По милости друзей

Родная земля!.. Как известно, она как здоровье: вполне её оценит лишь тот, кто её потерял. Фелек едва ли даже слышал, как читают «Пана Тадеуша», но искренне согласился бы с автором. Вдали от дома его заглодала тоска; да к тому же посчастливилось прикопить деньжат (памятуя о словах пана Генрика, он не тратился ни на какие соблазны), и теперь парень возвращался в деревню довольный собою. Ах, сладкое предвкушение – увидеть отцовский дом, семью, крёстных, даже знакомый бело-коричневый костёл! Хотя нет, костёл Фелека бы не обрадовал. К нему ведь прилагается ксёндз… – Цены на хлеб, конечно, – с ума сойти! – ворчал кармановицкий мужик Сикора, которому по пути было подвезти нашего героя (он возвращался с базара в Куруве). – За квинтал ржи мы при русских – ого! – выручали и питались… и одевались… А сейчас что? Двенадцать злотых?! Да они… – Тише, бать, услышат, – шипел Владек, его младший сын. Фелек беспокойно заёрзал на своём мешке. – Стражники услышат… – А, пропади оно…                  До самых Клементовиц старик молчал. Сердце невольно сжималось от предвкушения… и страха. Что же увидит Фелек в родной деревне? О чём узнает? – А, урод приехал. Слава Иисусу! – поздоровался Ярек Марциняк, шедший с панским конём Гераклом на привязи. – Во веки веков, – ответил глуховатый старик. – Мотор нашего пана не проезжал? – Не знаю. – А, когда молодые что-нибудь знали! – Бать, не начинай… – Сползай, тут тебе не таксо, – буркнул Сикора Фелеку. Парень послушно спрыгнул, вцепился в мешок: – Спасибо! – Не боись, никто твой клад не трогал, – Владек пихнул мешок, и тот свалился прямо в объятия хозяина. – Дай за провоз.                  Фелек сунул старику десять грошей. – Спасибо, хлопчик. Вон, тебя уж встречают…                  К ним бежала целая компания. Впереди летела мать, за ней – Каролинка, следом – Ванда, за нею, широко шагая, – Янек, а за ним семенила малышня лет двух–четырёх – две штуки. Все они немедленно бросились на Фелека, окружив его плотным кольцом. – Сыночек! Миленький! – причитала со слезами мать. – Ура-а! – Каролинка кинулась брату на шею. – А что в мешке? – быстро поинтересовалась Ванда. – Как ты вырос! – Тебя сам Бог послал! – запыхался Янек.                  Даже сестрёнки Янека вцепились Фелеку в штанины. В ушах зазвенело от болтовни, он не успевал обнимать родных. Как отец когда-то, хлопец заворчал: – Дайте дыхнуть хоть… Ну, ну! – Идём к нам, – сёстры отобрали мешок, вручили матери, и Фелека торжественно поволокли домой. Он удивился: – Что же вы не на страде? – Я только приехала, – ответила Ванда. – А мы только с поля, – выдохнула мать. – Сейчас обратно пойдём. – А я, дурак, руку вывихнул, – покраснел Янек. Фелек только теперь заметил, что рука у друга была как–то хитро перевязана чистой длинной ширинкой. – Мне вправили, но не велели двигать… Отец чуть не плакал. Сам Бог тебя прислал… – Ничего, ничего, – Фелеку не терпелось показать матери и сёстрам подарок. – Я завтра пойду косить… – Дай Бог… Зайчатки, скажите отцу: Фелек приехал, завтра пойдёт косить! – и две маленькие девочки наперегонки бросились по дороге, как настоящие зайчата – только и видали их.                  Изба показалась Фелеку душнее и гаже, чем всегда. Правда, чьи-то заботливые руки подставили подпорки у стен, а у треснутого корытца трепыхались утята; но эти нововведения хлопца волновали мало. Он велел матери положить мешок на стол и торжественно, под восторженные ахи женщин, извлёк оттуда рулончик розового ситца. У матери даже слёзы навернулись на глаза: – Боже, Боже… красиво как… – Мама, это нам выходные платья… – В таких горожанки ходят… – На, – для Янека Фелек припас иконку Иоанна Крестителя. – Тише, рука…                  Янек был тронут и расцеловал его, как любимого брата. Мать и Каролинка, тоже наскоро поблагодарив за гостинец, убежали работать, а Ванда захлопотала у стола: её зелёные очи нетерпеливо поглядывали на Янека, но тот не спешил уходить. – Знаешь ли, что тут без тебя было? – тихо спросил юноша, нагнувшись к уху Фелека. Сестра отвернулась. – Не знаю, скажи! – Панич, ну, Генрик устроил сходку, и его арестовали…                  У Фелека упало сердце. Неужели и Генрика били стражники?.. – Какая мразь его выдала?! – Богом клянусь, не знаю, – простонал Янек. – Химек говорит, что Щур подслушал, а…                  Ванда чуть не выронила горшок, в котором подавала квас. «Свинота криворукая, – подумал Фелек, вспомнив про ребёнка. – И чего она воротилась от своей пани?» – ...а Игнашек говорит, что Щур не мог, он ходил в тот день с отцом свататься в Бухаловицы… – И что, Плуг согласился? – вырвалось у Вандзи. – Наверное, откуда ж мне знать… Да ты у них спроси.                  Фелек подумал о Химеке и Игнашеке, погодках Левандовских. Они же вечно дерутся, как кошка с собакой, а тут вдруг вдвоём ходили к Генрику? Да и что им там делать, неужели Лукаш опять проигрался? Да, дела… – Янек, – в избу ворвались два неугомонных гонца, – отец сказал, что… Ты мне на ногу наступила! – А-а-а! Она меня бьёть! – Тихо! – старший брат погладил по голове сперва младшую, совсем крошку, потом – старшую. – Хануся, что сказал? – Слава Богу, сказал, – доложила старшая девочка с видом стражника, выступающего перед паном. Фелек усмехнулся. Чёрт, совсем забыл… – Нате, пострелки, – он сунул каждой по мятному прянику, вынув из мешка измятый кулёк. – Ванда, на. – Дядя доблый, – сказала младшая. – Очень, – хмыкнула Ванда, запивая пряник квасом. – А ты надолго домой? – челюсть чуть не свело от тревоги. Чего это она, в самом деле? – Пойдём мы, – перебил их Янек, вдруг догадавшись, что после дороги человек обычно хочет остаться в кругу семьи. – Не будем мешать… – Доблый, доблый дядя, – лепетала крошка, пока брат и сестра уводили её из хаты. Фелек хлебнул кваса, уставился на Ванду: – Ну? Что натворила?          Ванда смерила его холодным зелёным взглядом: – Скажи-ка лучше: деньги привёз? – Не твоё свинячье дело! Ты почему не в Пулавах? – Пани вышла замуж, и я взяла расчёт. – Почему?! – Не твоё дело! – в голосе сестры тренькнула слезливая нотка. Фелека прошиб холодный пот. – Опять… опять? – пробормотал он, чувствуя, что задыхается в душной хате. – Муж… п-приставал? – Ш–ш! – Ванда села у стола, пододвигая брату горшок с картошкой. – Пристал… Я дала по морде и пошла к пани… – А пани что? – Да ничего, не плакала, не вопила. Спокойно дала расчёт. Ещё пошутила: надо, мол, искать старуху. Через сорок лет приходи. – Ну… а сколько дала? – Всё тебе расскажи! – А всё-таки?..                  С трудом подсчитав скромный заработок, брат и сестра остались довольны: их сбережений вполне хватало на оплату налога да на то, чтоб съездить как-нибудь на базар – ни у кого из Петшаков не осталось целых зимних ботинок. Однако Фелициана, как главу семьи, мучили сомнения. Хорошо ли он поступил, уйдя с завода из-за глупой тоски по деревне? Правильно ли Ванда решила покинуть дом своей доброй хозяйки? Возвращение в родную деревню уж не казалось таким соблазнительным. В городе хоть можно заработать, а здесь… Эх, был бы жив отец, научил бы Фелека плотничать!.. Ну, ничего, завтра он пойдёт косить у Яновских; крёстный, святая душа, его не обидит. Немного утешив себя этой мыслью, Фелек пошёл во двор – посмотреть на утят. ***                  Дни поползли, как дождевые черви – всегда в земле, на земле и о земле. Фелек искал работу по всей округе. Как покойный отец, он бродил по деревням и панским усадьбам, предлагая скромный труд в обмен на харчи и не менее скромную оплату. В Люблин его не тянуло – богатства города были не для него, а жить в нищете, выбиваясь из сил, можно и дома. К тому же некая неведомая тяга влекла парня к земле, к почве – оттого ли, что отец лежал в ней, навеки закрыв глаза, или оттого, что на ней растёт хлеб? Фелек не знал.                  Дела дома, немного поправившиеся после возвращения из города, вновь расстроились. Ванда всю зиму просидела без работы. Собрать ей хоть какое-то приданое было невозможно, и вариант с замужеством отпадал: кто же даром возьмёт за себя такую? Фелеку пришлось колотить особо ретивых парней, зарившихся на сестру, будто кошки на мясо. Правда, его стали побаиваться: рука у хлопца отяжелела, дрался он зло, а с помощью Янека мог отметелить даже троих-четверых сразу. Не один раз попадал он в полицию – за драки и за то, что поддержал крестьянскую забастовку в августе 1937 года. Вновь изодранная спина батрака испытала на себе побои.                  После дожинок Ванда категорически заявила, что идёт в экономки к отцу Никодему. Денег нет, что будет зимой – неизвестно, а щёлкать зубами в холодной избе она не собирается. – Доченька, ты подумай… – робко заговорила мать. – Он, отец Никодем, конечно, человек неплохой, но… Каждые год-два от него служанки уходят со скандалом. – И с животами, – пробурчал Фелек, заливаясь краской. Нехорошо парню рассуждать о таком, но Ванда должна понимать, куда лезет… – Глупости, – спокойно выдохнула Ванда. – Бегают с кем попало, а потом валят на ксёндза, бесстыдницы.                  «Да она просто нас утешает, а себя убеждает! – подумал Фелек. – Ещё и так нагло смотрит… Господи, зачем отца убил?! Чтоб мы или погибли, или вконец опозорились?!»                  Мать побледнела, заволновалась: – Вандзюня, может, лучше к тем господам пойти… Они не откажут… – Мама, ты хочешь совсем чужим людям на шею сесть? – Ты как с матерью разгова… – возмутилась Каролинка. И получила щелчок в лоб: – Малявок не спрашивали. – Вандка, имей совесть, – прошипел Фелек. – Мало нам и без того позора? Или ты на него заришься? А там ещё Беднареки рядом…                  Сестра смерила его таким холодным взглядом, что он поёжился. – Не будет позора, – отчеканила она. – Уймись.                  Фелека так взвинтило всё это, что он пошёл прочь из хаты. Ноги понесли его на край деревни. Проходящие мимо парни уже не задевали его, как в детстве, а здоровались спокойно, как полагается без пяти минут сельским хозяевам. Даже попавшаяся по дороге Марыська, дочь кулака, вежливо спросила хлопца, куда он держит путь. – Да так, – сказал он, чтобы отвязаться. – Иду себе… – Кшиштоф Левандовский уехал в город… Тебе… не нужна работа? – Нужна. Спасибо. Я завтра приду. – И Фелек, дивясь, что девчонка на него как-то странно смотрит, побрёл дальше.                  «У Тышкевича, конечно, не мёд, но не надоедать же крёстному… И без того я жив только по его милости да по милости пана Витольда. Мда… вокруг богатого все вьются, а у бедняка друзей мало…»                  Стемнело. Похолодало. Фелек, добравшись до межи, отделявшей Клементовицы от Бухаловиц, вдруг заметил в темноте две неподвижные фигуры. Более высокая шептала голосом Янека: – Зузя, родная моя… – Не надо… – шептала другая фигура, девичья.                  «Зузя? Это какая же: Вахникувна или Зайончкова?» – Я понимаю, что мы не богаты… Но если б… – Ах, молчи… – …если б я мог надеяться…                  Фелеку стало неловко. Но уходить не хотелось. Ему, уроду, не суждено быть любимым – так хоть посмотреть, что ли… Некое постыдное чувство толкало его подойти ещё поближе – чтобы услышать вздохи влюблённых, лучше представить их объятия… – Матуля не согласится… – Дай Бог, согласится когда-нибудь… – Поцелуй меня хоть на прощание…                  Кровь у Фелека вскипела где-то пониже пупка. Влюблённые крепко расцеловались. – Я пойду… – Будь здорова, птичка моя… – Птичка медленно, неохотно упорхнула, а Янек в темноте наскочил прямо на Фелека. – Иисусе! Кто здесь?                  Скрываться смысла не было. Фелек назвал себя. Янек рассердился. – Совсем стыд потерял – подглядывать?! Ходишь тут, как нечистая сила! – Я не нарочно. – Побожись!                  Фелек побожился, хоть и не слишком искренне. – Ладно, – пробурчал Янек, – пошли вместе домой… – Пошли. – И, чтобы сменить тему, разгорячённый Фелек ввернул: – А знаешь, Вандка будет служить у ксёндза. – Ну, дай Бог. – Чего-то он ещё даст. – В Фелека будто вселился язвительный бес. – Животик небось даст… – Что ты несёшь?! – А что, Бог нас разве любит?! Бедняки от него видят лишь горе и позор! А ксёндзы – просто сволочи… – Замолчи, замолчи! – друг в ужасе остановил его. – Нельзя так говорить! Господь любит тебя… – Ага, любит… Сделал уродом, исполосовал спину…                  Янек в ужасе перекрестился. Фелека продолжало нести: – Ненавидит и он меня, и я его. Сожгу костёл… – Да в своём ли ты уме?                  Фелек вдруг ясно представил горящий костёл, в котором заперты его обидчики. Их боль от ожогов и предсмертные крики уже радовали его. Но, с другой стороны… что сказал бы покойный отец?! Может, и сейчас он слышит эти чудовищные мысли… Генрик говорил, что неизвестно, есть Бог или нет… – Нет, – вздохнул Фелек. – Янек, я… сам не знаю, что со мной творится. – То-то я гляжу, – Янек истово перекрестил его. – Дьявол тебя искушает. Не верь ему. – Но у бедняков много горя… а Бог всемогущ… – Фелек! – в голосе Янека послышался и ужас, и гнев против святотатца. Пожалуй, он ещё перестанет и разговаривать с Фелеком, если упорствовать. А крёстные отвернутся от них… Нет, этого допустить нельзя. – Прости, я сам не знаю, что несу… Тошно мне… – Идём, мама даст тебе святой воды, – убежденно заявил Янек, беря друга за руку. – Тебе станет легче. Бес не любит святую воду…                  «Нет во мне никакого беса. Но ты меня не поймёшь, а ссориться с тобой я не буду», – больше почувствовал, чем подумал Фелек.                  Шли дни, недели, месяцы, а костёл так и остался в целости и сохранности. Но только потому, что Фелек совсем перестал в него ходить. Исповедаться перед ксёндзом, с явным интересом слушающим признания в грехе Онана? Внимать его проповедям о честности и целомудрии, зная, как падок отец Никодем на женщин? Фелеку было так противно от этой мысли, что он плевался, проходя мимо, а крёстному отчаянно врал, что ходит в костёл в Юзефуве. Когда мог, он исподтишка наблюдал за Вандой: не собирается ли сестра вновь опозорить семью незаконным щенком? Но, как ни удивительно, ничего подобного с ней больше не случалось.                   Время шло, шло прямо, как солдаты на параде. В мире происходили новости: Германия захватила Австрию. В деревне происходили новости: крёстная узнала про связь Янека и Зузи. Гневу богобоязненной матери семейства не было предела. Хотя Янек и божился, что «ничего дурного не делал», мать порывалась выдрать его за уши, как маленького, а отец за голову хватался: вдова Зайончкова – баба упрямая, по-хорошему дочь в небогатый дом не отдаст. В итоге Зузю спровадили куда-то к дальней родне, а Янеку крёстная порывалась искать невесту, но Яновский осадил её: нечего и думать о свадьбах до продажи урожая. Янек неожиданно горько и зло плакался Фелеку в шинке за стаканом водки: – За что?!.. Был бы я стариком, но богатым – старуха сама б меня окучивала… А мать… Мать мне не верит… Развратником называет! Запрещает мне с тобой видеться – якобы я от тебя понабрался… – Ты – взрослый, – бурчал Фелек, заедая горькую хлебом с огурцами. – Не давай ей спуску… – Она – мать, нельзя так… И всё же! – Янек выпил. – Тошно мне… – Ещё бы не тошно. – Ладно… Ладно… – забормотал Янек, почёсывая нос. – Хотел учиться – забрали из школы, хотя учитель был против… Полюбил Зузю – отобрали… Боже, Боже! Помоги мне вынести этот крест! Дай сил! – Тише, тише, – попросил еврей-шинкарь, несмотря на то, что парень голосил не так уж громко. – Поди к чёрту, – отмахнулся Фелек. – Так что ж ты теперь? – Я… Да что я… – Янек тяжело вздохнул. – Что ты опять ссоришься с Тышкевичем? – Придирается, падла… Не так пашу, не так стою, волы голодные… – Да? У отца ты всё делал, как следует… – Да пошёл он – кулак, в смысле… – Эй, Абрамка! Ещё стакан! Я плачу!                  Фелеку некстати вспомнился покойный отец: – Пьянство – это грех и горе… – Молчи, безбожник. – Янек сурово сдвинул брови. Фелек обиделся, захотел уйти, но друг удержал его. – Не злись… Теперь я не знаю, что мелю… Не бросай меня.                  Они просидели до глубокой ночи. Янек пил и плакал, а Фелек больше ел и молчал. Жизнь несправедлива, зла к ним… Только обретёшь что-нибудь хорошее – отберут! Ещё и мало не покажется. И лишь время идёт, неумолимое…       На полянке было хорошо. Плохо было только то, что все остальные были в полях и на огородах, а Фелека никто и брать не захотел. "Я этого бунтовщика поганого видеть не желаю, пусть мрёт с голоду", – заявил Тышкевич. Надо опять идти в город, авось где-то нужны рабочие... но могут поймать полицейские, и тогда вместо работы получишь дубинки. А есть что-то надо, мать кормить, сестёр... как унизительно жить на подачки! Хорошо же, наверное, советским рабочим, пришел на биржу труда – и всё! По крайней мере, так пишут в листовках, которые дал ему когда-то злосчастный Генрик. Интересно, если дойти пешком до границы, то пустят? В животе заурчало. Фелек отмахнулся листовкой от наглой мухи и полез в дырявый карман. Но кислое яблоко, найденное там, утолить голод не могло. Что же делать? Надо нарвать хоть малины, принести матери, гнущей сейчас спину на панщине... лишь бы не поймали. И так вся спина в шрамах. Вдруг до ушей Фелека донёсся звук лёгких шагов. Он повернул голову. На полянку пришла Марыся Тышкевичувна. Интересно, какого чёрта ей тут надо? А, ну да, ей же не всыплют за ягоды... – Здравствуй, – девушка присела рядом с ним. – Ты чего тут? – Так, – Фелек незаметно спрятал листовку в расщелину пня, – а ты? – Да меня мать по ягоды послала... – Марыся вдруг отчего-то смутилась. – А я... в общем... – Искала ягод, а нашёлся я, – фыркнул парень. Странно как-то держится Тышкевичувна. И сидит совсем рядом – чистая, хорошенькая, с прозрачными голубыми глазами. Неловко даже. – Я тебя искала, – вдруг выпалила она, жалобно посмотрев ему в лицо.       Фелек насторожился: – Зачем? – Люблю тебя, – выдохнула Марыська, порозовев до ушей.       Фелек подумал, что ослышался. Она его любит? Немыслимо. Он – нищий, голодный и злой батрак, а она... В голове не укладывалось. – Правда?! – Правда... не говори только никому, – она опустила голову, почти коснувшись его плеча.       В голове Фелека мигом возник план мести Тышкевичу за все свои унижения. Если он обрюхатит Марыську и удерёт, над ними будет смеяться вся деревня... Он приобнял девушку, коснулся губами её волос... Как от неё невыносимо вкусно пахнет – душистым мылом, что ли? Но желание мстить мерзкому кулаку таким образом резко пропало. Ведь это милое существо пострадает больше, а ведь она его любит – единственная, наверное, в деревне, не считая родных да ещё Янека. Да правда ли это? – Ты не смеёшься надо мной? – строго спросил Фелек, против воли оторвавшись от душистых волос. Девчина жалобно посмотрела на него: – Не смеюсь. А ты, верно, не любишь меня? – она вдруг вскочила со слезами на глазах, забыв про свою корзинку. – Зачем только позорилась!..             Вот Фелек уже сомневался, что не любит. Ему остро захотелось быть рядом с ней. Марыся никогда ему ничего дурного не делала, даже как-то принесла ему молока, когда он маялся от жажды, распахивая их поле... или то был огород?  – Не плачь, я дурак просто. – Он неловко приобнял её. В сердце отчего-то кольнуло, руки дрогнули, коснувшись этого чистого и прекрасного тела. – Люблю.             Теперь Марыся недоверчиво подняла глаза. Как ей, чёрт возьми, доказать? Может, он и не безумно влюблён, но... Она вдруг погладила его по дрогнувшей щеке: – Наверное, любишь всё же... Ты обычно злой, а со мной – нет... – Наверное, – согласился Фелек. Отчасти девка права, хоть и не без причины, но кидается он на людей.             Марыся положила голову на плечо Фелека. Он опять прижался губами к этому прекрасному личику с чуть длинным носом... Увидит кто-нибудь, донесёт Тышкевичу – обоим достанется. Но как хороша! Его руки всё крепче обхватывали нежный девичий стан. Марыська вдруг вырвалась, будто очнувшись от полудрёмы, смутилась: – Не надо, слышишь, не надо этого... Посиди так со мной...             Может, показать ей листовки? Она, наверное, и понятия не имеет о коммунизме. И Фелек в страстном порыве говорил о равенстве и братстве, о том, как живут далеко на востоке... в общем, всё, что слышал от Генрика. Марыся не смеялась над ним, не обзывала безбожником. Она слушала так внимательно, что Фелек совсем растаял. Вдруг девушка подскочила, как ужаленная: – Ты прости, но пора за малиной, а то мне достанется... хочешь, я тебе потом принесу половину? – Хочу.                  И оставила Фелека разгорячённо мечтать на полянке. ***                  Янека окрутили глубокой осенью. Фелек жалел друга, но в глубине души презирал его мягкотелость и послушность. Бежал бы к своей Зузе, обвенчались бы – и всё! Но Янек доказывал, что это непорядочно, непристойно, да к тому же ещё и недёшево: ксёндзы просят за венчание шестьдесят-семьдесят злотых, таких денег у них с Зузей нет… И пошёл под венец с той, что понравилась старухе Яновской. Ту девчонку, кажется, тоже спасали от неугодной родителям любви. Отец невесты, во всяком случае, дал в приданое два сундука и кучу денег, не считая кур и бодливой козы. – Гляди, какое у ней платьице, – завистливо шептала Ванда Каролинке. – Такая пигалица – и в таком наряде! – Да есть ли ей шестнадцать? – удивлялась Каролинка. – Конечно, нет, – шептала сестра жениха Кшися, наступая ей на ноги, – но солтыс разрешил… – Тихо вы, трещотки, – прошипел Фелек. – Чтоб вас…                  Кшиська бегло окинула парня взглядом, скривилась. Настало время брачных клятв. – Что-то жених больно унылый, – шептались сзади. – Да и невеста не лучше… – Ничего, стерпится-слюбится. Вот когда я вышла за Януша… – Странно, что не из Клементовиц девку просватали… – А доктор сказал, что так даже лучше…                  «За Януша? – Фелека передёрнуло: за ним стояла мать Марыси. – А ведь она и дочку так замуж вытолкает… И всё, пропал я тогда… и она… Хотя, может – чем чёрт не шутит? – согласятся, если в примаки пойти? Хотя оно, конечно, нехорошо…»                  Свадебная процессия поползла из костёла. Фелек спохватился, догнал жениха с невестой. Ему, пожалуй, будет веселее, чем новобрачным: Яновская наверняка уставит стол – только успевай пробовать. Под ногами хлюпали лужи. – А ты когда женишься? – неожиданно спросил Янек. – Я?.. – Фелек растерялся. – Зачем? Не хочу голодных плодить… – Ты таких глупостей не говори, – молодожён даже покраснел. – Бог даст… – Даст – и заберёт, – буркнул присоседившийся к ним Игнашек. – Там Кшиська с Химеком вовсю глазки строят…                  Янек в гневе посмотрел на невесту. – Да сестра твоя, дурень, а не жена… А что, молодку тоже Кристинкой звать?                  Молодка кивнула, опустив глаза. – Смешно получается… Крикнешь: «Кшиська!» – и все сбегутся, – сострил Игнашек, почёсывая жидкие рыжеватые усы. – Ну, я задам ей потом, – пробурчал Янек.                  Пришли. У Фелека слюнки потекли от предвкушения: запах колбасы соблазнительно щекотал ноздри. Примостившись на лавке, он только сейчас заметил мать. Мать горячо шептала Левандовской: – …а ещё подавали кассероль – такую французскую штуку… Панна сама стояла, диктовала повару из книжки, а я всё слышала. Надо сложить в большую, глубокую миску… – Господи, я всю юбку заляпала! – ныла сзади Каролинка. – А где Кшися? – Кшися? – Ванда фыркнула. – Ускользнула с твоим любимым Химеком... И нечего реветь. С таким-то личиком…                  Каролинка убежала, закрыв лицо концом шали. В дверях она толкнула Марысю. Фелек обрадовался милой, как солнышку. – Я еле упросила маму… – пропыхтела девушка, теребя конец косы. – Чтоб тут побыть…                  Ванда и Левандовская, кажется, навострили уши. – Пойду сяду к девочкам… И не смотри так! – шепнула любимая. Сердце дико кувыркнулось в груди. Такая милая – и его! Как будут танцы, надо пройтись с Марысей… – Косая курица, – буркнула Ванда. – Вандзюня! – ахнула мать. – И нос длинный, – безжалостно припечатала сестра. – Но зато папаша богатый. – Дочь, помолчи! – На ней любой женится… А на мне… – Не устроила б ты собачью свадьбу – нашёлся бы, – строго зыркнула Левандовская.                  Тем временем выпили за молодых, с лиц которых не сходила унылая покорность судьбе. Фелек впился зубами в колбасу. Блаженство! Парень с наслаждением жевал и украдкой глядел на Марысю. Косая? Длинный нос? Ой, какая чушь! Зато у неё глаза – как незабудки, а щёчки нежные, как розы в саду кармановицкой пани. А волосы… Перехватив грустный взгляд Янека, Фелек смешался. Разве с людьми так можно? Ради денег… чтоб как положено…                  С каждым днём Фелек любил Марысю всё больше и больше. Она была рассветной зарёй в унылой и бестолковой жизни хлопца. Девушка тоже привязывалась к милому день ото дня всё больше, но, когда Фелек набрасывался на неё с очень уж горячими поцелуями, стеснительно отворачивалась: – Не надо… стыдно…                  А парень распалялся всё сильнее. Ждать до двадцати одного года невмоготу, да и Марысю того и гляди просватают. Мир катится в ад: Германия захватила Чехию, коммунисты проигрывают войну в Испании! Учительша сама слышала по радио! Значит, надо поторопиться жить. И сразу после Пасхи, отпросившись у хозяина, мельника, Фелек нацепил кепку и отправился к Тышкевичам. Янек и крёстный, конечно, были заняты в поле; пришлось брать с собою мальчишек – Игнашека и Флорека Яновского – и старого Сикору, который уж не мог пахать. Волнуясь, Фелек со своей компанией и бутылкой водки явился на крыльцо избы Тышкевичей. Пани Казимера открыла дверь. – Пан Януш дома? – вежливо справился Фелек. – Многие лета тебе, хозяйка, – поклонился старик Сикора. – Ходили мы, искали по свету… – Януш болен, – прервала их Тышкевичова. – Сейчас пойду позову.                  Когда она ушла, хмуря брови, проказливый Флорек шепнул: – Небось нажрался скоромного, вот и болен! – Тихо ты, – шикнул Игнашек, снова нервно почёсывая усы. – Дело испортишь…                  Марыся выглянула в сени, но тотчас нырнула обратно: показался сам кулак и нехотя пригласил делегацию в горницу. Фелек шёл, как на иголках. – Многие лета тебе, хозяин, – повторил старик, поклонившись пану Янушу. – У тебя есть карьер, в нём – самоцветик: нельзя ль нам его купить? – Высока будет цена, – Тышкевич, кажется, не понимал, кто сватается. – Наш купец и самое себя отдаст, – смущённо усмехнулся Игнашек. Фелек искал глазами Марысю: девушка стояла, прижавшись к печке, и растерянно смотрела на отца. – Вот как? – изогнул бровь Тышкевич. – При такой славной девочке и жить не зазорно, – добавил Сикора. – На чужих моргах? – фыркнула пани Казимера. – Главное же, чтоб хлопец порядочный был и непьющий, – влез Флорек. – Так отец говорит…                  Януш хмыкнул. – Зря смеётесь, – старик подмигнул Фелеку. – И в Библии сказано… – Вы что, – ахнула Тышкевичова, – его сватаете?..                  У Фелека упало сердце. Он почтительно поклонился. – Да вы сбрендили все, что ли?! – у Тышкевича лицо стало цвета свёклы. – Марш отсюда! – А что? Девчонка-то лицом не ахти, – огрызнулся Сикора. – Поди найди такого, кто на твоей же земле её шпынять не будет!                  «Чёрт старый! – поразился Фелек. – Всё испортил!» – Найду! – взревел Януш, толкая всех по очереди к двери. – Вон! Вон! А ты, дрянь, – обратился он к дочери, – не смей из хаты выходить, поняла?! Увижу с уродом – зашибу!                  Флорек и Игнашек, не дожидаясь трёпки, удрали первые. Сикора замешкался по старости, а Фелек – от возмущения: гнев и обида за Марысю душили его. Он потянулся было к милой – и напрасно: якобы больной кулак схватил его за шкирку и вытолкал из избы: – Пошёл вон, урод!  – Наглый ублюдок! – вторила Янушу жена. – На тебе на прощанье, – Тышкевич, смахнув с дороги старого Сикору, толкнул Фелека так, что парень покатился с крыльца. – Женишок нашёлся… Нищий криворукий урод…                  Последняя надежда уладить дело умерла в сердце Фелека. «Ну хорошо же, – подумал он, – не хочешь по-хорошему…» От Марыси он не отступится. Если надо… Но какое же унижение… Сикора помог ему встать и отряхнуться. – Возьми, – он сунул парню в руки бутылку, – пригодится. – Не хочу, – буркнул Фелек. Его и без того мутило. – Так что, ты и правда непьющий? – хмыкнул мужик, отбирая водку. – Не повезло тебе, парень… А впрочем, Бог даст – судьба ещё развернётся… Как там наш пан говорит? На сто восемьдесят градусов! Во! – Поклонитесь от меня пану и пани, – вздохнул Фелек. Пойти на мельницу, что ли? Забыться в работе хоть ненадолго, пока не дошли слухи… А весна кругом, будто издеваясь, дразнила тёплым ветром и птичьими трелями.