Где-то в городе, на окраине

Фелек бежал через два месяца. Поначалу он думал, что слухи про извращения, которым пан Богдан подвергает свою мужскую прислугу – только слухи; однако вскоре и его начали соблазнять. Сперва пан просто приходил в конюшню и между делом спрашивал, как Фелек справляется, гладя его по голове. Затем ласки усилились – гладили уже и по спине. Фелек вздрагивал. Он уже был практически юношей, ему исполнилось под Рождество пятнадцать лет; была бы на месте пана Богдана хорошенькая женщина, эти ласки тронули бы хлопца, а так внушали неясный ужас и отвращение. В один отнюдь не прекрасный вечер пан потребовал его к себе и заговорил, гуляя по комнате: – Знаешь, дорогой Фелек, ведь твоя сестра попала в беду… Я рассчитал её. У меня ведь иногда бывают гости… Господа Майхровские, Шацковские, Доленги. Что они подумают? Что я сожительствую с нею? Это позор…                «Никто так не подумает, – мрачно подумал юноша, и длинные пальцы непроизвольно сжались в кукиш. – Вся округа знает, что ты содомит…» – Однако ваша семья, кажется, в бедственном положении? – пан подошёл к окну. Ночная темень подчеркнула морщины на лице. – Видит Бог, мне жаль вас… Как же Ванда прокормит ребёнка?                «Скорее всего, никак.» – Послушай, Фелициан… Ты, право, славный юноша. – Дыхание пана коснулось уха Фелека. – Окажи мне, мальчик, небольшую услугу, и я дам вам ещё мешочек муки… пухлый такой мешочек. Что скажешь?                Фелек инстинктивно дёрнулся: – Какую услугу? – Небольшую… – старый развратник осторожно коснулся бёдер Фелека. – От тебя много не потребуется…                Хлопец перепугался. Чего хочет этот сумасшедший? Он стоит уже вплотную, пытается загнать в угол… – Сними штаны, – вкрадчиво, но строго потребовал пан Богдан. – Зачем это ещё?! – Фелека охватил ужас. – Это услуга… Ну же…                В парня будто вселился бес. Не давая себя поймать, он извернулся, толкнул пана, распахнул окно и вывалился во двор. Кубарем докатившись до ограды, ящеркой влез на неё, больно шлёпнулся вниз в холодный кусачий снег пополам с грязью и побежал, как был – без тулупа – куда глаза глядят. Зима недружелюбно холодила тело, ноги в керпцах совсем озябли, но всё-таки несли хозяина прочь. Благо, погони не было. Возможно, старый маньяк испугался, что Фелек поднимет крик, устроит скандал? Но домой всё равно нельзя: искать будут там.                «В Кармановицы, – вдруг пришло ему в голову. – Кто может защитить от пана? Только полиция или другой пан…» И парнишка устремился туда. Путь был близкий, однако мало дойти до деревни – требовалось ещё попасть в панскую усадьбу, но как это сделать глубокой ночью? Ушибленный при падении из окна бок сильно разнылся, ноги коченели. Добравшись до ворот, Фелек вдруг понял, как он устал. Стоп, а если закопаться в снег?.. – Гав! Гав! Гав! – раздалось из-за ворот. Хлопец отпрянул. – Не шуми, – строго сказал кто-то старческим голосом. – Кого чёрт принёс посередь ночи? – Меня, – жалобно прохрипел Фелек. Ворота открылись, и парнишка буквально рухнул под ноги высокому бородатому сторожу и пушистому псу. Пёс завертелся, обнюхал пришельца и проворчал: – Р-р… – Мало нам своих нищих, так ещё и тебя чёрт принёс, – пропыхтел сторож, пытаясь поднять Фелека. – Как тебя звать?                Но сознание уж покидало замёрзшее тело. – Ну и напугал ты нас, парень! – сказал ему через три дня пан Витольд, зайдя поглядеть, как чувствует себя больной. – Два дня в лихорадке метался, молол такое… Теперь-то как? Надеюсь, получше? – Получше, – простонал Фелек, пытаясь подняться с подушки. – Спасибо большое. – Лежи-лежи, – добрый шляхтич легонько толкнул его обратно под одеяло. – Сядешь, как придёт время пить бульон. – Меня, наверное, ищут, – мысль о матери и сёстрах вдруг пронзила сердце больного. – Я… – Лежи, беглец! – велел пан Витольд. Пани – пухленькая рыхлая женщина с заметным животом – выскочила вдруг из комнаты, вытирая слёзы платком. – Тебе, во-первых, надо отлежаться. Во-вторых, учитывая то, что ты наболтал…                Фелеку стало тошно. Пан Витольд сел на кровать. – Тебе лучше будет уехать, – серьёзно сказал он, укрывая больного. – Богдан боится сплетен, думает, у людей ни глаз, ни ушей нет… Послушай, хлопчик, есть у тебя, скажем, дальняя родня или кумовья? В Люблине, например? – Нет, пане… Откуда? – Так я и думал. – Шляхтич наморщил лоб, его кончик носа приподнялся, усиливая внешнее сходство со свиным племенем. – Тогда… Пойдёшь работать, скажем, в лавку? Рассыльным? Мой товарищ по гимназии открыл в Люблине то ли магазин, то ли пекарню – я, правда, очень давно с ним не сообщался, но…                Фелек благодарно кивал. Он был абсолютно беспомощен и физически, и морально; человек в таком положении вынужден принимать помощь, исходи она от друга или врага, своих или чужих. Ехать в большой город было страшно; ещё страшнее была возможная месть содомита. Но мальчику не давала покоя одна мысль: – Простите, вельможный пане… Но как же моя мать и сёстры? Что с ними будет? – Хороший вопрос, – пробормотал пан Витольд, нервно переставляя склянки на ночном столике. – Я бы с радостью взял их, да не могу себе позволить… Но, по крайней мере, я мог бы поискать для них места у моих мужиков. Как фамилия твоей матери, хлопчик? – Петшакова… – Хм. – Шляхтич резко посуровел. – А не твоя ли сестрёнка, пардон, гуляла с пятью парнями сразу?                Фелек позавидовал барышням, умеющим по своей прихоти падать в обморок. Стыд обжёг его, как обжигал снег. – Я, конечно, филантроп, но не до такой же степени… Впрочем… Есть у меня идейка. У моей дражайшей половины кузина живёт далеко и нуждается в горничной… Если твоя сестра не лентяйка и не воровка – мы замолвим словечко. Но прежде пусть исправится, ступит на путь истинный. – Если не исправится, я её придушу, – пропыхтел Фелек из-под одеяла. Он действительно готов был избить Ванду до полусмерти. – Грешно так говорить, юноша. Ну, я пошёл – напишу письмо вашему солтысу, чтобы не чинил нам хлопот. – Пан Витольд встал, направился к двери, обратился к заглянувшей супруге: – Ма бель, подай мне бумагу и чернила… Надо помочь бедному мальчику.                В душе Фелека выросло тёплое чувство, лианой опутавшее дом этих людей. – Я этого не забуду, – сказал он, резко сев в постели. Хозяин оглянулся. – Я вам помогу… когда понадобится. – Ах, бедное дитя, чем ты можешь нам помочь! – всплеснула руками пани. Пан же погрозил больному пальцем: – Тебе что велели? Лежи и не выступай!                Однако в глазах шляхтича мелькнуло что-то вроде улыбки.                Хозяин лавки, пан Щепаньский, долго вертел в руках бумаги, поданные паном Витольдом. Фелеку было не по себе: их приняли недружелюбно, заставили долго ждать, и надежд на то, что всё устроится, было мало. Высокие дома, заглядывая в витрины, давили его. Даже добрый шляхтич был, кажется, сражён масштабами города и выглядел жалко: – Стефек, ну что тебе стоит… Подержи его годик-другой. Тем более, ты расширяешь торговлю… – Расширяю, и что? Мне нужны толковые приказчики, а не деревенские дурачки. – Может, из него и приказчик выйдет… – Так то когда будет! Ничего-то шляхта не смыслит в коммерции. Ладно, не сердись… Я подумаю. Эй! Иди сюда.                На ватных ногах Фелек подбрёл к коммерсанту. – Ну-ка, сколько будет пятью восемь да ещё семь раз? – спросил его Щепаньский. Язык у парнишки прилип к гортани. Челюсть скривилась. – Двести восемьдесят, – сосчитал пан Витольд. – Ну, Стефек, он гимназий не заканчивал… – Это не мои проблемы, – отрезал торговец. – Витек, ты не изменился. То щенят брошенных пристраивал, то теперь… – Зато ты страшно изменился, – вздохнул шляхтич. – Ладно… По крайней мере, он мог бы убирать лавку, бегать по поручениям… – Для этого и в Люблине мальчишек хватает. Не хочешь зайти на чай?          Пан Витольд колебался. – Твоему протеже, извини, придётся потерпеть. Моя пани не обрадуется голодранцу в кухне. – Тогда мы пойдём, – решительно заявил шляхтич, беря Фелека за рукав. – Прости, что побеспокоили… такого важного дельца. – До свиданья, – холодно отчеканил Щепаньский.                  На крыльце они столкнулись со старым евреем в новом коричневом пальто. – Господа, господа, – еврей поманил их за собою. – Таки я слышал, что пан… простите уж старику эту дерзость… хочет подыскать местечко для мальчика? – Да, пан хочет, – полушутя ответил шляхтич. Фелек растерянно хлопал глазами. Еврей обратился к ним с жестом фокусника, достающего кролика из шляпы: – У меня для вас есть предложение, единственное в своём роде… Не угодно ли пройти в мою скромную обитель?                  Заинтригованные, Фелек и его меценат последовали за стариком в «скромную обитель». Это оказалась грязная лавочка на Широкой улице, недалеко от иудейского кладбища. Какой-то рабочий ругался с еврейкой, стоящей у прилавка: – Дерьмом торгуешь, Сарка… Сбрось цену! – Свежайшие яблочки! – возражала та. – Ну пятнышко, ну другое – таки что вы хотели? Сейчас ведь не лето!                  Рабочий выматерился и ушёл. Старик широким жестом показал пану Витольду на лавку: – Вот! – Мда… – пан Витольд несколько растерялся. – Не Бог весть что… – Условия хорошие, – зачастил хозяин лавки. – Стол, квартира, перспективы! Не смейтесь, ясновельможный пане, шабесгой… в смысле, субботний продавец – хорошее место! Сарочка, ну скажи… – Да-да, – кивнула еврейка, протирая драной тряпкой прилавок. – И солидное жалованье. – Какое? – поинтересовался шляхтич. – Тридцать злотых в месяц! – воскликнул еврей. У Фелека невольно вырвалось: – Ничего себе! – Мда… – повторил пан Витольд, почёсывая ус. – Если б не обстоятельства… – Стол, квартира, – повторил хозяин лавки. – Мальчик будет вместе с нами питаться, да, Сарочка? И место хорошее. Полиция сюда не ходит. Воры тоже. Договорились? – Договорились, – сдался шляхтич. – Кажется, Фелек не против… Да, Фелек?                  В припадке благодарности юноша бросился было поцеловать ручку меценату, но тот живо спрятал её в карман. Тогда Фелек, сделав довольно нелепый реверанс, пробормотал: – Спасибо… никогда не забуду и помогу вам, как обещал. – Пути Господни неисповедимы, – вздохнул пан Витольд. – Служи хорошо, слушайся пана… как вас? – Лейба Варшавер, пане… – Еврей хитро подмигнул Фелеку. – Всё у нас будет в ажуре! Таки гарантирую.                  Но шляхтич, прощаясь, очень уж недоверчиво пожал плечами. Фелек, осознав, что остаётся один в чужом, незнакомом и огромном Люблине, чуть не разрыдался. Он ведь и не попрощался с матерью – когда пан Витольд остановил машину у их избёнки, её не было дома. Ой, как страшно вдали от дома, от семьи, от крёстного и отцовской могилы! Ладно, нельзя унывать. Надо работать – и Фелек вернётся в деревню с деньгами, как Ксаверий Яновский и другие, более удачливые мужики. За дело! ***                  Счастлив человек, нашедший своё место в жизни! Он доволен собою, качеством своего труда, его любит начальство, уважают товарищи и окружение. Таланты его используются в работе, придавая ей изюминку; недостатки же не мешают, а скромно проявляются где-нибудь дома или в пивной. Такой человек часто зажиточен – усердие и таланты приносят плоды. Но, даже если это не так, работник ценен, за него в некотором смысле держатся, и хозяин в случае утраты с сожалением думает: где, мол, возьму другого такого? Работать сможет, кажется, любой, однако заменить – не всякий.                  Очень скоро Фелек понял, что он к подобному сорту людей не относится – по крайней мере, в торговле. Обязанности разнорабочего ещё удавались ему, но в субботу, когда приходилось подменять хозяйку за прилавком, дело шло кувырком. Ни торговаться с рабочими, ни вести подсчёты парень как следует не умел; необходимость стоять за кассой тяготила его, он с тоской вспоминал поля родной деревни, пахоту и даже огород Тышкевича. Лавка Варшавера была на первом этаже старого дома, унаследованного хозяином от деда. Комнатки отличались теснотой и духотой, постоянно витавший запах гнили преследовал Фелека, и он был от души рад, когда уличные мальчишки выбили стекло из витрины и целую неделю в лавку шёл свежий воздух. Гулять ему было некогда – даже в воскресенье Варшаверы находили тысячу дел. Вдобавок у Фелека не было и денег. Хотя Лейба и обязался платить ему тридцать злотых в месяц, штрафов набегало столько, что парень едва получал на руки три-четыре злотых, которые посылал матери. Правда, и питался он вместе с детьми хозяев, выполняя при младших роль няньки, а квартирой ему служила задняя комнатка-склад, куда щедрый хозяин притащил постель и кособокий стул.                  Вообще Лейба и Сара если и походили на стереотипных жадных евреев, то лишь по причине нужды, точнее, патологической невозможности разбогатеть. Лавка на окраине Люблина не могла приносить миллионный доход, и им приходилось ужиматься, вертеться и изворачиваться, чтобы содержать и учить восьмерых детей. Старший, Мендель, усиленно готовился в Ягеллонский университет, желая стать доктором – это была голубая мечта пани Сары. Самая младшая, Гитл, только училась ходить, и порой приходилось строго следить за нею, поскольку девчонка страстно желала убиться, слетев с лестницы. В комнатах, на втором этаже, часто было шумно и весело; Фелека, однако, в это веселье не тянуло, он относился к семье хозяина ровно. Его больше занимали соседи хозяев – несколько евреев, порой бывавших у Варшаверов.                  Старый сапожник Шнейдер, как думал Фелек, был задушевным другом хозяина; ему Лейба поверял свои тайны и за его старшенькую, Бейлу, сватал сына. Это был высокий седой человек, вечно одетый, в отличие от щеголеватого друга, в тряпьё времён Первой мировой; зато его любимец, маленький Ицик, имел больше игрушек, чем все дети хозяина вместе взятые. Другой ближайший сосед, часовщик Гуревич, был молодым и симпатичным, с большими печальными глазами. Он женился совсем недавно, и Фелек втайне заглядывался на хорошенькую пухленькую Гуревичову, когда она приходила пошептаться с хозяйкой. Вся эта компания занимала Фелека по той причине, что он никогда близко не сталкивался с евреями, и возбуждала любопытство. К тому же Шнейдер, когда водка развязывала ему язык, всегда угощал приятелей сплетнями рабочих и мещан, которым чинил ботинки. – У старого Леха украли гусей, – сообщал сапожник. – Всех! – Не может быть! – ахала молоденькая Гуревичова. – Шафраньская продала дом на Флорианской. Её Мирек будет-таки богатым паном, если выучится. – А кому, кому продала? – Какому-то дворянчику… – Выпейте ещё, пан Шнейдер! – Ух… Гителе, негодяйка, пусти мой пейс!                  Но как-то раз в августе к Варшаверам заглянул необычный посетитель. Фелек не сразу узнал этого стройного юношу с пытливыми светлыми глазами. – Что вам угодно? – спросила пани Сара, удивлённо разглядывая чистый, новый костюм гостя. – Это у вас служит Фелициан Петшак? – вежливо уточнил тот. – Пан Генрик! Панич! – ахнул Фелек, выронив метлу. Он страшно рад был видеть знакомое лицо в городской лавке. – Радость-то какая! – Потише, потише, – усмехнулся Генрик. – Так, и рук не целовать. Что я тебе, барышня? – Вы лучше, – Фелек готов был плясать, – вы… – Ещё раз скажешь мне «вы» – я тебя укушу. – Молодой человек подмигнул хозяйке и заявил: – Я похищаю этого парня до вечера. – Как – до вечера? – возмутилась хозяйка. – Да… – Вы много не потеряете. – Гость с неудовольствием оглядел Фелека. – Да ты поизносился, вылитый нищий… Что ж, твоя добрая мама передала тебе не только письмо, но и рубашку, а я ещё прибавил брюки. Мне они малы. – Сегодня нельзя, – вмешалась хозяйка. – Сегодня ведь не воскресенье! – Да что вы? – Генрик положил на прилавок пятизлотовую бумажку и велел: – Триста грамм леденцов. Сдачи не надо. – Ну хорошо, пусть себе идёт… – Так-то лучше. Пойдём, нарядим тебя.                  В новой рубахе и лишь слегка изношенных штанах Генрика Фелек чувствовал себя франтом. Однако сын учителя не давал ему ни минуты покоя. Закончив переодевание, он достал из кармана бумаги и сказал деловым тоном: – Тебе письмо. – От матери? – Нет, от Янека. Твоя мать не умеет писать письма – вот Янек и написал за неё.                  Фелек схватился за письмо:                  «Дорогой Фелек! Сперва я напишу то, что велела передать твоя матушка, а потом прибавлю от себя. Ян Яновский, хозяйский сын из деревни Клементовицы.                  Фелек, сыночек мой любимый! Здоров ли ты? Я здорова, и Ванда здорова, и Каролинка тоже. Ванда ушла в Пулавы работать горничной. Пани Майхровская, благослови её Господь, пристроила Ванду. Каролинку никто не берёт, мол, смотреть на её прыщи противно. Это ничего, пусть в деревне подённичает. Я за ней буду следить чтобы не довели до греха. Ванду вон чуть не забрали в полицию когда она заспала дочку. (Маленькая клякса.) ты там в городе? Не обижает ли тебя кто? Родной мой сыночек! Сил нет как хочу тебя повидать. Любящая мать твоя Юзефа Петшакова, вдова.                  Добавлю ещё P. S., как учитель учил. В деревне всё благополучно только у Левандовской сдохла тёлка. Крёстный отец твой и крёстная мать шлют тебе своё благословенье. Отец велел передать чтобы ты возвращался. Пан про тебя забыл. Это правда, что жид не пускает тебя в костёл? В городе одна суета и грех. Так мама говорит. И она говорит, что покойный твой батюшка тоже так говорил. У нас все здоровы. Благослови тебя Господь!

10.VIII.1935

Ян Яновский, хозяйский сын из деревни Клементовицы.»

                                  Почти час потребовался адресату, чтобы разобрать это нехитрое послание. Генрик не вмешивался. Фелек пыхтел, водя пальцем по строчкам, вздыхал, качал головой; по временам ему казалось, что он хочет плакать, прыгать до потолка или душить в объятиях Генрика. К письму прилагалась также печатная бумага. – Это потом. – Генрик выхватил её. – После почитаешь, только спрячь хорошенько. – А что это? – Листовка.                  Фелек пожал плечами и спрятал бумагу и письмо в груду хлама, который никто никогда не трогал. Генрик тревожно проследил за ним. – Пойдём, подышим свежим воздухом. – Пойдёмте…                  Они вышли из лавки, сунув хозяйке ещё монетку. Фелек сосал конфеты. Неужели Генрик приехал сюда ради него? Но на это предположение молодой человек лишь рассмеялся: – Дорогой мой, ты полагаешь, у меня нет дел в Люблине? Я… был у одного знакомого, а затем пришёл к тебе. – М-м, – удивился Фелек с набитым ртом. – Тебя обижают наниматели? Только честно. – Э-э… Да нет, не очень. Пан Лейба говорит, что я дурак и что поляки – плохие торговцы. Но не дерётся. Просто потом начинает: штраф, штраф, штраф… – Вот гнида, – вырвалось у Генрика. – Да нет, это ничего. Но я хочу мать повидать, а они не пускают. Мол, научись работать, а потом видно будет. – Помолчав, Фелек добавил: – И кормят хорошо. Только надо вытирать Гиршу сопли.                  Его собеседник хмыкнул. Они кружили по рабочим кварталам. Стояла жара, на улицах несло канавой. Генрик отчего-то приглядывался к домам, бросал тревожные взгляды на проходящих мастеровых и стариков. – Расскажите… расскажи мне, что делается в Клементовицах, – попросил Фелек. – А! Я тебе сейчас всё расскажу. – Генрик нервно затеребил носовой платок, которым перед тем утёр лоб. – Так, ну смотри…                  На Фелека обрушился водопад новостей. В панской конюшне теперь трудится Ярек Марциняк; его дед совсем плох, а папаша повесился в тюрьме. Ванда родила девочку, назвали Фелькой; через несколько времени задавила её ночью и как-то совсем не расстроилась. Добрая пани из Кармановиц пристроила её… ну, Янек об этом уже писал. – А ещё – тьфу, совсем забыл! – пан Витольд беспокоится о тебе. Он наказал мне явиться завтра к нему и рассказать про тебя в подробностях. Сам он страшно занят – ездит в поля один и с Ремеком. Ну и имена у них! – Платок в беспокойных руках Генрика обзавёлся уже двумя дырочками. – Говорит, если евреи тебя обижают, вернись… – Неудобно как–то… Люди вон десятки лет служат.  – И возвращаться тебе сильно некуда, бедолага… Ну что ж, почитаешь потом в листовке, как бороться с нанимателями.                  Фелек удивился: – А надо? – Надо, конечно. Если не отстаивать свои права, так и будешь получать три злотых в месяц. – Но они меня кормят, и комната… – Ага, вылитый мамин курятник. Нет-нет, это так оставлять нельзя. Да и вообще – надо перестроить всю жизнь.                  Тут Генрик снизил голос и повёл речь о таких вещах, которые Фелек не совсем понял. Получалось, что все беды крестьян из-за пана, а рабочих – из-за фабриканта. Пан (даже добрый) и фабрикант (даже хороший) заинтересованы в прибыли, и волей-неволей выжимают из людей все соки. Чтобы такого не было… Генрик битый час рассказывал Фелеку о положении дел на востоке, в Советском Союзе. Фелек слушал лекцию, раскрыв рот; его знания об СССР ограничивались тем, что там живут москали-безбожники, которые чуть не угробили крёстного. Однако по словам Генрика выходило, что там почти всё устроено лучше, чем в Польше. – Ладно, ты потом ещё почитай, – внезапно прервался сын учителя. – Гляди-ка, на нас смотрят. Ещё в полицию донесут, глупенькие.                  Солнце было ещё высоко, как и полагается летом, но людей на улицах понемногу становилось больше. Генрик и Фелек нехотя побрели в лавку. На узкой и особенно вонючей улочке их вдруг окликнула какая-то женщина: – Эй, мои хорошие! Повеселиться не желаете, а? Красавчики!                  У Фелека отвисла челюсть: ещё никто не называл его красивым. Он бы, пожалуй, только поэтому пошёл за женщиной, но Генрик, брезгливо сморщив нос, дёрнул его за локоть: – Нет-нет, не связывайся… Проститутки – вши на теле общества. Посмотри: у неё на руке болячка, на лбу болячка…                  Стало противно. Вспомнились причитания покойного отца: все, мол, грешники, как мы будем держать ответ на Страшном Суде?.. – Сам ты болячка, – беззлобно рассмеялась проститутка. К ней подбежала худая, оборванная и словно уже увядающая девочка лет семи-восьми и крикнула: – Мама! Пан портной пришёл и ругается…                  Женщина изменилась в лице и зашипела: – Пошла вон, Эдитка!                  Челюсть Фелека рисковала грохнуться на мостовую. Его мать никогда бы… – Тьфу, – громко сказал пан Генрик. – Отвратительная профессия отравляет нутро человека. – Я б на тебя посмотрела, богатый панич, – обиделась женщина, – если б ты родился девкой на обочине дороги… – Совершенно верно, – неожиданно согласился с нею молодой человек. – Для предотвращения таких судеб необходим марксизм…                  Девочка грустно посмотрела на пакет с леденцами в руках Фелека. Боже милосердный! Ведь Ванда тоже могла бы – и ещё может – опуститься до такого, как эта баба… А ребёнка всё-таки жаль, хоть и дитя шлюхи. Фелека чуть перекосило, но он переборол себя и сунул шуршащий бумажный пакетик в руки девочки: – На, поешь. – Эдитка, поцелуй пану ручку, – велела шлюха. У Генрика брови подскочили до корней волос: – Ни в коем случае! Фелициан, пошли отсюда.                  Он поволок Фелека в лавку. Уличные часы показывали половину восьмого. «Интересно, как Генрик вернётся в Клементовицы?» – лениво подумал Фелек, разморенный жарой и впечатлениями проходящего дня. Пани Сара будет недовольна… ***                  На Рождество пан Лейба сделал Фелеку подарок – выставил его вон. Конечно, в этом было мало приятного, но хлопцу настолько надоело в лавке, что он даже не возмущался, пока дело не дошло до денег. – Какие деньги?! – верещал торговец. – Таки я от тебя натерпелся убытку! Это ты мне ещё должен денег! Смотри, я в полицию пойду! – Я работал целыми днями! – скандалил Фелек. – Вы обманули меня… Я сам пойду в полицию! – Давай-давай, бродяга… Марш! – Дайте мне тридцать злотых! – А по голове тебе не дать? Сареле, как он мне надоел!..                  Кончилось тем, что Фелека выволокли на улицу и пнули под зад. Оскорблённый, он поначалу действительно направился в участок. Однако потом Фелеку пришло в голову, что там он получит ещё – за бродяжничество и за листовку Генрика, если его обыщут. Может, вернуться домой, в деревню? Всеобщее веселье, нарядные люди на улицах раздражали его, озабоченного своим будущим. Треклятый еврей не дал ни гроша, а так можно было бы хоть сесть на автобус, погреться… – Отойди с тротуара, бестолочь! – крикнул хорошо одетый прохожий, больно толкнув Фелека на проезжую часть. – Хамам не дозволяется! – Сам ты хам, – плюнул ему в спину парнишка. К счастью, прохожий не услышал его.                  Тем временем Фелек забрёл в центр города. Мысли его понемногу путались, в животе неприятно забурчало. Кажется, он всё же подхватил вшей от Гирша – голова подозрительно зачесалась. Что же теперь делать? Было бы хоть злотых пять-десять, можно было бы поехать домой; а так люди будут смеяться, а мать – плакать. Что же он, в самом деле, за дурачок? Янек же считал в школе, и так ловко… Толпа гуляющих теснила Фелека. Какая-то нарядная дама брезгливо отшатнулась от него. Нечего сказать, хорош у него вид – штаны ещё приличные, Генриковы, а старое, пожелтевшее пальто кармановицкого панича однажды порвали собаки. Хорошо ещё, тогда Фелек жив остался… – Эй, кислая рожа! Сегодня Христос родился! – какой-то пьяный рабочий больно ущипнул его за ухо. – Улыбнись! – Не буду! – Фелек толкнул пьяного, но тот, схватившись за плечи хлопца, зашептал: – А почему?.. Христос родился… а ты? – А я места лишился, – буркнул парнишка себе под нос. – Отстань!                  Рабочий шмыгнул носом и больно наступил Фелеку на ногу: – Айда к нам на сахарный завод… а? – А можно? – Отчего ж нельзя? Приходи туда прямо… А сегодня надо радоваться!                  Радоваться без денег не получалось. Живот опять забурчал. – На! – рабочий, отдавив Фелеку и вторую ногу, сунул монетку в десять грошей и поплёлся к ларькам со всякой всячиной. Теперь радоваться выходило чуть лучше – мысли приняли более благоприятное направление. Можно наняться на завод (как он, глупый, сразу не догадался?) и там зарабатывать… Фелека, правда, немного смущало то, что ему подали монетку, как нищему. Покойный отец учил его, что нельзя принимать милостыню – по крайней мере, пока ноги ходят, а руки работают. Ох, как хочется жрать! Чего бы купить на десять грошей?.. Фелек облизнулся и направился к пёстрым палаткам праздничной ярмарки.