно безумный. И опасный. — А еще он наверняка хорошо знает это место. — Молотобой бросил на нее быстрый взгляд. — И много других интересных и полезных мест. — Нет… — Она неверяще покачала головой. — Нет, нет, нет. Не связывайся! Выкинь его. — Допросим, — заключил Молотобой. — А потом, может, и выкинем. Лараен раздраженно выдохнула и ушла на диван. — Сразу видно, что ты непривычна к полевой жизни, — усмехнулся Молотобой. — Не умеешь находить пользу даже в странных вещах. — Смотри, чтобы вред от этой дряни не перевесил ее пользу! Дроид лежал неподвижно, только его манипуляторы иногда мелко вздрагивали. Но при словах Молотобоя его единственный глаз сверкнул ярче, и Лараен готова была поклясться, что в этот момент он выглядел невероятно злобно. — Допросим… допросим… допросим… — забормотал он, и его голос звучал почти мечтательно.