Глава 28

Взвод замер перед замаскированным проходом, развернувшись в круговую оборону. Гвардейцы двигались как единое целое, будто хорошо отлаженный механизм, который останавливается на мгновение, чтобы затем сработать с максимальной точностью. Никто не касался панелей, не пытался отодвинуть листы металла или просунуть руку в щель, потому что первый закон выживания в таких местах гласит: сначала смотри, потом дыши, и только в самую последнюю очередь двигайся. Визоры переключились в теплорежим, и мир вокруг стал сине-красным. Операторы снаружи пригнали полицейского дроида. Машина зависла перед проходом, по ее поверхности пробежала цепочка сиреневых огоньков. «Все чисто, — раздался в шлемах голос оператора, — можете заходить». Двое гвардейцев шагнули к панелям, без усилия отвели их в сторону, и в открывшийся проем сразу же уставились стволы винтовок. Внутри было темно, сыро и прохладно, будто в глубоком подвале. Лучи нашлемных фонарей вспороли спертый, пропитанный пылью воздух и утонули в темноте, так и не достигнув конца туннеля. — Ну и какому гражданскому в здравом уме придет в голову туда лезть? — проворчал один из гвардейцев. — Только гражданским и придет в голову лезть туда, куда не потащится даже ранкор, — хохотнул другой. — Я тут на прошлой неделе одного из… — Хватит болтать, — оборвал их капрал. — Двигаем. Туннель уходил вниз пологим уклоном, краска, которой когда-то были покрыты стены, давным-давно отслоилась и теперь висела лохмотьями, в свете фонарей казавшимися влажными. Гвардейцы выстроились в колонну по одному и медленно, держа дистанцию, зашагали вперед, и темнота сомкнулась за их спинами, как вода в шлюзе. Через каждые несколько десятков метров они делали короткую остановку и сверялись с данными полицейского дроида, летевшего где-то впереди. Очень быстро в туннеле не осталось никаких звуков, кроме их собственного ровного, искаженного вокодером дыхания и слабого гула вентиляции, работающей где-то далеко наверху. Первые следы появились на полу через двести метров. С потолка что-то капало, и слой крепко спрессованной сухой пыли превратился здесь в крошечное болотце. И в этом самом месиве отчетливо виднелись отпечатки: одни крупные, размашистые, с короткими, широко растопыренными пальцами, тяжело вдавившимися в грязь: другие — явно человеческие, узкие и легкие, совершенно точно женские. Женщина, похоже, не поспевала за своим спутником-инородцем — наверняка высоким, если судить по расстоянию между следами, — и тот то и дело останавливался, топчась на месте и поджидая ее. Дальше протечек стало больше и следы теперь почти не прерывались: они то отпечатывались в жидкой грязи, то разносили ее дальше, на сухой участок туннеля. Иногда они замирали рядом друг с другом, потому что женщине, видимо, требовался отдых, иногда петляли. В одном месте инородец сначала шагнул в боковой проход, постоял там какое-то время, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов, и они пошли в противоположный. — И зачем они тут бродили? — проворчал один из гвардейцев, отслеживающий маршрут по карте планшета. — Мы прошли уже несколько боковых туннелей, ведущих на верхний уровень. По ним бы они быстро выбрались на поверхность. — Может, это романтическая прогулка, — пожал плечами другой. — Тут темно. — Скорее уж забег, — хмыкнул третий. — И вообще, у тебя до хатта убогие представления о романтике. Темно… — Я просто не размениваюсь на мелочи. — Они торопились, — прервал болтовню капрал. — И явно что-то искали. А вы лучше не трепитесь, а смотрите на визоры, мало ли что они тут спрятали. В конце концов свет фонарей выхватил из темноты шаткие металлические мостки, переброшенные через черную, неподвижную воду, казавшуюся густой, как набуанский кисель. Ребристые плиты жалобно заскрипели под весом бронированных солдат, задрожали, и нога любителя темноты и простых решений соскользнула с мокрого края. Весельчак подхватил его под локоть в самый последний момент, вытащил на опасно прогнувшуюся плиту и проворчал: — Отожрался хуже хатта. Лучи фонарей скользнули по поверхности, и из черноты тут же поднялись длинные серые тела рыб, слепых и бледных, с единственным глазом на спине, который слабо светился тусклым голубоватым огоньком. Эти бледные точки медленно закружились в темной воде, как планеты по орбитам. Над водой в лучах фонарей уже плясали мелкие крылатые насекомые. Они слетались к шлемам гвардейцев, шелестели крыльями, бились о визоры и лезли в щели между броней. Рыбы медленно поднимались ближе к поверхности. Одна, крупная, метра полтора длиной, замерла под мостком, и из-за плиты была видна только ее бледная голова, очертаниями напоминавшая крошечный «Венатор». Ее светящийся глаз уставился вверх. Глупые жуки полетели прямо на него. Рыбина дернулась, наполовину вытянув из воды свое скользкое сильное тело, сомкнула челюсти, и десяток жуков разом исчезли в ее пасти. За ней прыгнула другая, потом еще одна и еще одна. — Надеюсь, мы — не следующий пункт в меню, — проворчал капрал, спешно перебираясь к проходу в соседний туннель. Дальше подъем пошел круче, потолок стал ниже, а стены сузились так, что можно было задеть их плечами, но буквально через несколько метров коридор закончился смотровой галереей. Ее огромное, мутное, покрытое трещинами окно из армированного стекла выходило в шахту, где когда-то работали гигантские насосы. Сейчас они были мертвы: массивные металлические корпуса покрывал толстый слой пыли и паутины, а отходящие от них трубы кое-где треснули и развалились на части. В мутном стекле, как в аквариуме, отражались тени гвардейцев. За одним из котлов, прилепившись к стене, медленно полз гранитный слизень. — Я очень сомневаюсь, что тут бродила сенаторша, — проворчал один из гвардейцев, глядя на слизня, медленно наползающего на котел. — Ну где-то же она бродила, — пожал плечами капрал. — Пошли, мы скоро замкнем круг. Похоже, все туннели идут вокруг этой старой насосной. — Он ткнул пальцем в свой планшет. — Пройдем еще немного, а потом поднимемся на пару уровней выше… Там, где она как раз и вышла. — Зачем они вообще сюда полезли? — Может, заблудились? — Ага, а проход как нашли? Его обнаружили-то только по старым датчикам. Замаскирован не хуже контрабандистского схрона. — Может, туннель был открыт? — А кто его потом закрыл? Тут точно есть что-то еще, кроме этого красавца. — Капрал кивнул на слизня, методично грызущего котел. — Ищем. Тайник обнаружил дроид благодаря акустическому сканированию. Его несколько раз прогнали по коридорам, заставляя зависать у каждой мало-мальски подозрительной стены или ржавой трубы, у каждого заколоченного ответвления. Машина старательно записывала звуки, проходящие сквозь пермакрит, и методично анализировала их спектр, пока недалеко от насосной, за очередными металлическими листами, которые тут были набиты повсюду — одна Сила ведает зачем, — не наткнулась на пустоту. Помещение, похоже, когда-то служило складом расходников. Складом оно оставалось и теперь. Все здесь было завалено какими-то серыми пластиковыми контейнерами, а в самом центре, почти напротив прохода, стоял еще один. Нет, даже не ящик, сундук, совсем как из голосериала о Нага Садоу, к которому в последнее время пристрастился капрал. Странный, тонкой работы, с поверхностью, напоминающей кожу гигантской рептилии, испещренной сложным, словно живым узором. Собственно, этот сундук и стал последним, что успел передать на командный пункт и планшет капрала дроид. Потому что в следующую секунду картинка потонула в яркой белой вспышке. «Чтоб вас всех!..» — только и успел подумать капрал перед тем, как на него рухнул Корусант. * * * Картинка застыла на белой вспышке, и Фокс откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на экран. — Что с группой? — спросил он наконец. — Да ничего, — махнул рукой Стоун. — Переломы, баротравмы, но в целом… Скоро будут пригодны. Двоих откапывали дольше, чем они станут лечиться. Дроиду, конечно, хана. — И вместе с ним всему, что было на складе. Ты заметил этот ящик? — Ну его трудно было не заметить, он стоял у самого прохода. Видно, занесли последним. Может, в спешке, поэтому чуть отодвинули от входа и так бросили. Такой же ящик, как тот, что Торн нашел на станции. Его, кстати, уже препарировали спецы из технической разведки. Это, с их слов, технологическая матка — контейнер, который держит содержимое живым. Видишь рисунок? Это что-то вроде капиллярной сетки, по которой двигалась какая-то субстанция, питающая содержимое. Удалось обнаружить остатки выпавшего в осадок углеродного геля и микрочастицы биопластика, въевшиеся в поры корпуса. Материал похож на хитин, но искусственного происхождения и очень пластичный. — Звучит очень подходяще для описания вещества, прикончившего Рифта. Думаешь, станция была перевалочным пунктом? — А куда? Она болтается в прямом смысле слова посреди нигде. Но все, конечно, может быть. Да, вот еще что. Угадай, кто отметился на Агри-4? — Ну и кто? — Почему ты никогда не хочешь мне подыграть? Ладно, «Амвил». На Агри-4 побывал сам Ксирусс и заключил несколько контрактов. Во всяком случае, его личный шаттл зарегистрировался в местном космопорту. Пограничного контроля на Агри считай что нет, но информация о кораблях дальнего следования в базу все-таки заносится. — Вот ведь пронырливый ублюдок, — хмыкнул Фокс. — Итак, что мы имеем. Группу разведчиков, офицер которой встал на ноги благодаря одной из дочек «Амвила». Некое вещество неясного назначения, которое превращает разумных в монстров из голофильмов. Вещество это точно связано с сектором, за который зацепились сепаратисты. Может, им просто приглянулась эта планета, а может, они знали, что искали. Или это вообще какая-то их разработка, которую они не успели вывезти. Очевидно, у нас есть сеть по доставке вещества на Корусант, скорее всего, связанная с представительством Панторы. Панторанцы вроде как держат нейтралитет, но с тех пор, как председателем Ассамблеи стал Папаноида, ничего нельзя сказать наверняка. К тому же Папаноида недолюбливает канцлера, и это всем хорошо известно, а сенатор Чучи активно выступает против почти всех решений администрации и военных. — И это еще не все. — А что еще? На нижних уровнях Корусанта пробудились древние ситхи? — Да кому нужны эти ситхи? Там творится такой хаос, что их никто и не заметит. Ну, может, обнесут в первый час после пробуждения, да и только. Один из заводов, с которым заключил договор «Амвил» на Агри-4, взорвался вскоре после того, как Ксирусс отбыл с планеты. Якобы рванул склад нестабилизированных гиперголиков. И в принципе, это похоже на правду, такое на кустарных производствах случается сплошь и рядом. Но близость к месту происшествия Ксирусса настораживает. — Да, а это значит, надо связаться с Торном. Пусть они с гарнизоном поищут вокруг места взрыва. Может, найдут что-то дельное. — Хорошо… Нам бы, конечно, сейчас очень пригодился твой сержант. Он на связь так и не выходил? — Не выходил, — вздохнул Фокс. — Он коммандос, но не дурак. — Правда? Необычно. Я думал, их сразу делают контужеными. А его подружка? — Рейн? Плавает в бакте и непонятно еще, сколько ее продержат в капсуле. Я пытался настоять на том, чтобы ее привели в пригодное для допроса состояние перед погружением, но врачи уперлись. Но у нее, похоже, и правда критическое состояние, так что, может, допрос бы ничем и не закончился… В общем, поговорить с ней так и не удалось. — Ну у врачей свой взгляд на мир. — Ладно, свяжись с Торном, а я пока послушаю нашу панторанскую принцессу. Но надо будет установить ей нормальную прослушку сразу же, как только она выберется из квартиры. — А ты, я смотрю, уже побывал у нее дома, — ухмыльнулся Стоун. — Ну и как там? — Как у сенатора с заштатной планетки. Богато. Я сказал ее дикутловой помощнице связаться со мной, как только Чучи придет в себя, но она конечно же этого не сделает. Поэтому понаблюдай за квартирой и отправь техников, как только сенаторша уедет. — Можем выманить. — Не надо. Я сунул передатчик в щель раздвижной двери, не думаю, что они обнаружат его этим вечером, а мне особенно интересно, что она будет говорить сегодня. По свежим следам. Да я вообще не думаю, что они обнаружат его в ближайшие дни, охрана-то у нее так себе. — Уверен, то же самое они сейчас думают о нас, — проворчал Стоун, поднимаясь. * * * Фокс включил запись сразу, как только сел в спидер, чтобы ехать домой, и салон тут же наполнил визгливый голос пухленькой помощницы, хлопотавшей над Чучи. Уже через пару минут у Фокса от ее голоса, дрелью ввинчивающегося ему в уши, заломило зубы. Она говорила и говорила, не останавливаясь, но когда с ней прощался второй помощник, собравшийся уходить почти сразу же после пробуждения, голос ее зазвучал на удивление нормально. Фокс невесело усмехнулся: дрянь просто лезла из кожи вон, чтобы ее поскорее выставили. Он непроизвольно закатил глаза: дисциплина в панторанском представительстве, похоже, вообще оставляла желать лучшего. Но Чучи словно не обращала на ее выходки внимания. Она бормотала в ответ какую-то ерунду, за что-то благодарила и в конце концов отпустила домой. Это было, на взгляд Фокса, совершенно идиотское решение, если только, конечно, ей не надо было срочно с кем-то поговорить или увидеться. С ней и правда постоянно кто-то связывался. Первой оказалась сенатор от Набу Амидала — абсолютный лидер в личном списке самых невыносимых политиков, который Фокс вел про себя. В разговоре она несколько раз приложила гвардию одновременно и за то, что они слишком жестоки, и за то, что недостаточно контролируют ситуацию, и даже утешения ее звучали как речь в Сенате. За ней последовала целая вереница вызовов, преимущественно от коллег по комитетам и фракциям. Фокс их все внимательно выслушал, но ничего полезного вычленить так и не смог. Когда поток сочувствующих иссяк, квартира погрузилась в тишину. Фокс даже было подумал, что сенатор заснула, но вскоре раздались шаги и включился голопад. В динамиках тут же зашипел, набирая силу, низкочастотный аудиопоток. Фокс к этому времени уже успел добраться до собственной квартиры, и теперь по комнате поплыли тягучие, вязкие звуки слин-вейва — электронной психоделики, которую часами крутят на повторе в ночных барах средних уровней. Прелесть этой монотонной музыки с ее накатывающими волнами глухого баса и сипением, похожим на хрип неисправного вентилятора, всегда ускользала от него. И Фокс подумал, что она выбрала очень странную музыку для настроения, особенно если учесть все, что с ней случилось днем. Чучи и правда долго не выдержала. Жучок послушно транслировал мешанину звуков. Заунывный мотив резко сменил визгливый ор шоу «Разборки в подбрюшье». Какой-то ведущий-виквай срывал голос, комментируя уличную драку двух родианцев, сцепившихся, как Фокс понял из его воплей, из-за свуп-байка, который кто-то у кого-то украл. Каждый удачный удар студия встречала радостным улюлюканьем. Еще щелчок — и подзаборная ругань родианцев оборвалась на полуслове. Визгливого виквая сменил наглый, неестественно громкий голос, который принялся расхваливать «Щит индивидуальной защиты для бдительного гражданина», гарантируя спасение от любых угроз. В наушниках Фокса на заднем плане раздался тяжелый, судорожный вздох. Фокс поморщился: ну что за идиотское решение отпустить помощницу? Уж лучше эта визгливая банта, чем вообще никого… В уши ударил неистовый рев трибун, который перекрывал бешеный, захлебывающийся крик комментатора — на Маластаре шел финал по экстремальным гонкам на дробителях. Судя по последующему звуку, три машины на полной скорости влетели в отбойник, комментатор взвизгнул от восторга, а следом сразу пошла оглушительная реклама моторного масла со скидкой. Ее прервала тревожная музыка, а следом раздался нарочито торжественный, чуть хриплый голос: «…и тогда проклятие владыки Малхора пробудилось, и древний склеп…» Чучи снова переключилась, и наушники опять наполнил слин-вейв. «Ладно, — решил Фокс, убавляя звук, — это все равно не самый худший вечер в моей жизни». А потом вдруг пришла мысль: а что бы Чучи подумала, если бы узнала, что на самом деле она не одна? Обрадовалась бы, разозлилась или ей было бы все равно? Хотя, конечно, обрадовалась бы она вряд ли. Ему вообще мало кто радовался. Ну, может, канцлер, когда Фокс удачно проводил какую-нибудь сложную операцию. Хотя канцлер скорее был доволен собой, чем радовался его успеху. Ну и Стоун с Торном, когда он соглашался с ними выпить. Хотя… Фокс тряхнул головой: этот заунывный вой начал действовать и на него. Лучше бы она для отвлечения выбрала гонки на дробителях. Но Чучи каким-то образом удалось заснуть под слин-вейв, хотя, скорее всего, этим она была больше обязана остаточному действию седативных, чем целительной силе музыки. Фокс быстро промотал запись до очередного вызова, который пришел на ее комм. Он взглянул на время: полчаса назад. — Райо, — раздался взволнованный мужской голос, показавшийся Фоксу знакомым, — наконец-то мы можем поговорить нормально, без этой дурацкой переписки. — Моргрен, вы не представляете, как я рада вас слышать. Надеюсь, я не очень сильно отвлекала вас? В голосе Чучи слышалось облегчение, и Фокс нахмурился. «Тебе бы она, конечно, так же обрадовалась», — пронеслась в голове ехидная мысль, и Фокс раздраженно выдохнул. — Что вы, Райо! — воскликнул Кардракс, и Фокс представил себе этого дикутлова пижона, расслабленно откинувшегося на спинку своего наверняка очень дорогого кресла и приготовившегося утешать миленькую девицу. Очень жаль, что на него ничего не нашлось, но, может, это просто вопрос времени, кто знает. — Я целый день ждал возможности связаться с вами. Но эти бесконечные совещания, в том числе и у канцлера, шли одно за другим, и я никак не мог вырваться. Как вы чувствуете себя сейчас? С вами все хорошо? Вы и правда не пострадали? — Нет, я цела, все хорошо. Мне очень помог какой-то разумный. Иторианец. Я вроде как даже запомнила его имя, но сейчас… никак не могу вспомнить. Так жаль, я бы очень хотела его найти. — Да, его, безусловно, стоит отблагодарить. Он совершил храбрый поступок и даже ничего не попросил взамен. Удивительное по нынешним временам благородство. — Вы правы… Но как мне теперь его найти? — Не волнуйтесь, возможно, завтра вы все вспомните на свежую голову. — Надеюсь. Я с тех пор, как вернулась домой, почти все время сплю, но все равно все как в тумане. — Вы же не одна? — Со мной мой протокольный дроид. — Это не компания, Райо! — Фокс был уверен, что он сейчас предложит ей приехать, и у него прямо кулаки зачесались, но советник его удивил: — Вам нужно позвать кого-то из друзей. Возможно, попросить помощников из представительства остаться с вами. Находиться одной в квартире в таком состоянии неразумно. — Моргрен, мне правда лучше с дроидом. Я сейчас не вынесу ни сочувствия, ни долгих разговоров, расспросов, нравоучений… — Ох, Райо, простите, я не хотел вас расстраивать. — Нет, я не вас имею в виду, просто мои знакомые, они… Они очень хорошие, но у многих из них на любой счет есть свое мнение, которое они стремятся донести до тебя во что бы то ни стало. А я сейчас просто хочу отдохнуть. Умоляю, не принимайте на свой счет, вы знаете, о ком я говорю. — Да, понимаю… — В голосе Кардракса проскользнула усмешка. — Хорошо, если вам так лучше, пусть будет дроид. Надеюсь, он хотя бы включен? — Конечно, — соврала Чучи, потому что за все то время, что Фокс слушал запись, он не слышал и намека на присутствие протокольного дроида. — Боюсь, — произнесла она после недолгого молчания, — теперь нам не согласуют ни одну акцию. И я уже… уже не знаю, что думать. Если бы я только знала, если бы я только могла предположить… Такой кошмар. Вы считаете?.. — Райо, не надо сейчас об этом. Не расстраивайте себя еще сильнее. Давайте поговорим об этом, когда вы немного успокоитесь. В любом случае, уверяю вас, сейчас вам ничего не грозит. — И еще эти деньги… Мы потратили их впустую и теперь… — Ох, Райо, милая Райо, — рассмеялся Кардракс, — из-за денег не переживайте. От этого Ксирусса не убудет. Он должен быть вам еще благодарен: наверное, это первое доброе дело, которое он совершил за всю свою жизнь. Вы подарили ему радость разнообразия, это дорогого стоит. — Честно говоря, мне вообще не понравилась эта идея. Брать деньги на благотворительность у торговца оружием… И это при том, что я регулярно выступаю против увеличения оборонных расходов. — И это значит, что на эти деньги не будет собрано ни одного джаггернаута и не будет сделано ни одной бомбы. К тому же вы себе и представить не можете, как он мне уже надоел со своими прожектами. Видеть его лицо, когда я предложил ему проспонсировать благотворительную акцию, было истинным удовольствием. — Да, он и правда малоприятный человек. Они еще какое-то время болтали о всякой ерунде, а Фокс размышлял о том, что за Ксирусса пришла пора взяться всерьез. Он не без удовольствия отметил, что хитрый чакаар, похоже, ловко обвел напыщенного Кардракса вокруг пальца. Фокс был уверен: Ксирусс скорее отгрызет себе руку, чем расстанется с кредитами по доброй воле, а значит, у него в этом деле был какой-то личный интерес. Перед глазами тут же всплыл сундук из тайника. Наконец Кардракс принялся прощаться, долго и манерно, как и все, что он делал, и Чучи заверила его, что непременно выпьет снотворное и отправится спать. Фокс по своему опыту знал, что мешать нейролептики со снотворным в одни сутки — плохая идея, но Кардракса ее слова полностью устроили. «Конченый шабуир», — покачал головой Фокс. Чучи еще какое-то время чем-то шуршала, потом пошла в ванную и все-таки включила протокольного дроида. Через пятнадцать минут квартира погрузилась в тишину. Фокс лежал в постели и просматривал отчеты перед сном, когда из выведенного на датапад наушника раздался какой-то приглушенный звук. Он прислушался и через какое-то время звук повторился. Потом снова, уже громче и протяжнее. Он отложил устройство, запрокинул голову на подушку и уставился в потолок. Чучи плакала долго, вначале громко, навзрыд, некрасиво подвывая, а потом тихо и очень жалобно. Дикутлов дроид крутился вокруг нее, неловко утешал, предлагал то одно, то другое, а Фокс в конце концов признался самому себе, что слушать ее плач ему невыносимо. Наконец она успокоилась и, похоже, снова уснула, но Фокс еще долго лежал в темноте и бесцельно листал датапад и собирался уже отложить его, когда на экране всплыло уведомление о новом сообщении. — Ну что еще! — зло пробормотал он и пару секунд поразмышлял над тем, не отложить ли чтение до завтра. Но, конечно, он этого не сделает. «Может быть, Торн уже что-то нашел», — подумал он и щелкнул на значок. «Коммандер, это сержант CT-7190. Вы хотели поговорить. Я готов. Координатная точка: С-1138. Уровень 1520. Платформа Т-44. Сегодня в двенадцать дня». * * * Молотобой зажмурился так сильно, что под веками задрожали густые цветные пятна. Ударная волна влетела ему в спину, и он почувствовал, как по всему телу проходит мерзкая, отупляющая вибрация, не столько болезненная, сколько лишающая ощущения собственного тела. А затем в него будто швырнули мешок, набитый мокрым песком. Кто-то на полном ходу влетел в него сзади, потом еще один, и спина мгновенно вспыхнула острой болью. Он едва удержался на ногах, в нечеловеческом усилии напрягая все тело, прижимая Лараен к себе и чуть наклоняясь вперед, чтобы хотя бы немного погасить импульс. Когда на него обрушился очередной удар, он уже почти повалился вперед, но Лараен, сама спиной налетевшая на кого-то позади, неожиданно не дала ему рухнуть. Ее пальцы, зажатые между их телами, судорожно заскребли по его куртке в слепой попытке удержаться, и это нелепое, беспомощное движение вдруг стало для него дополнительной точкой опоры. Он резко выдохнул сквозь зубы. Взрыв оглушил его не сразу, а как будто с опозданием: сперва в ушах взвился пронзительный звон, а потом все прочие звуки провалились куда-то вдаль и начали долетать до него приглушенными, едва различимыми, словно сквозь толстый слой ваты. Над головой поплыл вонючий, царапающий легкие дым. Толпа вокруг погрузилась в безумие. Разумные толкались, падали, пытались подняться, снова валились, цеплялись друг за друга, не разбирая, кого давят и кого отталкивают. Тычки летели в него со всех сторон, будто он оказался в центре дробилки. Молотобой качнулся, мир поплыл в сторону, но он снова зажмурился, сжимая зубы, и головокружение ослабло. Огненный шар, набухший у него за спиной, опал и начал постепенно расползаться вширь, по толпе побежали всполохи, в мгновение прилипающие к дешевой синтетике и легко цепляющиеся за волосы и шерсть. Над площадью поднялся животный вой. Но Молотобою эти истошные крики казались каким-то странным, то взлетающим к самым верхним нотам, то срывающимся в низкий хрип звуком, как будто где-то в отдалении работал неисправный ретранслятор. Он открыл глаза, но не сразу сумел сфокусировать взгляд. Дым подбирался все ближе, заволакивая пространство вокруг серыми рваными слоями. За спиной Лараен барахтались три или четыре разумных, в панике запнувшиеся о беднягу салластанца, которого уже было не видно из-за навалившихся сверху тел. По спине разливалась тупая боль. Мышцы дрожали, как после изматывающего марш-броска. Дыхание вырывалось из груди рваными толчками. И еще он чувствовал спиной жар — пока еще терпимый, но через считанные секунды обещающий стать невыносимым. — Держись за меня! Не отпускай! Должно быть, Молотобой заорал Лараен прямо в ухо, потому что она опять дернулась, но он скорее почувствовал, чем услышал собственный голос. Он не сразу понял, что Лараен бьется в его хватке, пытаясь высвободиться, и только тогда медленно разжал руки, отпуская ее. Она рванулась назад, едва не упала, запнувшись о разумных у себя за спиной, на которых уже налетело еще несколько. Они создали позади нее что-то вроде стены, пусть и хрупкой, ненадежной, грозящей в любой миг развалиться и затянуть их в живую воронку. Лараен уцепилась за ворот рубахи Молотобоя, ее глаза, дикие от страха, но не утратившие осмысленности, быстро зашарили по его лицу. И тут он вспомнил: хасск! Он резко развернулся и, ухватив Лараен за руку, начал пробиваться вперед, буквально проталкивая себя и ее сквозь толпу. Почти сразу на их прежнее место вырвался какой-то разумный в пылающей синтетической куртке. Он выл и крутился на месте, цепляя всех, кому не хватило прыти убраться подальше. Толпа отшатнулась, швырнув их обоих вбок, к тому месту у стены, где только что стоял Пирк. Разумному наконец удалось содрать с себя куртку, он швырнул ее в толпу, и та на мгновение разошлась перед огненным комом, а сам он повалился на плиты, завывая и прижимая к груди обожженные руки. Молотобой рванул вперед, отталкивая разумных и используя инерцию толпы, чтобы продвигаться к цели. Он чувствовал, как Лараен цепляется ему за руку, тянет назад, упирается, но понимал это смутно, и потому просто шагнул вперед, уверенный лишь в том, что останавливаться нельзя. Толпа вокруг по-прежнему металась: кто-то бежал прочь, кто-то застывал в ступоре, и разумные сметали несчастного вниз, себе под ноги, кто-то, наоборот, пытался ломиться навстречу общему потоку. Дым сделался гуще, тяжелее, и дышать становилось труднее. Стена выросла перед ним так внезапно, что он тупо уставился на нее, не сразу понимая, что добрался до места. Пирка там не было. Молотобой пошатнулся. Дышать становилось все тяжелее. Голова наливалась тяжестью, к горлу подступил комок, и во рту разлился мерзкий кислый вкус. Спина отзывалась болью при каждом движении: она растекалась по ребрам и отдавала в правую руку, которая начинала неметь. Он снова уставился на стену, уже не понимая, зачем вообще сюда полез и что именно рассчитывал найти. Лараен почти повисла на нем, вцепившись свободной рукой в рукав так, как ребенок цепляется за неподвижного взрослого, которого нужно немедленно сдвинуть с места. Ее лицо исказилось, рот открывался и закрывался, и Молотобой не сразу понял, что ее губы складываются в слово: «Туда!» Перед глазами у него все плыло, но он все же сумел разобрать, что она указывает головой на лист металла, которым на высоту примерно трех метров был перекрыт узкий проход между жилыми блоками. Он не понял, чего именно она хочет, но рвалась она с такой яростной настойчивостью, что он наконец-то отпустил ее руку. Лараен метнулась к листу и, рухнув на колени, принялась отгибать его край — уже, видно, кем-то прежде отжатый. Он шагнул к ней, заслоняя от мечущейся толпы. Наконец ей удалось проделать проход достаточной ширины. Она протиснулась внутрь и застыла там, удерживая лист своим телом. Молотобой тяжело рухнул на колени и пополз следом. Кто-то запнулся о его ноги, повалился сверху, и он, не оборачиваясь, со всей силы саданул ногой наугад, сбрасывая с себя тело. Ботинок врезался во что-то мягкое. Лараен схватила его за ворот куртки и что было сил потащила на себя. «Вперед! Пошел! Пошел!» — раздался в голове Молотобоя то ли голос его сержанта, то ли его собственный, и он рванул вперед, вваливаясь в проход и придавливая Лараен к плите. На мгновение его нога застряла в щели, а потом он подтянул ее, и лист тяжело встал на место. Лараен уже барахталась под ним, пытаясь выбраться, и он приподнялся на руках, давая ей возможность встать. — Я сейчас… — прохрипел он, приваливаясь к стене. Что-то сильно ударило в прикрывающий проход лист, потом еще и еще. Молотобой вяло подумал, что нужно уходить… и остался сидеть на месте. Лараен двинулась вглубь, и ее фигура почти сразу же слилась с наползающими от стен тенями, замерла у поворота, постояла немного, словно к чему-то прислушиваясь, а потом вернулась к Молотобою. Она опустилась на колени перед ним и заглянула в глаза. Ее взгляд был испуганным, лицо бледным, но даже через окутавшую его тошнотворную муть Молотобой удивился тому, как неплохо она держится. — По первой помощи у тебя тоже было отлично… — пробормотал он и тяжело сглотнул. Она закатила глаза, что-то наверняка раздраженно пробормотала, чуть сместилась вбок и очень аккуратно, но настойчиво надавила на левое плечо, заставляя отстраниться от стены. Молотобоя вдруг пронзила паническая мысль, он дернулся и выдохнул: — Имплант… Она чуть сжала его плечо, погладила, так легко, что он едва почувствовал через куртку, и слабо улыбнулась. Осторожно подняла его левую руку и пробежала пальцами по ребрам, а потом переместилась к правой руке. Когда она попыталась поднять ее, Молотобой захрипел и дернулся. Она нахмурилась и бесцеремонно полезла ему под рубаху, ощупывая ребра и грудь. Ее пальцы были холодными, твердыми и чуть дрожали. Молотобой замер. Он знал, что на адреналине можно двигаться даже с серьезными травмами, а контузия мешает ему рассуждать трезво. И теперь, когда его начал накрывать откат, он гадал, насколько тяжело пострадал и не получится ли так, что уже через пару минут он ощутит в груди острую боль, во рту — металлический вкус крови, а вдохнув, услышит слабый хруст, как будто наступил на снег. Он знал бойца, который подорвался на мине, и ему оторвало обе ноги ниже колена. Но тот, казалось, этого даже не заметил. Как ни в чем не бывало наложил себе турникеты и еще какое-то время отстреливался, пока братья не вытащили его. Он умер через пятнадцать минут, как раз в тот момент, когда до него добрался парамедик… Лараен наконец отстранилась. — Все хорошо! — крикнула она ему прямо в ухо. — Вставай! Вставай! И для наглядности легко потянула за левую руку. Молотобой тяжело поднялся. Он попробовал выпрямиться, но тут же покачнулся и машинально ухватился за ее блузку. Ткань поползла под его пальцами, но Лараен, похоже, даже не обратила на это внимание. Она подождала, когда пройдет приступ головокружения, и осторожно повела его вперед. * * * Молотобой брел по проулку, механически переставляя ноги. Он очень старался идти быстрее, но, похоже, шагал так коротко, что даже Лараен, не отличавшейся до этого особой прытью, приходилось чуть ли не семенить рядом с ним. Они успели миновать пару темных поворотов, когда из глубины заброшенного переулка донеслись дикие, захлебывающиеся крики. Звук нарастал, отражаясь от глухих стен, пока не превратился в сплошной истошный визг. Молотобой замер, вглядываясь в полумрак. Пирк дергался всем телом, пытаясь вырваться, и визжал высоким, срывающимся голосом, уже не похожим на речь, так, будто его режут. Впрочем, возможно, его и резали. В этих истошных воплях Молотобою удалось разобрать только одно слово: «Верни!» Аквалиш прижимал Пирка к стене, навалившись сбоку, а никто держал спереди — молча, цепко, со спокойной, почти деловитой жестокостью. В тусклом свете узкого прохода аквалиш казался особенно жалким и особенно мерзким: невысокий, жилистый, с короткими и необычно тонкими желтоватыми бивнями, выпирающими изо рта, с влажно поблескивающей кожей и нелепыми, почти карикатурно свирепыми гримасами. Он что-то хрипло, бессвязно орал, тряс Пирка, явно упиваясь его отчаянной злобой. Лараен застыла, а Молотобоя захлестнула волна дикой ненависти, на мгновение заглушившей боль и прояснившей сознание. Весь мир сузился для него до Пирка, вжатого в стену, и он рванул вперед. Двигался он тяжело, но все равно достаточно быстро, чтобы застать дерущихся врасплох. Аквалиш успел только дернуться и повернуть к нему уродливую морду. Молотобой коротко, без замаха, врезал ему прямо в дыхательные пазухи, слабо защищенные костью, и только после этого осознал свою ошибку: первым надо было бить никто. Аквалиш всхлипнул, глаза его закатились, и он повалился на плиты. Спину Молотобоя мгновенно пронзила такая боль, будто на нее вылили кипяток, и он не упал только потому, что успел упереться левой рукой в стену, судорожно хватая ртом воздух, пока перед глазами снова плыли темные пятна. Никто среагировал сразу — шагнул вперед, поймав именно тот миг, когда Молотобой еще не успел ни выпрямиться, ни толком восстановить дыхание, и коротко врезал ему в корпус, точно под ребра, туда, где и без того все горело от боли. Удар вышел не особенно зрелищным, зато очень правильным. Воздух из груди Молотобоя вышибло остатком болезненного спазма. Он дернулся, пытаясь закрыться, но никто уже бил снова — теперь в голову сбоку, коротким тяжелым движением. Молотобой успел чуть отвернуть лицо, и кулак пришелся не в челюсть, а скользнул по скуле, но все равно в глазах полыхнуло белым. Ноги подломились. Он отшатнулся, врезался плечом в стену, обдирая об нее куртку, и только это не позволило ему сразу рухнуть. Противник не дал ему передышки. Он шагнул следом, прижал дистанцию, не позволяя Молотобою ни размахнуться, ни собрать корпус для ответа. Молотобой все же попытался ударить — размашисто, скорее на инерции, чем на расчете, — но никто сместился, пропуская кулак мимо, и тут же ткнул его еще раз, на этот раз в верх груди, сбивая дыхание окончательно. Молотобой захрипел, вслепую рванулся вперед, надеясь хотя бы смять противника массой, навалиться, повиснуть на нем, превратить драку в грубую свалку, где можно будет взять весом. На секунду ему это почти удалось: он врезался в никто всем телом, вжал его в стену, почувствовал под ладонью грубую, жесткую кожу, даже попытался сцапать его за шею… Но ди’кут, видно, вырос на дворовых драках. Он не стал вырываться, а вместо этого резко развернулся вбок, подставил бедро, перехватил Молотобоя за руку и использовал его же напор против него. Все случилось в один миг: стена ушла в сторону, пол рванулся навстречу, и они оба рухнули на плиты, только сверху оказался никто. Молотобой приложился боком и плечом так, что из глаз снова выбило искры, а спину прострелило новой волной боли, жаркой и такой острой, что перед глазами потемнело и он, похоже, отключился на пару мгновений. Именно этого мига никто и ждал. Он вскинулся и приложил Молотобоя еще раз. Голова Молотобоя дернулась в сторону. Во рту сразу стало солоно. Он инстинктивно прикрылся рукой, но никто уже сменил тактику: коленом прижал ему бедро, второй ногой уперся для устойчивости, одной рукой вдавил плечо в пол, а второй взял за горло. Молотобой рванулся, пытаясь сбросить его с себя, но движение вышло слабым. Правая рука почти онемела, спина горела, в голове стоял тяжелый звон, и каждое движение выходило запоздалым, слабым, бесполезным. Он все же ударил снизу в бок, потом еще раз, уже почти без замаха, пытаясь попасть под ребра, в шею, в челюсть — куда угодно, лишь бы заставить противника ослабить хватку. Никто дернулся, но не отпустил. Черные глаза под защитной пленкой смотрели на него в упор, пусто и сосредоточенно. Пальцы сильнее вдавились в горло. Молотобой схватился за чужое запястье обеими руками, пытаясь отодрать его от себя, выгнулся, помогая себе ногами, попробовал сбросить нападавшего резким движением, но спина вспыхнула такой болью, что тело предательски обмякло раньше, чем он успел выгнуться. Никто наклонился ближе, его губы шевелились, но для Молотобоя произносимые противником слова складывались в сплошное бессмысленное шипение. Он лягнул противника, попал коленом куда-то в бок, сумел лишь чуть-чуть сбить его посадку, и тут же захрипел, когда хватка на горле стала еще жестче. Мир по бокам начал темнеть. Теперь Молотобой видел только похожее на маску лицо никто и дурацкие цветные бусы, которые болтались у него на шее… А потом никто вздрогнул. Движение было короткое, почти незаметное, но давление на горло сразу ослабло ровно настолько, чтобы в легкие Молотобоя со свистом ворвался воздух. Он судорожно вдохнул, закашлялся и успел увидеть Лараен, возвышающуюся за спиной никто. В руках она держала обломок защитного кожуха. В первое мгновение Молотобой ее даже не узнал, таким чужим сейчас было ее лицо. Первый удар пришелся никто сбоку, голова дернулась, пальцы на горле Молотобоя ослабли, но не разжались до конца. Тогда Лараен ударила снова, замахнувшись со всей силы и вкладывая в удар весь корпус. Во второй раз металл врезался в голову никто глухо и тяжело. Его глаза закатились, пальцы наконец разжались, и тело сразу потеряло жесткость, он покачнулся, и Молотобой последним усилием подтолкнул его. И в ту же секунду Лараен ударила снова. Никто повалился на бок. Но Лараен не остановилась. Она ударила его еще раз. Потом еще. И еще. На ее бледном лице не дрогнул ни один мускул. Молотобой перевернулся на бок, закашлялся, хватая ртом воздух, и не сразу понял, что никто уже не шевелится. Лараен ударила снова, и голова никто, уже окровавленная, хрустнула и промялась внутрь. Молотобой вытянул руку и перехватил кожух, когда он снова опускался на голову никто. — Хватит, — хрипло выдохнул он. Лараен дернулась, пытаясь вырваться, будто не узнавая его, замерла, а потом наконец отпустила кожух. Никто лежал на боку, подвернув под себя одну руку и вытянув другую: на тыльной стороне ладони красовалась дурацкая, криво набитая татуировка в виде цветка с отломанным лепестком. Черные глаза смотрели в никуда. По виску и между костяными наростами медленно растекалось темное пятно. Лараен стояла над никто, безвольно опустив руки вдоль тела и равнодушно разглядывая разбитую голову. Ее губы шевельнулись, но Молотобой не смог разобрать, что она сказала. — Проверь аквалиша, — сказал он, надеясь, что врезал ему достаточно сильно и чакаар не очнется в ближайшее время. — Только сразу не подходи близко. Лараен осторожно шагнула вперед, вытягивая шею, а потом быстро подошла к валявшемуся на плитах аквалишу и наклонилась над ним. — Я же сказал, не лезь к нему, — прохрипел Молотобой, пытаясь хоть как-то сесть на полу. Горло болело так, будто его натерли наждачкой. Лараен выпрямилась и что-то сказала, а потом выразительно провела рукой себе по горлу. Что ж, похоже, об аквалише уже не надо было беспокоиться. И, если учесть, что шабла хасска нигде не было видно, Молотобой догадывался, кто позаботился о паукорылом. — Вытри, — он указал на кожух, когда Лараен вернулась к нему, а потом на никто, — и выброси туда. — Молотобой ткнул пальцем на вентиляционную шахту с наполовину отвалившейся решеткой. — И… обыщи их. Только бери все через полу блузки. Он был уверен, что Лараен не прикоснется к телам, но она вытерла кожух об одежду никто, выкинула его в вентиляцию, послушно опустилась на колени рядом с аквалишем и неловко зашарила по карманам. Если бы Молотобой чувствовал себя хоть немного лучше, он бы наверняка задумался над ее странным поведением, но сейчас он был счастлив только от того, что ему не надо было двигаться и произносить лишние слова. Лараен вернулась через несколько минут и вывалила ему на колени все, что нашла у аквалиша: дешевенький маленький голопроектор, старый поцарапанный комм, несколько мелких кредитных чипов, жестяная коробочка, в которой одиноко болтались несколько засахаренных фруктов, завернутые в тряпицу болты и пара гаек, измазанный кровью дешевый медальон на тонкой цепочке — розовый цветок с одним отломанным лепестком, заключенный в круг. Набор не выглядел преступным, скорее он был жалким. — Теперь его. — Молотобой ткнул пальцем в никто. — И пойдем. — Он распихал барахло аквалиша по карманам и пояснил: — Если их когда-нибудь найдут, решат, что ограбление. Лараен опять не стала возражать. Опустилась на колени перед никто и осмотрела карманы, задев ногой руку с татуировкой. Та слабо шевельнулась. Молотобой проследил движение. Мысль о том, что эти цветки — до хатта странное совпадение, прорвалась даже сквозь тошнотворный морок, окутывающий сознание. — Какие-то дикутловы культисты, — проворчал он, засовывая еще более скромные пожитки никто в карман. — Ладно, пойдем. Он посидел немного с закрытыми глазами, собираясь с силами, а потом перекатился на левый бок и, оттолкнувшись здоровой рукой от плит, встал на колено. Лараен тут же подхватила его, подлезая под плечо, и они медленно зашагали к маячившему впереди выходу. * * * С другой стороны переулка их сразу же подхватил живой, захлебывающийся ужасом поток. Стоянка, которую еще недавно можно было принять за обычную тесную площадку, забитую спидерами, грузовыми платформами и снующими между ними разумными, теперь превратилась в кипящий котел: люди, тви'леки, родианцы, пара дюжих дуросов в рабочих жилетах, кто-то в форме обслуживающего персонала, кто-то полуодетый, кто-то окровавленный, — все это металось, сталкивалось, валилось друг на друга, орало, махало руками, пыталось прорваться к выезду, который уже захлебывался от напора тел и взлетающих машин. Над толпой рвали воздух сирены, мигали аварийные огни, превращая дымную полутьму в дерганую мешанину красных и янтарных вспышек, а от дальнего края стоянки, где уже выстраивались гвардейцы, доносились резкие, усиленные динамиками команды. К ним прибывало подкрепление: прямо над головами с ревом пролетел бронированный шаттл, в открытых дверях которого застыли фигуры в бело-красных доспехах, и скрылся за поворотом. Гвардейцы на той стороне заняли позиции и принялись теснить толпу щитами, освобождая проход на площадь, но от этого становилось только хуже — обезумевшие разумные шарахались в стороны, давили друг друга, снова сбивались в плотные, беспомощно бурлящие скопления. Молотобой почти не видел дороги. Он позволял Лараен тащить себя, едва переставляя ноги и то и дело налетая то на чужую спину, то на борт припаркованного спидера, то на какой-нибудь торчащий из плит ограничительный столбик. Каждый толчок отзывался в спине вспышкой боли, правая рука висела плетью, ноги подкашивались, а гул толпы, сирен и криков слился в сплошной оглушительный рев, от которого мутило сильнее, чем от горьковато-сладкой вони, расползающейся по кварталу. Лараен, наоборот, лезла вперед с упрямством маленького зверька, подныривала под локти, дергала Молотобоя за рукав, отпихивала тех, кто пытался протиснуться мимо, но очень быстро стало ясно, что одна она его через это месиво не протащит. В какой-то момент она заметила в толпе двух здоровенных вуки и, прислонив Молотобоя к какому-то спидеру, ринулась к ним. Она вцепилась в руку ближайшего с такой отчаянной силой, что тот поначалу даже не понял, что происходит. Рванул плечом, отмахиваясь от нее, как от очередного обезумевшего чужака, и оттолкнул — не злобно, скорее машинально. Лараен пошатнулась и чуть не упала. Однако тут же снова бросилась к нему, обеими руками вцепилась в перевязь на его груди и, задыхаясь, принялась тянуть, показывая на Молотобоя, который в этот момент тяжело осел на колено между двумя спидерами, уже почти не в состоянии бороться с весом собственного тела. Вуки проследил за ее жестом, что-то резко рыкнул своему спутнику, и на его грубом, раздраженном лице наконец мелькнуло понимание. Через мгновение оба уже проталкивались к Молотобою. Один подхватил его под левую руку, второй — под правую, почти отрывая от земли, и от резкой боли Молотобой потерял наконец сознание. * * * На следующее утро события предыдущего дня показались Молотобою набором разрозненных картинок, которые плохо складывались в единое целое. Он полежал с закрытыми глазами, размышляя, насколько погано будет себя чувствовать, когда попытается встать, и попутно наслаждаясь тем, что в кои-то веки лежит на диване, где можно нормально вытянуть ноги, а не пытается уместиться в разваливающемся кресле. Не открывая глаз, он повернул голову вначале в одну сторону, потом в другую. Голова все еще казалась тяжелой и одновременно странно легкой, словно огромный пустой котел, но его хотя бы не тошнило. Он осторожно открыл глаза. Реклама на уровне выше опять сменилась, и теперь комнатушку заливал ровный белый свет, периодически сменяющийся желтыми и сиреневыми всполохами. Молотобой посмотрел на бегущие по стене цветные пятна и решил, что чувствует себя вполне сносно, чтобы попробовать встать. Правая рука слушалась все еще плохо, и он посмотрел на свежие пластыри, приклеенные к плечу и локтю. Значит, ему не приснилось и Лараен действительно подходила к нему ночью. Он осторожно сел, поморщившись, когда босые ноги коснулись пыльного пола, и пообещал себе, что первым же делом купит средства поядренее и хорошенько тут все вычистит. Лараен спала на кресле, подтянув под себя ноги и закутавшись в одеяло. Молотобой подумал, что вообще-то она нормально умещается на кресле, намного лучше него, и почему бы ей… И он решил, что надо вместе со средствами купить еще и матрас, потому что от одной мысли о том, что ему придется вернуться на кресло, заныло все тело. Как только он встал и сделал первый шаг в сторону освежителя, Лараен тут же вскинулась, а потом устало откинулась на спинку и закрыла глаза. — Я сейчас помогу, — сказала она, выпутываясь из одеяла. — Не надо, сам справлюсь. Ее голос звучал глухо и долетал до него словно из соседней комнаты. — Ты слышишь? Значит, не так сильно тебе досталось. — Сущая ерунда, — бросил Молотобой, заходя в освежитель, — можем повторить в любой момент. — У нас заканчивается пластырь, — сказала Лараен, когда он вернулся в комнату. — Не думала, что его можно изводить с такой скоростью. — Ну знаешь ли, — проворчал Молотобой, шагая к ней в кухонный закуток и тяжело приваливаясь к треснувшей столешнице, — на тебя тоже порядком ушло. Ладно, что ты будешь на завтрак? Сушеные крысы или сушеные крысы? А, смотрю, ты уже выбрала… сушеную крысу. — Он чуть заметно кивнул в сторону Лараен, вытаскивающей из ящика питательные батончики, и тут же пожалел об этом — голова закружилась. — Почему вы их так называете? — Потому что название «сухой рацион» не передает всю палитру вкусов этого великолепного продукта. Он взял у нее развернутый паек и с тоской подумал о том, что собирался вчера разжиться у Дрессана его прекрасным супом… Дрессан! Молотобой сунул батончик в рот, зашаркал в комнату, вытащил из грязной, поцарапанной и провонявшей гарью куртки комлинк и увидел, что на нем мигает огонек. Ка’Зир несколько раз пытался связаться с ним. Молотобой смахнул пропущенные вызовы и набрал номер Дрессана, но его комлинк был отключен. Плохой знак. Он попробовал снова и еще раз — с тем же результатом. — Твой друг не отвечает? — спросила Лараен, стоя на пороге комнаты. — Нет, — поморщился Молотобой, набирая номер Ка’Зира, — зато другой друг всегда готов меня выслушать. — Ты куда делся? — тут же раздался в комлинке бодрый голос Ка’Зира. — Мои парни выяснили, где жил этот Пирк. Надо съездить проверить. — Прости, не сегодня, — ответил Молотобой после минутного колебания. — Я приболел. — Ты что? Да ты шутишь! Только не говори, что решил пойти по стопам моих слимо и будешь теперь упиваться до беспамятства каждый вечер. — Нет, меня подорвали. Ка’Зир немного помолчал, а потом осторожно спросил: — Кто? — Вчера в секторе Мерн-Иск-645. — А, слышал… А что ты там делал? — Думал супу поесть. Ка’Зир тяжело вздохнул: — Смотрю я на тебя и думаю: то ли ты самый невезучий разумный во всей галактике, то ли везунчик, какого еще свет не видывал. Ладно, сам съезжу. Завтра свяжемся. Только прошу, постарайся дотянуть до завтра одним куском. Это важно для дела. — Постараюсь, — хмыкнул Молотобой, отключился и тут же снова набрал Дрессана. Его комм был выключен. — Может, он спит? Еще рано, — сказала Лараен и снова устроилась на кресле, закутываясь в одеяло. — Для краткого самоуспокоения такой вариант сойдет, — кивнул Молотобой и окинул ее взглядом. Выглядела Лараен почти так же плохо, как в тот день, когда он ее нашел. — Извини, я случайно, — пробормотал Молотобой и в ответ на ее вопросительный взгляд ткнул пальцем в рваную блузку. — В ящике есть футболка. Она мужская, но какая разница? Это же футболка. Лараен встала и, ни слова не говоря, пошла в кухонный закуток и принялась переодеваться. Молотобой сказал себе, что смотреть невежливо, и, естественно, так и косился в ее сторону. Все ее тело было покрыто синяками, отлично видными в бело-желтом свете. — Ты чего не взяла пластырь? — спросил Молотобой, когда она снова вернулась в комнату, и поспешно добавил: — У тебя все руки в синяках. — Да? — Она, как ему показалось, удивленно посмотрела на свои руки, а потом забралась на кресло, закуталась в одеяло и пробормотала: — Я так устала, что не заметила. Молотобой пожал плечами и принялся возиться с вещами, которые они вчера забрали у аквалиша и никто. Он понимал, что она в шоке, но что делать — не знал. Если бы она была солдатом, он бы велел ей отжиматься до тех пор, пока она не рухнет, а потом, когда руки перестанут трястись, вычистить все снаряжение — свое как минимум, а еще лучше и соседское. Все эти простые действия здорово выматывали и прочищали голову от дурных мыслей. Но Лараен была гражданской и вряд ли она сможет хотя бы пятнадцать раз отжаться от дивана. Да и вообще вряд ли станет его слушать, если он вдруг велит ей отдраить пол. — Ты так не переживай, — сказал он, отчаянно пытаясь подобрать подходящие слова и понимая, что звучит как полный ди’кут. — Этот никто… Он все равно был дрянь подзаборная. И, похоже, постоянно нарывался. Так что не ты, так кто-нибудь другой его бы очень скоро прикончил. Это был просто вопрос времени… Молотобой замолчал и тяжело вздохнул, сам прекрасно понимая, какую чушь сейчас сказал. Лараен неверяще уставилась на него, и он приготовился к потоку обвинений, слезам или демонстративному молчанию, но она вдруг рассмеялась. Она хохотала и хохотала, а Молотобой разглядывал бегающие по стене цветные пятна и про себя упрашивал ее наконец заткнуться и радовался тому, что калечный находится в режиме сна, иначе он бы непременно записал этот жуткий звук и пугал бы им потом местных обитателей до обмороков. В конце концов она закрыла лицо руками, пару раз всхлипнула и затихла. Молотобой взял стоящую у дивана бутылку с водой, тяжело поднялся и подошел к креслу: — Воды? Она отняла руки от лица, красного и залитого слезами, злобно и отчаянно посмотрела на него и вырвала бутылку. Он сразу не разобрал, что она там бормочет, а когда понял, то это был, пожалуй, первый раз, когда не нашел, что ей ответить. — Как можно быть таким хорошим и таким мерзким одновременно? — сказала она, откручивая крышку. Молотобой какое-то время постоял над ней, глядя, как она пьет, а потом вернулся на диван. Он и сам не понял, почему вдруг не разозлился на «мерзкого», а смутился. Он покрутил голопроектор, нажал на включение, и тот, пару раз мигнув, выдал изображения двух выделывающих кульбиты подов. Молотобой пощелкал кнопки, но, похоже, весь проектор был забит исключительно гонками. — Я разбила спидер, — сказала вдруг Лараен уже почти нормальным голосом. Молотобой обернулся. Она свернулась в кресле и, не глядя на него, сосредоточенно ковыряла одеяло. Молотобой вздохнул, представив себе гору покореженного металла, но потом прикинул, что вряд ли бы при таком исходе он сейчас сидел на диване в убежище. — Сильно? — спросил он на всякий случай. Лараен неопределенно пожала плечами. — Нет… Не очень… Вроде не очень. Я просто… я просто еще никогда не водила на Корусанте. Тут такое движение. А на выезде со стоянки был такой хаос… Я вообще в своей жизни водила-то пару раз. — Тогда ты молодец. Лараен оторвалась от одеяла и удивленно посмотрела на него. — Ну разбила и разбила. Хрен с ним, — махнул рукой Молотобой и открыл коробочку с засахаренными фруктами. — Хочешь? — Ты что, рехнулся?! — Лараен неверяще уставилась на него, забыв о спидере. — Выброси это! — Почему? — Он потряс коробочкой. — Они еще свежие. А мне определенно надо заесть сушеную крысу. — Потому что так нельзя! Они же… Он же… умер! — Если ты про того аквалиша, то он не умер, его убили. Но ведь не мы, так что он, думаю, возражать не будет, — хмыкнул Молотобой и отложил коробочку. — Ты все-таки удивительный человек. — Лараен устало прикрыла глаза. — Что за манера все обращать в шутку? — Ничего, еще пара-тройка недель такой жизни, и ты поймешь, что не надо принимать все слишком близко к сердцу, а то недолго и рехнуться. Знавал я одного человека, который тоже постоянно из-за всего расстраивался. В конце концов он наелся какой-то инопланетной дряни, попал в госпиталь и попереубивал там кучу народа. Полагаю, к этому моменту его уже разобрали на запчасти на Камино. — Тебе что, его совсем не жаль? — Лараен покачала головой. — Если я буду жалеть всех погибших братьев, то у меня и минуты свободной не останется, — бросил он злее, чем планировал, и уткнулся в вещи. На самом деле теперь ему было жаль Рифта. А еще ему было стыдно за то, что он все те месяцы, что они служили вместе, шпынял его словно… словно это он был капралом Молотобоем, идиотом, который облажался по всем статьям и которому надо было хорошенько прочистить мозги. Комлинк, лежащий рядом с ним на диване, мигнул. Дрессан вышел в сеть. — Орвин, рад тебя слышать! — обрадовался Дрессан, когда Молотобою наконец удалось пробиться сквозь поток других вызовов, которые получал дружелюбный дурос. — Надеюсь, с тобой все в порядке? — Да, в полном. Я приехал позже и очень волновался за тебя. На площади творился сущий кошмар, а твой комм был выключен. — Разрядился. Я провел ночь в больнице, меня здорово прижало, да еще руку в толпе сломали. Хотя, честно говоря, не знаю, зачем меня там держали, я все равно большую часть времени просто чего-то ждал или спал. — И кто только все это мог устроить… У тебя есть какие-нибудь идеи? — Понятия не имею. На гангстерские разборки это не похоже, хотя кто их знает… Может, какой теракт сепаратистов? — Да… И знаешь что самое интересное: тот хасск, Пирк, о котором я тебе вчера говорил, не пришел сегодня на работу. Его комм молчит. Мне сейчас звонил босс, просил выйти вместо него. Я уже думаю, не случилось ли с ним что. Вдруг он тоже был на площади? Но что ему там делать? Нам же неплохо платят. Лараен покачала головой и закатила глаза. — Да, точно, твой знакомый, — произнес Дрессан. — Пришли мне его голофото, я посмотрю, может, что-то и вспомню о нем. — Сейчас пришлю. И еще… Это очень странно, но он накануне дал мне одну вещь, просил подержать у себя. Не понимаю, почему мне, мы ведь с ним не друзья. Хотя, может, и поэтому. Могу я прислать тебе еще и ее голофото? Вдруг она тебе знакома. — Конечно. — Голос Дрессана звучал удивленно. — Все это действительно очень странно. Надеюсь, ты не втянешься в неприятности. — Ну что ты, я очень осторожен, обхожу любые неприятности за сто кликов. Поэтому-то я и хочу все выяснить, чтобы, если вдруг что, сделать ноги из этой мастерской. Молотобой отправил Дрессану голофото Пирка и кулона никто и принялся ждать. — Прости, — повинился Дрессан, перезвонивший только через полчаса, — но комм у меня буквально разрывается. Все знакомые уже откуда-то знают, что со мной приключилось, и пока всех успокоишь… — Хорошо, когда много друзей. — Это правда. — В голосе Дрессана послышалась улыбка. — Иногда это бывает очень утомительно, но в целом здорово… Да, так вот, твой хасск. Я не знал имени, но видел его несколько раз. Он крутится с компанией волонтеров в «Мы рядом». Так что, боюсь, он действительно мог находиться на площади. — Волонтер? — удивленно процедил Молотобой. — Вот уж никогда бы про него не подумал. — Ну вот видишь, ты зря переживал. На первый взгляд эти ребята правда могут показаться странными, но многие из них пережили немало зла, так что мой тебе совет: будь снисходительным. — Да куда уж больше… — пробормотал Молотобой. — А что это за уродство, которое он мне дал? Я уж побоялся, что это какой-то знак. Ну вроде тех, что банды рисуют на дверях своих жертв. — Нет-нет, он, похоже, член «Ростков». Это… я даже не знаю как назвать. Это не секта и не культ. Они не поклоняются высшим силам, не проводят обряды, просто держатся вместе, собираются, разговаривают. — «Ростки»? Что за чушь? — хмыкнул Молотобой. — Ну почему чушь? Они пытаются помогать друг другу, поддерживают тех, кому плохо. Считают себя ростками новой жизни, более спокойной и счастливой, которая когда-нибудь непременно придет на нижние уровни. Знаю, звучит наивно, но я иногда думаю: с чего-то же все должно начаться. Я имею в виду перемены. Вот, например, их лидер, Лучезарный брат… — Молотобой фыркнул, и Дрессан усмехнулся в ответ: — Да, имечко так себе, согласен, но здесь такие любят. Так вот, этот Лучезарный брат, говорят, он калека, страшно изуродован, поэтому никогда не показывается на публике. Но если это так, то у него потрясающая воля к жизни. И это не может не восхищать, а значит, для кого-то отчаявшегося он обязательно станет примером. Молотобой ни за что на свете не посчитал бы разумного, назвавшегося Лучезарным братом, образцом для подражания, но спорить не стал. Он еще немного поболтал с Дрессаном о том о сем, а когда наконец отключился, понял, что ужасно хочет спать. — Жалко этого Пирка, правда? Такой хороший разумный. Волонтер… — Лараен смотрела на него с прищуром. — Видишь, ты прав, никогда нельзя судить по внешности. — Ты знаешь, что ты очень мелочная? — ухмыльнулся Молотобой, вытягиваясь на диване. — А ты знаешь, что неумение признавать ошибки ведет к еще большим ошибкам? — О, поверь, я знаю. Я прям лекцию на эту тему могу прочитать, жаль только, ее никто не будет слушать. Ладно, ты извини, но давай ты поязвишь потом, сейчас я очень хочу спать. Можешь пока потренироваться на призраках из вентиляции. — Это были не бораты! * * * Когда Молотобой проснулся, первое, что он увидел, это бутылку с водой, питательный батончик и новые бакта-пластыри, лежащие у дивана. Во сне он перевернулся на живот и поджал под себя правую руку и теперь с удовольствием отметил, что она уже почти не болела. Лараен все так же сидела в кресле и смотрела на голопроекторе аквалиша выкрутасы гоночных подов. Молотобой какое-то время разглядывал ее, а потом спросил: — Вошла во вкус? — Просто удивляет, насколько у некоторых разумных отсутствует чувство самосохранения, — ответила она, не поднимая головы. — Как рука? — Нормально. Все нормально. Я скоро освобожу диван, не переживай. — Я без проблем посплю в кресле еще, но если ты думаешь, что я стану тебя уговаривать, то не надейся: хочешь дурить — пожалуйста. Молотобой только фыркнул, перевернулся на спину и с удовольствием вытянулся во весь рост. Он немного поразглядывал потолок, а потом взял датапад и принялся листать новостную ленту. Сообщения с фронтов он старался пролистывать не глядя: читать о том, как сражаются братья, пока он прячется на нижних уровнях и якшается с наемниками, было невыносимо. Он посмотрел несколько идиотских головидео, а потом вспомнил, что собирался поискать информацию о девушке, погибшей недалеко от излюбленного места доктора Вен'нарри. Зачем-то же этот ди’кут туда ходил? Молотобой настроился на долгие бесплодные поиски, но стоило ему только ввести название района, как на него тут же посыпались заголовки: «Богатые тоже умирают!», «Наследница империи Тарелл найдена мертвой!», «Перекресток смерти: юная красавица стала жертвой безжалостных преступников!», «Жестокое убийство Даны Кардракс!».