Часть 44 Дейнис|Висенис

Дейнис Обвинения были сняты и я, извиняясь, быстрее к коридору а из него в тот где из окна было видно море. Пытались бы удержать, но слишком растерялись что я так легко, стряхнув буквально, скинула кандалы с рук. Не до любезностей было и все равно что увидят мои способности, столькие уже шептались за мои ведьмовские способности, что остановить этого не смогла бы вовек. Да и, если бы я не попала на берег сей же час, то впала бы в кому, точно знала; в глазах уже двоилось, я исчерпала силы до предела и даже больше, такое не могло восстановить время. Выбежавшие следом видели как я прыгала с третьего этажа. Я говорила что вернусь и мне только нужно побыть одной, но не думалось что поверят. Дыханием аур окно за мной захлопывалось и ветер поднимал пыль, скрывшую куда я держу путь. До берега я буквально приползла и невесомыми касаниями мне помогли сделать последние шаги. Подтолкнули, когда думала падать не в море, а на песок. А как я буду дышать? – судорожное, когда легкие набирались водой, а после спокойное, – а зачем мне дышать? Можно ведь погрузиться на глубокое морское дно и лежать там века. Да, так и желала, отплывая подальше от полуметровой глубины дна, выпускала последние пузырьки и, радостная, счастливая опускалась морской звездой, чувствуя как вулканический песок, поднятый движениями, опускается вниз, накрывая мое тело, забивает нос и глаза, заливается внутрь вместе с водой, но чувствуется родным, роднее воздуха, заполняет легкие, даря приятную тяжесть, не позволяет всплывать. Тогда я могла позволить себе и расслабиться. Казалось мне что из глаз текли слезы радости. Не знала сколько я так пролежала и знать не хотела, слишком было спокойно, глядеть сквозь песок и воду на небо. Небо… не желалось думать о нем, зачем-то на сердце было больно от мыслей о синем мареве и я закрыла глаза. Слышала трение песчинки о песчинку, скрип открывшейся ракушки, шепот водорослей, все они складывались в странные, но слова, на языке магии дочерей Нерея: “Это не твой дом, дочь. Дом там где твое сердце. А твое живет на суше и тебя ждёт там же.”. Легким течением меня подталкивало к берегу, но силы были неравны. Отбрасывала такое бессмысленное бормотание, ведь сердце мое было тогда в море, еще немного и билось бы оно только в такт волнам и водным перекатам, а не как сейчас, грубо бу́хая, не гармонируя с окружающим меня, будто я и вправду была чужой, как и вещал глас. Тогда желалось одного: остановись сердце, перестань биться в земном ритме, стучи в ритме моря! Сердце не слушалось, но так хорошо было. Здесь не достали бы ужасными словами и мерзкими слухами что полезут обо мне впредь и дойдут даже до моего принца… Погрузившаяся уже почти полностью в песок, словно зыбучий желал забрать меня без остатка, я поднималась, опираясь на руки. Чувствовала их подозрительно легкими и слабыми, а в груди напротив лежал камень. Не теряя ни секунды рванула к берегу, вырывая увязнувшие ноги с ощутимым усилием и уже на суше глядела с ужасом, как ладони мои, полупрозрачные, растворившиеся наполовину в пену, восстанавливаются сами собой, на глазах делаясь все плотнее и ощутимее, под конец, словно в печатки натягивая на них новую кожу. Нет, кожа была моя, с двумя шрамами ожогов на левой ладони, не желавшими проходить сколько не отдавай их воде, небольшая цена за излечение любимого. Откашливалась взвесь, до того спокойно покоившаяся в моих легких, с огромным трудом, царапаньем горла и рвотой той же взвесью, слегка розоватой от внутренних царапин. Чувствовала каждую песчинку, каждый осколок ракушки или рыбьей кости доселе покоящихся в лёгких или желудке. Выплюнула я даже пару камешков с пол фаланги мизинца. В воду, что стекала с моих волос, с платья, что выливалась из меня, капали и слезы, становясь в не уходящей каким-то образом в песок луже, жемчужинами неправильной формы, каждая разного размера и с неоднородным цветом. Потому что падали не в само море или же потому что я не была нереидой сколько заклятий не произнеси и магии не сотвори? Не было времени думать, организм, вновь попавший на сушу вынуждал меня дышать, требовал воздуха, а не грязи в альвеолах и стремился вытолкнуть все инородное. Стоило пытке закончиться, я, укрытая тенью специально для того приведенного аурами облачка, могла отдышаться с огромными хрипами: вышло не всё и собиралось напоминать о себе еще долгое и долгое время. Рассмеялась радостно тому что все закончилось настолько малой кровью. Я забылась и едва не заплатила за это дорогую цену, еще малость, единая кроха и я бы растворилась, отдавшись океану, не смотря что отец Нерей пытался меня спасти, хоть и выбрала я сушу, а от меня он не отрекался. Собирала слезы: напоминание мне о том что море нельзя пускать слишком глубоко в сердце, ведь я выбрала сушу и сушей теперь должна была жить. Благодарила отца Нерея за предостережение и выпивала воды из обманно благостного моря. Когда я над ним склонялось, то волнами оно выносило мои слезы радости, что я проливала на его дне, идеальный перламутр всех цветов радуги, от черного и до иссиня-белого, с едва заметным, но слепящим в уходящем солнце отстветом. Идеально круглые и каплевидные, гораздо красивее слез матери и в тысячи красивее кривых огрызков перламутра вышедших из моих глаз на поверхности. Их было столько что я боялась считать и думать сколько же времени провела на дне, настолько их было много. Те слезы пролила не отринувшая природу, а готовая ее принять, потому идеальные, такие манящие я собиралась оставить. Делала шаг прочь, а прилив подносил их на тот же шаг ко мне. Море считало меня сорокой, не способной пройти мимо блестяшки? Что ж. Всегда можно будет выбросить их позже. А слезы, что я излила на суше мне нравились больше, тем что были уникальны, каждая из них со своими особенностями, а не безликий идеал. Хотелось нанизать их на нитку и носить на шее. Да, так бы я и поступила. Плелась обратно к замку, не оглядываясь. Море не стало от той эйфории, что я ощутила на его дне, более желанным, лишь более опасным, ведь дарило лживые эмоции и глушило своим покоем мои внутренние порывы. Я не собиралась бросать пользоваться его дарами, но теперь я была бы с ним осторожнее. Без соленого я бы умерла, но и оно едва не оставило меня без тела, превращая в одну из бесплотных нимф. А может, растворяя без остатка, все же те полукровки ставшие шепотками и отголосками рядом со мной, одной единственной полукровкой на всем свете, изначально жили в Валирии, земле полной магии и могли творить такое, что теперешние нереиды локти кусают. А я жила на последнем клочке хоть какой магии и не думалось что сил хватило бы остаться хоть отголоском. Да и кто бы меня слушал? Думала что после такого нереиды будут накладывать двойные, если не тройные заклятия, чтобы не повторить ошибки, как со мной. Но, не думала, все же, что то была ошибка Орифии. Быть может мне просто суждено было на роду жить человеком. Хмыкала, поспешая: возможно по мне уже справляли панихиду и надо было ее прервать. Такой мелочью меня не убить. *** Висенис – Здравствуй, сын мой. – слышал я глас, как колокольный звон, отовсюду и неоткуда. Ко мне шел седой мужчина в серой робе, потрёпанной от времени. Ничуть не примечательный и ни капли не походящий на обитый золотом и овешаный шелками и парчой идол в замковой септе, но я знал что то идет ко мне Отец. Пытался думать что мне с тем делать, как лучше встать, что сказать? Придумал, открыл рот и молчал, не смел издать и звука, только падал на колени в благоговении. Пусть мужчина и был ниже меня, но себя я чувствовал настолько низким, словно был тем самым крошечным мальчиком, которого мать когда-то повела в септу. – Я умер? Почему же тогда я здесь, почему не в Пекле? – наконец смог я выдавить и следовал за Отцом, когда тот подавал мне руку, чтобы скованные катарсисом колени так сильно не дрожали, приглашал меня пойти с ним по дороге. – Неужели ты считаешь что заслуживаешь вечных мук? – удивлялся без показности, без усмешки, искренне считая что мне там не место? Не понимал, лишь качал головой в непонятно согласии или же отрицании. Знал только что сонное вино я выпил на ночь, значит все происходящее было не сновидением, а видением. Неужели я заслуживал внимания самого бога Отца изо всех смертных? – Все вы мои дети и все вы достойны в равной мере. – отвечал на неозвученное и добавлял ответ на то что я не смел и думать, – к тебе я спустился, потому что ты того желал, страстно и искренне, как не многие желали. Наша прогулка завела нас в зал суда над Дейнис, я видел себя со стороны, серого, раньше времени постаревшего, не телом или лицом, взглядом. Тот человек был жалок и мерзок. Безразлично глядел как невиновную обвиняют во всех смертных грехах, от блуда до намерений отравить собственного господина. И не вмешался. Не подумал ведь даже! – осознал слишком поздно, слишком привык молчать и терпеть и стоял громом пораженный глядел на того человека. То что не трогало меня днём – ночью душило в семь раз сильнее. Хватался за сердце, но сколько не впивался пальцами в грудную клеть, не мог разжать на нем чьей-то эфемерной хватки, быть может той магии которой я добровольно отдавал эмоции и сейчас она была недовольна тем что их не получала. – Я… поступил ужасно, Отец, – признался и видел до боли знакомый мне взгляд. Всепрощающий и всепонимающий. А не пряталась ли за ним ненависть, как у уже не девицы? А пряталась ли вообще у нее или у Него? Не понимал потому спрашивал. – Это уж решать тебе, – проводил меня дальше по залам, к кабинету Старого чёрта, который ныне занимал я. – если ты захочешь считать, то для тебя оно так и будет. “Я рыцарь, я должен защищать слабых, а не перебирать бумажки!” – кричал мальчишка совсем в лицо почти-старику с крашеными в черный то ли серебрянными, то ли уже седыми волосами. В глазах мужчины мальчишка видел ненависть, но я, спустя года, видел лишь усталость: рыцарю навесили бесполезный придаток в ученики и он старался как мог. Откровенно говоря, паршиво старался и получалось еще хуже. Воспитывал как его воспитывал родной отец и считал что так и надобно, чтобы панически боялся кары за любую ошибку больше смерти и не смел даже думать сделать что-то неидеально. Вылепил идеальную функцию, собственное подобие, как вылепили его, увидев что байстючишка сообразительный, поставили его служить не конюхом или псарём, а самим кастеляном замка. Глина досталась сиру Деймиору суховатая: не пажонок, а уже рыцарьчишка, так что он выбивал ее и смачивал чем было, за неимением воды кровью. – Я… не совсем понял, – благодарил все таки и поднимал голову, Отца нигде не было, только пустой кабинет. Оглянулся единожды и дважды. Просыпался и поднимался из мокрой постели. Кубок был полон, от усталости и привычки мне причудилось что я его выпил. И все таки, сон или видение? *** После плаца в тот день ноги сами собой потащили меня к септарию. Бог Отец снял с меня темную ворожбу, которой я сам себя травил, уничтожил и сам источник скверны, оставив в сундуке на месте книги лишь пустоту, чтобы я не смог наложить ту на себя вновь. Я был благодарен Ему за заботу, но… но чувствовать вновь было тяжелее чем я помнил. Да, я знал что то – черная магия, о чем еще может быть книга на валирике? Делал я это целенаправленно, по другому не смогши. По пустым коридорам даже ночные слуги не сновали, того же я надеялся увидеть и в доме Божьем, но стоило мне пройти два ряда скамеек мне на встречу вышел септон Свейн. Очередной юродивый, даже по меркам септонов! Будучи духовником леди Марлы Ланнистер он был сбоку припеку, поначалу, но быстро спелся с родными Драконьему острову септонами и стал им как бы не своим. – Здравствуй, брат Висенис, – был он добро-улыбчив, расставлял руки, закованные в робу с длинноватыми рукавами, словно готовый обнять меня, – ты хотел исповедаться или помолиться в одиночестве? “В одиночестве”. Но вместо того озвучивал первый вариант и шел за мужчиной, может моего возраста или даже младше к ближайшей скамейке. “Что тебя гложет?” – не спросил он, лишь сидел рядом со мной и ждал начну ли я говорить, а если нет, то он готов был ждать сколько угодно. – Я отдал свои чувства черной магии, чтобы сердце не болело, но во сне мне явился Бог Отец, – глядел вперед и на месте идола стоял знакомый мне, – черная ворожба с меня спала, а книга, которой я ворожил исчезла. – вываливал на духу, почему-то весело было ожидать что скажет тот о ком злые языки говорят “Семеро вместо мозгов”. Начнет кричать о ереси? Чтобы покаялся? О костре? Плахе? Ну хоть плюнет мне в рожу? – А как выглядела та книга? – заставил он меня растеряться и захлопнуть рот, полный резких ответов его морализаторству, – та самая книга которую ты часто читал и брал в руки, – спросил он еще раз и я снова не мог ответить. Не помнил. Ни цвета, ни толщины. Только ее ветхость и вязь валирика… – Когда я ее нашел, то еще не умел читать на валирийском, – признавался и глядел шокировано септону в глаза, серые и спокойные, – откуда вы знали? – Я предположил, брат Висенис, веруя в твое доброе сердце. И то что книга исчезла сама собой. – добавил с улыбкой. – Выходит, – осознавал и сжимал кулаки, тут же их разжимая, – что я сам это придумал: книгу и магию. Но, придумал ли я Отца и то что после его благословения мои думы спали? Септон Свейн, вы, все же, верите в черную магию, в то что бывают ведьмы и колдуны? – На первый твой вопрос: я верю что Боги могут снисходить до простых смертных, но не берусь судить было ли реально именно твоё видение, тут ты должен решить сам. Нужно лишь слушать сердцем, не противоречат ли слова видения твоей совести. А на второй… – он поднял рукава своей робы и я видел шрамы какой-то, определённо, болезни, выевшей плоть в некоторых местах, что до кости оставалась одна кожа. – Мой наставник учил меня, выбивал железную дурь из тела, как любил говорить, памятуя на мою мать, железянку. Учил он меня как обычно, но может розги были не те или в раны что-то попало. Ничего не помогало, я долго молился, уже начал смиряться, что Богам я нужен безруким или может я просто свое отжил. Но, вот мои руки в порядке не смотря на внешний вид. Говорил он спокойно, с легкой улыбкой, не держал зла на избивавшего его? Странный, я не понимал как можно прощать мучителей. – Это было чудо? – спрашивал я и был уверен что такое мог исцелить только чудо-мейстер или просто чудо и то что септон вообще мог управлять своими руками, бывшими в таком состоянии, наводило на мысль о втором. Мейстер, уверен, предпочёл бы отсечь руки выше нагноения. – Совсем не подумаешь что все таки колдовство? – улыбался мягко и я наконец понял то что пытался донести мне Отец. Картина в глазах смотрящего, а я предпочел смотреть на мир через бычий пузырь. Мелодия в ушах слышащего, но я слушал через набитые хло́пком уши. Все нужно было исправить и я знал как. *** Я закончил со всеми своими делами, разложил бумаги, сделал все проверки, заказал продуктов на кухни и мог выдохнуть. Был поздний вечер и как раз время идти на плац, но первый раз за годы и годы я собирался не идти, а заняться другой тренировкой. Проверил последний раз список того что нужно сделать в ближайший месяц и положил его на видное место, чтобы тот кто придет на мое место знал с чего лучше начать и не запутался к чёртовой матери. Снял печатку и положил сверху. Больше она мне не понадобилась бы. Я не помнил с каких пор в моем сундуке лежала веревка, не знал и откуда умел вязать удавку, но принялся за дело без спешки. Став на табурет, я закрепил ее под потолком и слез, чтобы отойти и проверить. Высоковато вышло, шея не сломается при падении, долго буду болтаться, пришлось вставать вновь и перевязывать выше. Проверил еще раз, чтобы не вышло слишком низко, отпустил удавку и стал рядом с болтающейся на пол и потянул слегка. Где-то пара ладоней до земли останется. Это было важно: иначе падая я просто приземлился бы на ноги. Все было идеально и я поднимался третий раз, сделал на потолочной балке еще два узла, чтобы от натяжения ничего не развязалось. Собирался засовывать шею, чтобы затянуть… – Добрый вечер, сир Висенис. – прерывал меня с кашлем, но знакомый, голос, мешая и отодвигая то что вскорости должно было свершиться, – Прошу простить за то что я вас отвлекаю. – глядел на дверь: заперта настолько же насколько я ее оставлял, то есть полностью. – Здравствуй, Дейнис, ты пришла мстить? Спускался с табурета и вздыхал. Ее не было пять дней, почему не могла она задержаться еще на некоторое время? Я бы сделал всю грязную работу за нее. Глядел на будто ставшую еще краше, все синяки сошли, кровь с платья, все еще рваного, исчезла, а кожа блестела, мне казалось, мокрой солью в свете свечей. – Зачем мне мстить непричастному, – улыбалась так милосердно, той самой улыбкой что дарила виновному во всех ее бедах, – я лишь хотела вас просить увеличить мой штат, включить в него Ларру, мою кузину. Забавно думать но до всего этого недоразумения я шла к вам скорее за этим, чем за чем-то другим, – шутила, а я не понимал как?! Как черт бы ее побрал, она умудрялась сохранять позитивный настрой? Как не мечтала о смерти после сотворенного с нею? Почему смотрела на меня не чувствуя и капли омерзения, хотя должна была считать, что я с ними заодно! – Почему не злишься? Почему не насмехаешься? – я не мог сдержаться и кричал на нее, такую спокойную, глядящую на меня, словно я – дурачок. Дожидалась пока я закончу. Слушала, не перебивая, когда я костерил ее за то что нужно было просто покориться, согласиться, даже внутренне тому противясь! Все равно принц вернулся бы неизвестно когда и когда бы это свершилось можно было донести на слишком много взявших на себя. Просто сдаться и избежать всей дряни, что ей пришлось пережить. Припомнил и то что она позволила солдатне себя использовать, хоть была ведьмой и могла этого легко избежать. Слушала, ни кивнула, ни качнула головой в отрицание, раздраконила меня еще сильнее, будто давала выговориться и от того была ненавистна еще больше, распаляла пламя моего гнева и я, пусть отчасти, пусть самовнушением, испытал то странное чувство о котором часто болтал Старый чёрт, о драконьем нутре и камне с горы, что уж если покатился то не остановить ничем. Не был драконом, лишь имя мое насмешка, но отчасти понимал. Говорила, когда я совсем выдохся: – Тогда, раньше, я вами восхищалась, вашими честью и справедливостью, тем как вы защищали слабых. И восхищаюсь до сих пор, – била по больному, не умаляя мои прошлых “подвигов”, ни делая их менее значимыми, хоть я и испортился в настоящем. – Люди меняются. – хотел бросить коротко и хлёстко, но вышло сипло. В шоке я застыл глядел наверх: невидимые руки развязывали узлы, вот остался последний и удавка упала с тихим шорохом на несвершившуюся деревянную подпорку для ног, а потом соскользнула на пол. – Люди выбирают меняться, – парировала, дожидаясь для начало того когда я мог взять себя в руки и осознавать происходящее. – я могла выбрать промолчать, но выбрала стоять на своем. И сейчас я тоже выбрала остановить вас. Почему бы и вам не попробовать выбрать жизнь и, раз уж вы считаете что за вами числятся грехи, не попытаться хотя бы исправить свои ошибки здесь, на земле? А на тот свет можно и завтра, – может намекала, может говорила прямо, но я наконец все понял. Смеялся, искренне, впервые за годы и годы. Хоть и притворялась ведьмой, а так и оставалась слишком доброй, для этого мира, девчонкой в смешной косынке. Подавала мне платок, а я не думал зачем: натруженные за день глаза даже не чувствовали что из них текут слезы, непонятно чем вызванные. – С утра я подпишу нужные бумаги и отдам распоряжения, – обещал и шёл на плац, похоже эта привычка была против нарушения сложившегося режима, не желала терять даже дня ей посвященного. А повеситься можно и потом.