Часть 11

— Я похожа на летучую мышь! — смеялась я, оглядывая свое красное платье со со всех сторон. Рукава его были широки в плечах, но не округлы, как модные нынче фонарики, а покатые, объединенные с юбкой, на конце суженные настолько, что те обхватывали мои запятья, словно браслеты, на которые, увы, не хватило денег, потому, в счет будущих доходов, мне одолжили медные театральные браслеты-колокольчики. Высокое, на половину шеи, горло мне застегнули на пуговицы. Это заставляло меня держать голову высоко поднятой, чтобы ничего не давило. Одеяние не подразумевало пояса и хоть каких-то ограничений, свободно струилось по моему телу, кому-то возможно, напоминая мешок, я же нашла это чудны́м и сожалела, что больше его не надену. — Зато и мать родная не узнает. И обитатели дворца тоже, — улыбался Том, оглядывая свое отражение в медном подносе. — ты где так брить научилась? — У брадобрея Драконьего Камня, — отвечала и забирала поднос, чтобы полюбоваться своим париком из обесцвеченных волос, заплетённых в мелкие косицы. Раз я из Эссоса, значит мне нужны белые волосы и плевать что на них и платье ушла добрая часть накоплений музыкантов. Том тогда сказал что для искусства ему ничего не жалко, а за хорошее выступление нам дадут в разы больше. — Эгей, — чесал Ланос затылок, чтобы через секунду с хитрым видом подойти ко мне крабиком и ткнуть в бок. — вот это ты даешь. Грудь нормально держится, не вывалится во время танца? А парик? — Нормально, вроде бы. — потрясла я корпусом влево-вправо и подпрыгнула, а после покачала головой. “Грудь” моя была двумя подушечками-игольницами размером с кулак, набитыми овечьей шерстью и держалась в специальном корсете, взятом взаймы у театральной труппы с которой и пришли в город певцы. Пришли они с Простора вместе, а потом разошлись, каждый своей дорогой. Как сказал Том, двум песенникам путешествовать опасно. А парик, приловчившись и перевязав мне повязку по другому, помогла закрепить подруга Тома — Ивонна, актриса, ничуть не обидевшаяся что во дворец идем мы втроем. Их труппа пыталась зарегистрироваться у лорда Селтигара, но им отказали, велев приходить через пару дней, когда гости насытятся уже имеющимися представлениями. Парик держался на славу, переплетенный с моими же волосами, так что совершенно не виднелось рыжины, вдобавок к этому посаженный на говяжий клей, который можно было удалить теплой водой. Так что я не сомневалась что во время выступления все будет отлично. Главное мне самой не сглупить и не оступиться. Начинало темнеть и мы попрощались с Ивонной, которая расцеловала меня в губы, забрав немного красной помады и велела не плакать, потому что если тушь и краска с век попадут в глаза, то будет очень больно. А потом закрепила на моем лице, ниже глаз такую же алую, как мое платье, вуаль. Извозчик, мужик лет пятидесяти, сухой и седой, ровно как и его кобыла, взял с нас жалкие три медяка за дорогу до ворот Эйгонфорта взамен на то что мы исполним его любимую песню о Трактирщице Молли. — Ах, как прекрасная была Молли, Трактирщица Молли, молодая вдова. Так чудесна что свататься я пришел к Молли. И приняла меня к себе, молодая вдова. — пели парни, играя на арфе и лютне, периодически сбиваясь из-за того что камень неровной брусчатки попадал под колесо повозки. — Но лишь говорила мне чудная Молли:... —...Ты в среду, милый приходи И будет жить с тобой Молли. Ожидаю я тебя, ты приходи. — заканчивала я, хохоча, куплет. — Чего же ждать, любимая, Чего же ждать, голу́бая? — пели мужчины втроем с извозчиком. — Того нам нужно ждать любимый, Того нам нужно ждать голубый. У бедной Молли семь дней в неделе, Ты только пальцы загибай: Четвертый — отдан Сэму Гончару. Пятый — Клаусу Пастуху. Субботний — моему трактиру. Воскресеный — септону Муну. Первый — Харвину мейстеру. Второй — ювелиру Тому. А Серёдый — тебе, Джону Лопуху. — закончила я, напоследок расхохотавшись. — Эх, хорошая песня, — вздыхал мечтательно извозчик, — помню под нее мы квасили с братками в молодости. Ну, хорошо вам выступить, — желал он на прощание, когда мы спрыгнули на брусчатку. На воротах стояла стража и мужчина с фонарем и записями, с которыми постоянно сверялся. После того как нас обыскали и посмеялись с моей поддельной груди распорядитель начал: — Кто такие, — спросил он, грозившись проткнуть шедшего первым Ланоса острым пером. — Том Медяк, — вышел вперед парень, кутаясь в свой короткий плащ. — Есть такой, кого с собой привел? Представляйтесь и говорите откуда. — Ланос с Золотой рощи. — Ваш язык — я Летучий мышь, — задрала голову, не столько от гордыни, сколько из-за узкого горла, и представилась. — Кварт — мой родина. — Хорошо, — писарь записал что-то на листке и велел проходить дальше, дав нам в сопровождение парня в ливрее с драконом. Я шла, гордо расправив плечи и задрав подбородок, как делали особо важные персоны, стараясь войти в роль. И, видимо тем привлекла его внимание. — Вы откуда будете, леди, — посмеивался он, обращаясь ко мне. — Кварт — мой родина. — повторила я с жутчайшим акцентом. — Далеко, — почесал он затылок и больше не задавал вопросов. По коридорам нас вели вглубь Эйгонфорта, мимо картин и гобеленов вполне мне знакомых, к тронному залу и завели в соседние с ним двери. То было внушительное помещение со скамьями и даже столом с блюдами, пусть не фаршированными фазанами, но запечённые утки там присутствовали. На лавках и скамьях сидели разукрашенные артисты и простые барды в пестрых одеждах. Трое карликов ходили на руках между цветными флагами на увесистой основе, что позволяло переносить и устанавливать их где угодно. Женщина с откровенным декольте тренировала с собачкой команды, а я не могла понять кто их них вообще собирается выступать. На краю залы ворон в клетке повторял за дрессировщиком “Слава Эйгону!” с жутким, какой могут издавать только эти птицы, рокотом. Весь зал был занят собой и на нас не обратили внимания, а я, присмотревшись, узнала несколько знакомых лиц, те приходили с выступлениями в замок Драконьего камня. То что меня узнают я не боялась, ведь кроме глаз от меня не осталось ничего и это странно успокаивало. К тому же, ни с кем из них, кроме Тома с Ланосом я и не сближалась. Так уж вышло. Драконья ярость тогда только вернулась из Королевской гавани и я во всю была отдана делам, забыть забыв о чем либо. А они пришли к замку недавно женившегося принца, желая выступить, но получили от ворот поворот. Я краем глаза видела это, когда шла из сада. — Слушай, а почему именно Летучая мышь? — шептал Ланос мне на ухо, пока настраивал лютню. — Не знаю, платье похоже на нее, к тому же на валирийском голуби — летающие крысы, — прошептала ответ и тихо рассмеялась. Хорошо было на душе, даже если бы нас закидали едой затея уже того стоила. — Забавно. Эх, почему то мысли наши как мы познакомились. Помнишь как мы выступали на площади Драконьего камня? Ты нас спасла от голодной смерти. Это я помнила. Дела тогда у них, действительно, шли ужасно и мне показалось правильным помочь им или хотя бы попробовать это сделать, ведь Том не договорил и первыми спасли они меня, когда какой-то пьяный чужеземец пытался приставать ко мне и зазывал в подворотню. — Ну теперь то нам точно не медяков накидают, серебра, может даже золотца, — протянул мечтательно Ланос, поглядывая как акробаты прыгают через спины друг друга, словно лягушки. Вскорости распорядитель, что записывал нас при входе, зашел и стал, сверяясь с бумагами, звать тех или иных. — Том Медяк. — Это есть мой и ваш триумф. Выступать его величество — честь. Любой лорд теперь с руками вас оторвать, — подбадривала я струсивших в последний момент парней на ломаном языке, чтобы не выбиваться на глазах многих. — Да, ты права. Господин, можно я возьму табурет? — спросил он и получил утвердительный ответ. Шумный зал напоминал септарский хор, если бы в нем каждый пел со своим ритмом и одновременно с тем хохотал с уходящих из зала на руках карликов. Странное сравнение я выбрала. Площадка для танцев была свободна, после прошлого представления и я, чувствуя себя немного не в себе смело шагнула на нее, пройдя на самую середину, чем вызвала заинтересованные шепотки. Зрение мое было достаточно хорошим, чтобы видеть как дорнийка, вчера плясавшая со своим кинжалом, сидит за королевским столом на возвышении, а слух достаточно силен, чтобы слышать как леди Алисса говорила ей: “Зря эта девушка желает соревноваться в танцах, каждый у кого есть глаза поймет что ваш танец был в разы лучше”. Пусть так, но соревноваться я не собиралась. Я не знала что из этого выйдет и то меня подзуживало исполнить все как можно лучше. Барды заняли свои места позади меня и с первыми перезвонами арфы я подняла запястья на уровне моей шеи, как начальную точку моего танца, медные браслеты на руках и ногах несильно звенели в такт моим шагам и требовали больше движений чтобы еще громче радовать людей. Пела я на валирийском, таком родном, где слова текли словно мед, а не выходили из-под пресса, будто отрезное тесто общего языка: — Над пустыней ночною морей альбатрос одинокий, Разрезая ударами крыльев солёный туман, Любовался, как царством своим, этой бездной широкой, И, едва колыхаясь, качался под ним Океан… Песню эту я, точно уверена, знала до того как потеряла память, лишь не могла вспомнить, откуда, как и многое другое в моей жизни, потому я брала от нее все хорошее, чего было не особо и много. Медные перезвоны следовали за мной, словно прикормленные синицы, подпевая мне и оттеняя мой голос, легкий как море под альбатросом. Чужие же шепотки напоминали мелкие волны, какие бывают перед бурей, потому дальше язык вел меня сам, я лишь надеялась что барды будут достаточно быстры, чтобы подобрать музыку к новой песне: — Завыла буря, хлябь морская Клокочет и ревёт, и чёрные валы Идут, до неба восставая, Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы. Чья неприязненная сила, Чья своевольная рука Сгустила в тучи облака И на краю небес ненастье зародила? Земля трепещет перед ним: Он небо заслонил огромными крылами И двигает ревущими водами, Бунтующим могуществом своим. Волнуйся, восставай на каменные грани; Он веселит меня, твой грозный, дикий рев, Как зов к давно-желанной брани, Как мощного врага мне чем-то лестный гнев. Теперь медные колокольчики звенели не ручными птичками, а стучали барабанами, теми самыми, что используют в приморских селениях, достаточно бедных, чтобы не иметь колокольни, на всю округу предупреждающей рыбаков о надвигающейся опасности, идущей с море, и спасти им жизни. Но море не терпит полумер: жалкий барабанщик стучит изо всех сил, бьет в свой инструмент, ломая палку которой то делал, едва не порвав натянутую на основу ослиную кожу, а отчаявшись, кричит тем кто в море, тем кто его не слышит и задерживается в море, ведь пытаются поймать рыбы на ужин и на продажу, не понимая что та ушла в глубоководье, скрываясь от той самой бури что погубит рыбаков. Той самой, что сделает деревню еще беднее. Той самой что не позволит накопить на постройку колокольни, чтобы рыбаки больше не боялись внезапной непогоды… Колокольчики медленно опустились и тихо позвякивали, оплакивая павших в море. Я замолкла на пару секунд, замолкли и колокольчики, чтобы начать другую песнь, о том что после бури всегда придет штиль и лазурная гладь будет отражать солнечные лучи: — Струится и блещет, светло, как хрусталь, Лазурное море, огнистая даль Сверкает багрянцем, и ветер шумит Попутный: легко твой корабль побежит… Буря уйдет и море снова станет мирным, обманно ласковым, словно кошка, готовым вновь звать моряков и рыбаков в свои солёные объятия, обещая им покой и умиротворение в своих умиротворяющих волнах. *** В ушах до сих пор стучал гул аплодисментов и я не могла вообразить что все это направлено на меня, продолжала кланяться, но все заканчивается и я уже думала помогать парням собирать деньги с пола. Но к нам подошёл слуга в ливрее с оленем. И тут уж, прошу простить, любой олень догадался бы о том что он служит лорду Баратеону. — Мой лорд просит вас к его столу. — Бросьте, соберут слуги. Принесут они. — говорила я, ни капли не скрывая валирийского акцента и переставляя подлежащие в конец, как делают все поначалу для кого родной - валирик. А на счет денег, в Эйгонфорте было правило, еще со времен королевы Рейнис — не обижай барда. Оно продолжало жить и спустя много лет со дня ее смерти: тех кто хотел обворовать людей искусства лишали не руки, а сразу головы. Парень провел нас. На другом конце за небольшим столом, отдельно от всех прочих земель, перемешанных между собой, сидели дорнийцы и прожигали меня взглядами. Ну и пусть, все равно сегодня ночью Летучая мышь уйдет в небытие. Лорд Баратеон был еще не стар, на пару лет моложе его величества: в его черных волосах уже поселилась седина, но цепкие черные, как обсидиан, глаза показывали что их владелец уж точно не стар душою. Его жена Аргелла, женщина на несколько лет младше его, держалась королевой, которой и была, пусть и всего несколько месяцев и четверть века назад. Все в ней говорило о том: поза, осанка… на ее фоне у лорда хоть и была выправка, но скорее солдатская, нежели родовая. — Славно дзинькаешь, парень. Ну ка покажи свою правую руку, — указал он на плащ, до того хорошо скрывающий, неужели он видел?! Но вместо злости или пренебрежения, увидев культю, он лишь нахмурился и продолжил. — Так я и думал. Где потерял? С ненавистью Том оглянулся на дорнийский стол, но быстро взял себя в руки, а потом молчал пару секунд. Когда он заговорил то звучал незаинтересованно, будто он лишь эхо и эти ужасы произошли с кем-то другим: — Добрые путники, случайно заплутавшие в Марках просили передать привет лорду Дондариону, к которому я ехал на службу с рекомендательным письмом. — А, добрые, чтоб им всем ***, а потом *** через *** мать их, соседи? — вмиг из спокойного и сдержанного сделался подобным озлобленной солдатне. Кубок в его руке задрожал и я приготовилась уклоняться, если тот вдруг полетит куда-то, а я села практически напротив него! Всякому, возможно кроме дикарей за Стеной, было известно как Штормовики не любят дорнийцев, а точнее терпеть не могут, хотя по королевскому приказу кроме как “добрыми соседями” их не звали. Но даже если приказ издал сам король то произносятся те слова исключительно с ядом в голосе или как лорд, добавив к этому титулу пару ласковых. — Прошу тише, лорд-муж, его величество не глухой. — пыталась осадить мужчину леди, положив ладонь ему на запястье, увитое шрамами, практически незаметными на белой коже. — Молчи, женщина. Я это и в лицо ему могу сказать. А мы с тобой парень, выходит, почти братья? — рассмеялся лорд горько и показал что также не имеет правой ладони. — Если вам то угодно. — склонил Том голову. — Выпей со мной вина. — махнул лорд слуге и музыкантам поставили кубки и наполнили их вином. А после ухмыльнулся и обратился к мало понимающему Ланосу, тот первый раз присутствовал на такого масштаба приеме и робел, — ты тоже пей. Где еще сможете выпить такого хорошего вина? Ну, за принца Эйгона! Леди Аргелла тем временем, удостоверившись что муж не пойдет сей же час бороться с дорнийцами, обратилась ко мне очень по доброму: — Ты, быть может, голодна, дитя? — Светлость ваша, нет. — ответила и в последний момент прикусила язык, не может же быть такого что валирийка соблюдает Семибожий пост? — Что это за танец? — задала она следующий вопрос и я видела как ее соседки стали глядеть на меня. Я гадала: были ли они Штормовиками или королевское решение занесло сюда Северян или Долинников? Еще не знала: грубо ли было бы сказать, что часть его придумана была лишь сегодня в перерывах между примеркой платья, сшитого прямо на мне и закреплением парика, а другая в процессе исполнения? — Придумала я, — похлопала глазами, лучше было притвориться глупой. Девочки говорили что если так сделать то меньше спросят. — Чудесный танец, я будто глядела на настоящее море. Лорд-муж перевел для меня твою песню, чудесное зрелище. Спасибо тебе. — она отстегнула от своего желтого платья брошь в виде павлина с чудесными гранеными самоцветами в хвосте. — Нет-нет, леди. Благодарность нет! — пыталась я отказаться и замахала руками. — Бери, девочка, у нее сундуки ломятся от всяких бирюлек, — бросил лорд на валирике и вернулся к Тому на общем, — тренировался на левую руку? — Благодарю, леди. — наконец приняла я чудесную самоцветную с эмалью птицу и не могла налюбоваться. — Откуда ты? — спросила меня леди в зеленом платье и веснушками по румяному лицу и протянула мне руку, чтобы я дала ей брошь. Я подчинилась и она закрепила ее чуть выше моей груди. — Далеко. Здесь, — указала я на север, а затем на юг. — Там. Нет дом. — Бедняжка. Не желаешь жить в Штормовом пределе? Ты могла бы танцевать для нашего двора, — предложила неожиданно леди, чем опять заставила лорда отвлечься от разговором с Томом об оружии. — Хватит тянуть домой всяких, то собаку, то кошку, теперь вот девочку, может ей так нравится жить, — поучал лорд жену, а после опять к Тому, — так что на счет скрестить мечи? — Невоспитанного хряка значит притащить в замок можно, а как котенок, так боровом расхрюкался! — вскинула леди руки в трагическом жесте, показывая во что она ставит возражения…хряка, но ее соседи никак на это высказывание не отреагировали, будто это дело обычное. Я была даже благодарна лорду, ведь после этого леди больше не поднимала этого вопроса. — Ох, дать бы тебе палки, так лень вставать. — посмеялся мужчина, видимо делать этого он не собирался, ведь можно было же послать слугу? И вид у него был благостный, будто она его не боровом назвала, а как некоторые, особо влюблённые леди при дворе “зайкой”. — Ну так что, арфист? — переключился он на Тома. — Можно попробовать. — задумчиво почесал тот подбородок. — Ваше величество, позвольте вам показать представление?! — крикнул он, неожиданно для всех присутствующих за столом, что было сил в сторону королевского стола. — Конечно, лорд Баратеон. — спокойно кивнул его милость и вернулся к разговору с принцем Эйнисом. На принца Мейгора я старалась не смотреть, чтобы тот, очень чуткий к чужим взглядам, не заприметил меня. Ведь сейчас, окруженный дорнийцами, он, наверняка, был на взводе, а тут девушка с закрытым лицом. Чем не лазутчик? Слуга был отослан за тренировочными мечами на плац, а мы пока слушали унылые песни бардов. — Интересно, а если спеть здесь “Старая Мирия жирная жаба”? — спросил полушёпотом Ланос, — нам дадут аплодисментов или палки? За это он получил одобрительную улыбку лорда Баратеона и по тычку от меня и Тома под ребро, чтобы не испытывал судьбу. Он — не лорд, там более не верховный, чтобы ему позволяли такие речи. — Лорд, я думал мы поспарингуемся в не столь людной обстановке. — сказал наконец Том, потирая шею. На него уже начал подглядывать весь стол. — Покажем этим ублюдским выкидышам уродины Нимерии что им нас не сломить! И, если узнаю что поддаёшься — отправлю сто кругов вокруг холма Эйгона, так и знай. — Лорд-муж. — Невыносимая женщина. Дам палки, так и знай. — закатывал глаза. — Смотри сам не отхвати, хряк, — шипела леди. — Доиграешься, олениха. Спасло ситуацию только то что слуга принес тренировочные мечи и тогда скучного барда выгнали со сцены, напоследок кинув в него фазаньей ногой. А мужчины взяли по мечу и вышли на сцену. — Дураки, им лишь бы железками помахать. Вторую отрубят - они и ногой научатся, лишь бы было. Я хихикнула и оглянулась, чтобы посмотреть на мужчин. Те на счет три начали бой. — В Эссосе фехтуют по другому? — спросила та же леди в зеленом. Я пожала плечами, в этом я не разбиралась, но предполагала: — Железка. Махать. Тыкать. Махать. — Действительно, везде это делают одинаково, куда не сунься. А так хочется иногда сбежать, но куда деться из родного дома? — Плохо жить вы? — Не сказала бы. У меня двое сыновей, моя гордость. Да и к этому борову я привыкла за столько лет, хоть и скотина, а родная, — вздыхала леди, ничуть не смущаясь того что за ее спиной стоит слуга, а совсем недалеко сидит сын, да и говорила она достаточно громко чтобы ее слышала минимум половина стола. — пожалуй, живу я неплохо, тоскливо только, немного. — Скушно. Да. Понимать. — кивала я, ведь на этот спектакль я так же пошла от скуки и тоски по чему то не привычному и давно приевшемуся. Какое-то время мы сидели и наблюдали за боем, лорды даже делали ставки, в основном на правителя Штормового предела, на арфиста ставя лишь “гроши”, по их мнению, а по моему вполне весомые суммы, ведь “человек полагает, а боги располагают” — поясняли те соседям. — Давос, будь любезен, останови отца, иначе у него опять прихватит спину или колено защемит. — Прошу меня простить, матушка, но если он вошел в раж — то я ему не соперник. Вы же знаете, он послушает только вас. — Ох, не поймут же люди, если я ему тресну? — хихикнула леди и продолжила смотреть на “представление”. Оглянулась и Том с лордом продолжили стучать железом и хохотать. Мужчина раньше не говорил что хорош с мечом, даже о том что является рыцарем. Но то для него очень больная тема и я его понимала. О моей душевной болезни знала только подушка, в которую я иногда плакала по ночам. Лорд Давос ему оказался — не соперник, зато Том-медяк очень даже. Когда лорд сделал особо широкий замах то мужчина сделал подсечку и приставил тупой меч к чужому горлу. — Да ты зверь, парень, теперь я понимаю почему тебе отрубили руку, не будь так, то вскорости ты бы их под корень, как хрен у безупречных. — смеялся лорд и принял чужую руку чтобы подняться, — Ох… — Ну я же знала что так будет. — вскинула она руки и поднялась вместе с лордом Давосом, — иди ко мне, бедовый. — не чувствуя напряжения они с сыном взяли лорда, согнувшегося в спине, под плечи и повели к столу. — Леди, позвольте мне помочь, — спрашивал лорд с яблоком на камзоле. — Не нужно, лорд Фоссовей, такова доля жены. Доволен, показал удаль? — Не сыпь соль на раны, а? А я все удивлялась, какая странная супружеская пара, вроде бы кошка с собакой, а родные друг другу. *** К рассвету меня проводили к особняку и мы распрощались, обещав обязательно встретиться еще раз. Стражники странно на меня поглядывали, но их дело молчать, а репутация моя как девы давно была пущена по ветру. Как, в прочем и всех кто путешествовал в Королевскую гавань. Ещё с происшествия с кораблем, все молчали, но понимала что они думают. Было обидно, но я смирилась, уж лучше было славиться тем что тобой попользовался один человек, чем действительно делить ложе с несколькими матросами. Возможно поэтому они так и злились. Многим хотелось на мое место, а точнее на то что они сами напредставляли. Ложиться спать я не стала, лишь переоделась в темное платье и дождалась завтрака. А после него пошла к мейстеру Олафу на перевязку. — Посиди там, я пишу письмо, — велел он и я подчинилась, а запечатав, поманил меня к себе. Я немного трусила, но крови ведь не было когда Ланос делал мне перевязку в прошлый раз? Мейстер посадил меня на стул, а сам отошел вымыть руки. Обе тряпицы легли на стол и мейстер прищурил глаза: — Тебе делали перевязку? — Да, повязка немного съехала и мне наложили новую. — опустила голову, чтобы не было видно моих пунцовых щек. — Хорошая работа. Да и заживление идет отлично, воспаления нет. Приходи завтра. — Конечно, — кивнула и внутренне выдохнула, благодаря богов за то что все было в порядке. Сверху я хотела надеть платок, но мужчина меня остановил. — Дай я тебе помогу, чтобы ничего не съехало. — забрал он мой новый платок с васильками и сам завязал под косами. — Благодарю. — Не забудь завтра прийти. И, голову не вздумай мыть, я промыл место рядом со швом, так что грязи занести не бойся.