Часть 43 Висенис|Дейнис

Висенис. На утро я пришел разбираться к Корбею. Спрашивать какого вообще хрена они подсылали к девушке мужиков и зарывали себя в яму! – Ты ничего не понимаешь, мальчишка, после этой ночи она будет согласна на все что угодно, будь уверен. Считай она в кармане, а свидетели виновности Елды уже готовы давать показания. Я не верил, знал что это утянет виновных на дно. Это бы точно да всплыло и тогда плясать им на дыбе. Сделать я ничего не мог, не имел над воинами власти и не желал работать их умами. За них я не переживал, переживал за себя, какую бы бучу поднял принц, когда узнал что ту кого по всеобщему разумению он, странное слово, любил, пусть и своеобразно, чего не удостаивалась даже его жена, ту что он, наверняка, считал своей, еб*ла солдатня. Тут хоть травить она его хотела, хоть зарезать – только он имел право ее судить. Того и желала добиться леди, замять дело и отдать право казнить и миловать мужу. А эти дубоголовые ничего из этого не соображали, считали ее обычно девкой, ровно такой же как они видели в отцовских замках и думали что отношение к ее судьбе будет таким же. Хоть и прожили в разы больше меня здесь, а драконьего нрава они понять не могли, ущербные! – Сейчас ее приведут сюда, послушаешь что все вышло как я и сказал, – самодовольно задирал нос рыцарь. Он считал что находится высоко, выше чем был на самом деле и, чувствовал я, падать он будет с той высоты что себе напридумал, а не с реальной. Заигрался во власть, считал что незаменим. Ха, незаменимых нет. Я отправился в соседнюю комнату и, из-за сравнительно тонких стен, слышал девичьи мольбы и плач: сломалась, покорежилась, дрожала, умоляла, восклицала, осознавала и, наконец, соглашалась. Как я. Как каждый на кого падали загребущие лапы драконов. Взрослые, не способные любить людской любовью, окружали сына шпионами, следили за каждым шагом, считали криво и извращенно, что так о нем заботятся и лелеют, участвуют в жизни. Поначалу я думал что в чем-то они подозревают мальчишку еще совсем. Потешался в глубине души, ну что может сделать безусый малец тринадцати именин? Потом понял и долго хохотал с неловкой и разрушающей нелюбови, что они дарили собственному детенышу. Казалось мне иногда, что только я и понимаю всю суть этих слежек и сетей шпионов, направленных на одно единственное. Только я один, поняв в чем суть писал не о том с кем принц встречался и какие договора заключал. Как-то раз, в каком-то помутнении, желая проверить свою безумную теорию, писал о том какие блюда принц любит больше всего, какие цвета костюмов предпочитает, что улыбнулся с шутки гвардейца и переписал я ту шутку в само письмо. От королевы мне пришел кошель золота и я смеялся очень долго, хоть и не чувствовал с чего я вообще смеюсь? Тогда я уже разучился слишком остро ощущать. Это была обычная реакция, такая же как дернувшийся глаз. Я долго наблюдал за драконьей кровью, хоть то и был байстрюк но почти чистокровный, мамка Деймиора, к которой тот изредка наведывался, когда та еще была жива, хоть и была старухой, имела черты валирийские и хоть и помутневшие от катаракты, но лиловые глаза. Это было непривычное общение, если не сказать резче. Эти сумасшедшие любили друг-друга очень странно. Иногда даже вышвырнув драконенка еще не научившегося дышать огнем, только плеваться искрами, во взрослую жизнь и глядеть хитро, из-за горной гряды, как там дитя? Справляется? Я видел во время одной из остановок как драконица подкидывала спящему, побитому драконенку рыбу и сидела неподалеку, охраняя его сон от непрошенных гостей. Скрылась лишь когда мелкий вот-вот начал просыпаться и радоваться буквально свалившейся с неба еде, драконицы тот не застал. Второй раз я видел как та же драконица бьет детеныша за то что тот к ней льнет. Тогда я и узнал от старожилов, что это – мать и дитя, что так драконица показывает любовь. Но это была лишь одна из “любовий”, отстраненная но вместе с тем даже здоровая по сравнению с другой. Драконы-люди своего детеныша любили холодно, но при том удушающе, требуя знать каждый его шаг и все о нем, но не желавшие призвать его ко двору или, хотя бы, чаще наведываться в гости. Отправили сына пендалем во взрослую жизнь, как и полагается драконам, но жить без него не могли, тем же драконам подобно. Отправляли на войну, но от королевского домена предоставили бойцов впятеро больше, чем самые смелые прогнозы по количеству пиратов. Все думал редкими ночами-бессонницами: если вот это и есть драконья любовь, то что получает, вроде как более любимый, принц Эйнис? Может то быть любовь другая, настолько не похожая на стандартную драконью? Быть такое может что старшего родители любили, как люди, а младшего как огнедышащие ящеры? В те ночи я приходил к выводу что все мои догадки – пыль и пепел. То что я слишком много думаю о чепухе и лучше бы проверить отчет в шестой раз, чтобы Старый чёрт не посмел придраться и уже приготовленные розги пришлось бы опустить, не задействовав. Возвращаясь к девушке и ее вербовке я задумался о том что еще одна пара глаз, всегда ярких и жизнерадостных, потухла бы и превратилась в серые склеры самого мерзкого из предательств, того когда продаешь самого себя. То что ее как и меня будут мучать кошмары с совестью и, неплохо было бы показать ей книгу, дать ее прочитать, чтобы уменьшить всякие чувства, в ином случае возможные сожрать человека без остатка. Знал по себе, часто задумываясь о петле в те времена. Да и после. Звук удара и упавшего на пол тела вывел меня из размышлений, а хохот девушки, которую били по лицу, поселил в моей душе странный страх. Перед чем то непонятным, не поддающимся логике. Отказала! – бил колокол сердечной мышцы в моей груди. Как такое могло произойти? Кто вообще променяет свою шкуру на эфемерное, не стоящее и дорнийского медяка?! Сумасшедшая? Помешалась за эту ночь? Или же нет. Просто была верна своей клятве. Схаркнул вязкую, зеленую мокроту и растер ее сапогом по камню пола. То было моё нетерпение к этому слову и всем его родственникам: верность, клятва, долг. Пусть чувства я и подавил, но по старой привычке они кололи мне сердце, сжимая его, точно желая раздавить. Нужно было вернуться к книге, давно я ее не доставал. Забывал неприятное и уходил прочь, не стал дожидаться пока ее утащат прочь, слышал лишь “ты на коленях будешь молить о прощении, крыса!”. Молила бы, наверняка. Она не рассчитала свои силы, показала гордость там где не следовало и за это ее ждала суровая кара. Она бы сломалась. Наверняка. Не бывает не сдающихся! *** Дейнис. До самого суда мне не принесли ни крошки, а жадные до похоти выстроились едва не на весь коридор в очередь. Заходи ходя бы один без жажды близости, нехотя, со вздохом и оглядкой на другого товарища, велел раздеваться или если не желали оба, и оба же боялись что второй сдаст и потому собирались действовать – вынуждала онанировать воображая совершаемое, хотя и было мерзко глядеть, предпочитала отвернуться. Если же оба были полны похоти – удовлетворять друг-друга, чтобы под конец они в ужасе сбегали, не помня самого заклятия, только совершенное ими. И от каждого я брала что-то: синяк, кровоподтек, их кровь пачкала мою юбку, вроде как та текла из меня. Все шло как я и рассчитывала: каждый из рыцарей считал себя выше обычной поломойки и послали спросить не изменилось ли мое мнение обычного гвардейца, которого перекосило при виде, а особо той ангельской улыбки, о которой я и сама узнала лишь от девочек. Те говорили что когда я улыбаюсь “так”, то будто смотрю в самую душу, вижу все грехи и их же прощаю, хотя я ничего не вкладывала в нее, просто улыбалась. Люди видели то что жёлали. Или боялись. – Знаешь, что я тебе скажу? – насмехалась я над глядящим свысока, – В подворотне, стонущим под скопищем летнийцев видала я каждого из них. И тебя вместе с ними. – рассмеялась и закашлялась, горло сушило и говорить было неприятно. Мягко сказано. Тот плюнул мне на ногу, протянутую, ведь я сидела на полу, оперев собой стену. Ушёл не прощаясь и не говоря слова. Уверена что так разозлился, что и забыл о моем внешнем виде. Так и было. Спорых, заранее купленных, служанок с тазами воды, косметикой, гребнем и целым платьем не прибежало, чтобы маскировать “свершенное” надо мной и не показать то леди Серисе, которая, точно знала по обрывочкам от аур, приказала не сметь даже пальцем меня тронуть. Но, откуда же ей было знать что купленная стража слушаться будет не ее, а своего начальника? Бессильную, но совсем не физическим, а магическим, истощением меня волокли уже стражники, не причастные к тому кошмару и потому шокированные, но им приказано было привести меня, а не разглядывать. В таком виде меня и бросали посреди небольшой залы на колени. Суд – не суд, а так, необходимый цирк, проводился в чрезмерно усеченном формате, лишь те кто присутствовал на моем “задержании” присутствовали. И септон Алесандер, не понимала для чего он здесь вообще. Реакция была именно та что я надеялась. Вместо преступницы люди увидели мученицу. Скашливала горькую почерневшую кровь неприязни к тому что я пользовалась такими низкими методами в уже и так бурый, но от чужой крови рукав… но будь на этом месте кто угодно иной, любая дева, какая возможно, а может даже мужчина, сошли бы с ума. Всякое свербение в груди исчезало вмиг. Уверена. Я сама держалась лишь нелюдской природой, а может природной вредностью. Знала что нельзя сломаться, нельзя дать никому играть мною. Книги Отца мне не предложили. А септон Алесандер отчего-то не смел поднять глаз. Ведьме ее не дали бы за ложь на ней, мне же? Может леди не желала гневать Богов давая священное писание той, в чьей некрещенности она была уверена? А может был и другой повод? Глядела на посеревшую лицом, той кому этот суд был хуже кубка желчи на пустой желудок… и осознавала. Боялась, что дав мне эту книгу я не посмею солгать и могу признаться. Тогда меня надобно было бы немедля, как простолюдинку, четвертовать, все таки я была не дочерью знатного рода чтобы приговорить к заключению. А так… так можно было бросить меня в камеру, чтобы его высочество сам решил что со мной делать. Что ж. Она выкручивалась как могла и я была ей искренне благодарна. Дальше обвинения пропускала сквозь себя, отвечала когда спрашивали, с тем самым лицом что так не любила леди Сериса и многие другие, хоть и старалась скрыть эту эмоцию. Я знала что правда за мной и потому выражение имела благостное. Когда же мне дали последнее слово, то я обращалась к предмету моей ненависти, легко улыбаясь, широко глядя на мир. То ради чего я не спала и тратила колоссальную часть сил, которые могла потратить на отвод от меня мерзких насильников, распыляя ее по стенам черного камня: – Джек, видят боги, что ты ошибся и я тебя прощаю. Каждый может ошибиться. Леди же я прошу, раз вами моя вина выявлена, деньги мои после смерти жертвовать септе и материнскому дому. Все они нажиты честным трудом. Боги все рассудят и я знаю что правда всплывёт наружу. Не вините себя тогда, все мы грешны, все заблудшие души. Позвольте мне исповедаться. – Пока не вернется его высочество с тобой ничего не будет… – желала леди подтвердить мои догадки, но была прервана. Елда, расталкивая тех кто был перед ним, выходил вперед и перебивал даже свою госпожу. Уверенный в себе, как впрочем и всегда, сам может быть не понимал зачем выходил, знал только что прав. – Я солгал. Не покупала она ничего. Сам я купил отраву и подкинул ей. За то что эта шлюха отвергла меня, хотел ей смерти. Заранее знал какие покои ей достанутся и снял копию, пока ключи лежали в хранилище. За это я приговариваю себя к смерти! – выхватывал, под конец монолога звенящей тишине безмолвных шоком немногочисленных зрителей-свидетелей, меч и вонзал в себя же. Не промахнулся. Чтож. Елдой его теперь, даже выживи, звать смогут только в издёвку. За эту часть я переживала больше всего. *** Висенис. “Ведьма” – шепталось меньшинство, но большинство со благоговейным на устах “святая” перебивали их, давили под своим напором и заставляли замолчать. Даже септон и тот глядел восхищённо. Я же следил за сжатыми кулаками Стронга и Корбея, чувствуя их ужас. Застланные ненавистью неподчинившейся девчонке они собирались сгноить ее, если не на плахе, так в казематах и теперь их план пошел по п****. Я не знал чем им это грозит, но мог подозревать. Сейчас же я смотрел как, поганый характером, но умелый воин “промахивается”, казалось бы, но нет, рука его не дрогнула, бил он точно куда и собирался и это видели и рыцари, до представления доведшие. Ведьма? Или все таки святая? Без разницы. Кастрата относили к мейстеру, зачем если его все равно казнят? Сквозь кружение головы, слишком резко дернул ею, понял что колесо пошло в пляс и выдыхал, едва заметно, когда увидел что мейстером, что должен был сохранить жизнь стражнику, был Олаф. Не знал, в сговоре ли он с рыцарями, вообразившими себя великими интриганами, или нет, но знал что он выполнит поручение и все концы уйдут в погребальный костёр. Собирался уходить прочь, когда звучал оправдательный приговор от хмурой леди Серисы, так же почувствовавшей в обвиняемой неладное. Еще раз напоминала чтобы даже суть обвинения не смела покинуть наших уст. Понимал, пока мужа нет, она – здесь хозяйка и какой же будет скандал, если не хуже. Собирался, да пошел за всеми, тупой серой массой, слышал крики ужаса и вой ветра, захлопнувшего окно. Прыгнула с третьего этажа и, когда пыль уселась то никто, как бы не старался, не мог ее увидеть. Исчезла. Покончила с собой от пережитого, мог бы подумать, останься на земле тело или его следы. – Она вернется. Она никогда не дает обещаний, что не сможет выполнить, – слышал девичий голос, то была девушка из ее помощниц, сейчас она глотала слезы, но продолжала улыбаться. – Вернется, – голосила вторая, обнимая ее, – она еще должна нам два мешка пряников. – Если бы она только не пошла!.. – слышал я крик злости и шрам на лице служанки-рыцаря пошёл уродливыми буграми и все взгляды на меня. – Сир Висенис не виноват в том что Дейнис подставили, – шмыгал кто-то наконец и, нехотя, злобные взгляды прятались, но не растворялись. Когда все завершилось я шел сначала к Старому чёрту, тот не мог ходить из-за обострения, а носилки были ниже его достоинства, хоть и байстрюк, а брат целого короля. Его покои больше напоминали архив, везде стеллажи с отчетами, сшитыми документами, идеальный порядок и филиал больничной палаты посреди них, с обеих сторон от кровати были расставлены столики со склянками, микстурами и примочками. Сильно несло камфорой, которой мейстеры растирали еще не стариковские, но уже старческие суставы и даже обычная мятная настойка, которой я часто натирал виски, из той самой мяты что заваривают в чай, казалась мне слишком резкой и удушающей, когда смешивалась с пылью старой бумаги. Буду ли я умирать так же? Нет. Умру по другому, наверняка. Пересказывал официальную версию, без особых эмоций, не то чтобы их не было, просто когда-то, съедаемый стыдом, я искренне молился не чувствовать его. Молитва была исполнена. Я был благодарен, а то что помимо стыда я не мог показать и проявить из глубин груди ничего другого… приятный бонус. Тогда я перестал чувствовать и божье присутствие. Тоже благо, если так подумать, вместе со стыдом я не чувствовал и гласа совести. Самовнушение работало отлично, как и было написано в той книге на валирике, что я нашел полу-ветошью на одной из полок: молился и свершилось. – Ведьма, говоришь. Или святая. – спрашивал бледный, сквозь зубы, храбрился чтобы я не видел как ему больно, прятал кисти рук, пораженные болезнью, думал что я не вижу блеска в глазах и испарины на висках? Нет, не смел показывать слабину именно передо мной. Доселе такой высокий и широкоплечий теперь лежал жалким старикашкой. – Так о ней говорят, – послушно, мыслями уже бывший в своей светлице, из-за этого фарса-суда мне предстояло работать допоздна и идти на плац уже в потемках. – добрым словом заставила преступника признать свою вину. А я все же задумался: первая или вторая? Почему Джек вещал не ту “правду”, что погубила бы рыцарей и их прихлебателей, что была на самом деле? Раз эти слова и все его действа были внушены, то почему именно они? “Всем воздастся. Рано или поздно.” – что-то такое она тогда говорила? Могла оставить их на сладкое? Могла. Тогда, верно, действительно вернется, а может просто угрожала, сделать ничего не способная: выглядела она ужасно, вся побитая, особо синяк на всю щеку, во рваном платье и растрепанными волосами. Да, наверное, просто не хватало сил, иначе она бы не позволила себя коснуться грязной солдатне. Не была же она охочей до мужской плоти, как о ней лезли слухи, после того как нашли в ее сундуке то платье? – Как она выглядит? Все не могу припомнить. – наконец, после напряжённого молчания. Зачем она ему нужна? – Те, кто застал королеву Рейнис живой, утверждают что она – ее копия, только глаза другого цвета, пурпурные. – давал ему более понятное описание, не скатываясь в прекрасные кудри и точеный стан. Все таки королеву он живой видел. – Сколько ей… именин? – оканчивал после передышки, со странной надеждой в голосе, не свойственной ему, возможно его уже настолько сильно подточила болезнь, – больше семнадцати? Странный вопрос, но я, думая над ответом, наконец вспомнил: – Около девятнадцати или двадцати? – Ха-ха-ха, – засмеялся счастливо и полусадился, не без моей помощи, на руки он опираться не мог, – неси бумагу и чернила. Мне нужно писать письмо. Вспомнил он что теперь держать ничего в руках более не способен только когда я сел за стол и приготовился записывать. Скукожился весь осознанию и, пожевав губу, откинулся обратно на подушки и, собравшись с мыслями (и зарыв остатки гордости) начал диктовать: – Помнишь ли ты дневник прабабки? – начинал он, минуя приветствие, – Тот где она писала о тех кого звала следом? Помнишь решение ее отца? Семя взошло и дало плоды. Уверяю. Ей около двадцати и она не ушла. Живет на земле и здравствует. Если ты читаешь это письмо, значит я умер до того как смог сказать тебе об этом лично. Мальчишка, что передаст тебе письмо, знает ее имя и укажет на нее. Он и писал, я слишком слаб и не могу удержать даже клятого пера. Бумаге доверять этого я не посмею. – заканчивал диктовать задумчиво подбирая каждое слово, шифруя видимо от случайно заглянувших, а после того как я поднес ему написанное на проверку, велел: – Ставь дату и запечатай. Ты должен будешь лично передать это письмо его величеству после моей смерти, если я не укажу тебе обратного. – А что за девушка? Неужели эта Дейнис? – спрашивал я, заканчивая с оттиском перстня печатки и дул на горячий воск, чтобы тот скорее застыл. – Да, она. На нее и укажешь его величеству. – давал наказ и опять смеялся горько, – а ты вырос. Раньше бы доколёбывал меня: “Сир Деймиор, а что в ней такого? А почему именно она? Ну расскажите что за прабабка и что за семена такие?” – коверкал он голос, делая его наиболее тоненьким, как мог, но все равно выходило грубо и гротескно. Для пущего эффекта он переходил на общий язык, который я пользовал по началу жизни тут, за незнанием валирика. Я действительно был таким, искренне любопытным, пытаясь заслужить признание и доверие. Не для чего-то. Просто так, хотел нравиться людям и нравился. Мне же нравились все и всякий, пока колодец в груди не высох, частично Чёртовому воспитанию, а частично своими же силами, так что хватало меня только на работу: вечные бумаги, проверки, налоги, пошлины и, через силу, на плац. В своих покоях я по обыкновению выпивал кубок сонного вина и отрубался, сам собой, до того как питье подействует, настолько уставал. Вино я пил чтобы ко мне не приходили сновидения: в них жили те эмоции что не находили выхода днем, те душили меня, мерзкие настолько что я был готов не спать ночами напролет, изнуряя работой, чтобы отключаться без ночных видений и вино, которое я начал пить по совету Старого чёрта, стало моим спасением. Похоже он спасался тем же и от того же? – Ха-ха, – смеялся тот, – хорошо я тебя воспитал. Кнутом и пряником, – довольно. – Пряником надо кормить, а не бить! – вспылил я, отчасти набравшись смелости только тем что передо мной уже не тот сильный и широкоплечий муж, отчасти от которого принц сих земель и взял свой рост и удаль, ведь они одной крови, густой, драконьей. Не тот кто бил меня до той поры пока розги, специально замоченные для крепкости, не ломались. Теперь передо мной был немощный старик. Вспылил и сморщился, но не тому чему подумал Старый чёрт, не был на него в обиде, принял как данность. Вспомнил проклятые пряники, за которые голосили бабы, тем только дай повод они и за опавший лист будут выть. И за исчезнувшую девушку. Сир Деймиор тоже, хотя и сказал ему что та исчезла, был уверен что вернётся. Потому ли что знал что от дракона, то что он считает своим никуда не денется? – Ладно-ладно, – смеялся с моей реакции, – думаю ты прав. Отчасти. Ты никогда не думал зачем драконы сеют семя? – вещал он так, будто открывал мне величайшую тайну. Когда-то, давно, я, быть может, загорелся бы этим вопросом, начал сыпать предположениями и догадками, забрасывать умудренного опытом рыцаря вопросами, мечтать получить от него похвалу. Когда-то. Быть может. Но не сейчас. – Потому что, не смотря на всю драконью смесь и гордость, им страшно быть не одними из многих, а единственными. Быть может, хотели возродить Валирию из своего семени, а породили только кучу удобных служек. – отвечал немедля. – Похоже на правду, если бы не знал, то решил что так и есть, – единственное что он мне говорил, перед тем как отослать. Оставил только больше вопросов. И зачем было заводить тему?