Война объявлена

            Спустя много лет, пытаясь восстановить в памяти вторую половину 1939 года, Фелициан хватался за голову. Такого морально тяжёлого времени он ещё, кажется, не переживал – при том, что ел вдосталь, имел заработок и даже перспективы: мельнику Щуру нравилось рвение парня. Злое, одержимое рвение – Фелек в труде старался забыть свой позор. От людей он знал, что Тышкевич отколотил Марысю так, что девушка провела в постели полмесяца; иные, впрочем, говорили, что с нею случился жестокий припадок нервной горячки. Так или иначе, видеться с нею Фелек не рисковал, а при случайных встречах на улице делал вид, что не замечает Тышкевича. Тот бранился. – Уроды, а не молодёжь, – возмущался пан Януш. – Стариков за людей не считают! – И не говорите! – вторил Ксаверий Яновский, старший брат крёстного. – Флорек, зараза, спит и видит – как бы улизнуть в город. А у меня, между прочим, спина не железная – тянуть их всех. – Так ведь вы отдали дочку замуж? – Отдал. Да тут моя баба захворала, как назло, да Иренке надо то, это… А этот гадёныш вместо того, чтоб учиться пахать, голову мне морочит! – Ну их к лешему! – припечатывал кулак.             Что было первого сентября, Фелек помнил плохо. Кажется, солтыс объявил срочный сельский сход и сказал о войне? Хлопцы рвались в Курув – записываться в армию, мужики постарше вспоминали, где у них лежат ружья. Фелек ходил по деревне потерянный: он не знал, куда бросаться. Учитель доказывал ксёндзу, что бояться надо не немцев, а москалей: немцы-де культурная нация, взять хоть поселенцев из колоний… Зайдя к крёстному, Фелек услышал ожесточённый спор: – Никуда не пойдёшь, никуда! Слышишь? – Мама, я не могу так… – Пётр, ну скажи ему!!! Да что ж ты молчишь?! – Мальчик прав, надо… – Да вы с ума посходили! – крёстная, заметив Фелека, крикнула: – Вот он пусть идёт в солдаты, а сына не пущу!               Фелек, мысленно плюнув тётке Эве на порог, развернулся и ушёл. Никто ничего не понимал. Люди были раздражены и напуганы. Лишь через день парень додумался пойти в Кармановицы: пан Витольд всё-таки человек учёный… Шляхтич с трудом обнаружился далеко в полях. Выслушав Фелека, он лишь вздохнул: – В Польшу пришла беда… Немцы разбомбили все аэродромы. Боюсь, нам остаётся только одно… – Смерть? – кишки Фелека словно в бантик завязались. – Ну уж нет уж, – поросячий нос пана Витольда воинственно задрался вверх. – Партизанская война и саботаж!               Объяснив гостю, что значат эти загадочные слова, шляхтич немного сник. Его одолевало множество забот: когда немцы дойдут до деревни, не поздоровится никому. Заложив руки за спину, пан Витольд кругами ходил по сжатой полосе, бессвязно рассуждая: – Я не имею никакого понятия о военной стратегии и тактике… А им лучше бежать в СССР… Земля моих предков! Никому не дам!               Испугавшись за рассудок пана Витольда, Фелек побежал искать его старшего сына, Ремигиуша, но нашёл только заплаканную пани Майхровскую у радиоприёмника. – Боже, помилуй! Боже, помилуй! – стонала она, прижимая к себя младшего мальчика. – Не о таком будущем я мечтала… Увидев Фелека, она бросилась к нему: – Он должен был приступить к занятиям в консерватории, понимаешь? А там, в Варшаве, бомбы… Господи, мой Ремечек! Я уже вижу его мёртвым… – Он в Варшаве? – глупо спросил Фелек. – Надеюсь, нет! – пани в исступлении повалилась на стул. – Фелициан, умоляю… Если ты увидишь его живым… дай нам знать. Ведь мы приютили тебя…   Фелициан обещал. Маленький шляхтич у колен матери храбро посмотрел на висящую у камина жестяную саблю.             Деревни стали пустеть. Хлопцы и бобыли, не дожидаясь прихода немцев, кучковались поздно вечером, шепчась о Польше, а наутро или через день исчезали – по одному, по двое, по трое, и все – в разные стороны. Фелек тоже исчез однажды ночью. Его повлёк в леса слух о том, что Генрик вернулся и собирает бойцов. В Клементовицах было мало коммунистов, но вместе с парнями из соседних деревень вышло человек тридцать. – Товарищи, – тихо говорил похудевший, осунувшийся и постаревший за годы в концлагере Генрик, – в Германии уже убито несколько тысяч поляков, отстаивающих наши права как нации… Нас не считают за людей. Бомбят польские города. Мы должны не дать в обиду свой народ… – Позволь, – перебил его низенький блондин, которого Фелек никогда не видел, – Германия насчитывает много миллионов, а мы… – А мы тоже не одни, – улыбнулся Генрик. – Вы будете удивлены, но… Наши советские друзья втайне протянули нам руки помощи. (Недоверчивый шёпот.) Во Львове мне удалось… – Как, тебя не арестовали? – удивился ещё один парень. – Как видишь. Я не был членом КПП. Я действовал по своей инициативе, как и сейчас. Кто со мной?                  Мужчины, понемногу смелея, поднимали руки. Фелек тоже поднял. – Чудесно, – пан Генрик смело поглядел на толпу, которой предстояло стать отрядом. – Но я скажу вам сразу: не потерплю ни разврата, ни грязи. Это нас всех убьёт. Война – не курорт с докторами. – Я могу быть доктором, – сказал низенький блондин. – Ты – ветеринар, Франек, – рассмеялся кто-то. Фелек улыбнулся, но Генрику было не до смеха: – Мда, ребятки, постарайтесь не нахвататься немецких пуль… Пока план такой: сейчас – короткая политинформация. За ней – списки. Потом – копка землянок. Надо же мне знать, сколько вас, и всех разместить. Немцы будут рады схватить подозрительное лицо. – А у меня жена рожает, – невпопад заметил кто-то. – Ну вот и побереги её, не лезь на рожон. Итак…                  Фелек поражался тому, как Генрик всё продумал. Во-первых, он добыл ружья и патроны для всего отряда. Во-вторых, он сразу определил, кто будет поваром и ответственным за идеологическую работу: недоставало лишь лекаря и (по мнению некоторых) ксёндза. В-третьих, Генрик говорил столько умных вещей, что Фелек не вполне всё понимал. Удивительно было и то, что в отряде обнаружились шляхтичи – несколько человек из Стока, державшихся стайкой. Разумеется, это была мелкая, околичная шляхта, которую настоящие паны презирали; и всё же!.. – А что? Детей шляхетством не накормишь, – сказал один из них, долговязый и щербатый юноша. – А хочется ж лучшего…                  У Фелека голова пошла кругом. Вспомнились рассказы покойного отца про то, как прадед был косиньером… Что же, теперь – его очередь. Раз Генрик сказал, что нацисты – зло, их надо изничтожить. Уж он, мстительный урод, постарается.                  Странная это была жизнь, странная и безжалостная. Но нельзя было иначе: узналось о планах немцев, об их людоедской политике и о «расовой гигиене». Поляки подлежали уничтожению, и мириться с этим не представлялось возможным. Отряд Казьмерчака был тлеющим угольком, из которых позже антифашисты Европы раздули пламя Сопротивления. Но пока он вёл жизнь змеиного гнезда, тайной угрозы. Днём спали, таились и тихонько учили политэкономию. На дело шли в сумерках, словно воры.                  Фелеку нравилась такая змеиная жизнь. По ночам он скользил бесшумно, как гадюка, и оставлял немцам «приветы» на дорогах или метко, насколько позволяли зимние ночи, палил в спины. Днём же самообразовывался. Ему ведь не хватает элементарных знаний – значит, надо сойтись с людьми, которые их имеют. В отряде Фелека за тягу к знаниям и к земле прозвали Мотыгой и шутили: – Этот до всего докопается…                  Но это уже не были злые, ядовитые насмешки, как в деревне. В Клементовицах появляться было нельзя. Лишь изредка в неприметном условном месте он виделся с матерью или сёстрами. Они со слезами на глазах совали ему краюхи хлеба и шёпотом рассказывали, как ведут себя немцы: – На Антека натравили собак, он на дереве сидел целую ночь… – В школе закрыли старшие классы, якобы польским свиньям не надо… – Кшиську-то Яновскую – ой, Боже! – немец поймал…                  Подобные донесения Фелек исправно передавал товарищам. Генрик темнел лицом, кое-кто материл немцев, плюя сквозь зубы, или – если речь шла о родных и близких – с глухим воем хватался за голову либо отчаянно кричал: – Это неправда! Неправда!                  Но почти всегда дурные вести оказывались правдой: их подтверждали другие бойцы. И утверждался план мести, Генрик весь вечер водил пальцем по карте околотка, и наутро Вермахт недосчитывался людей или грузов.                  Однажды вместо Ванды в условное место – разрушенный и забытый шалаш лесника – пришла Марыся. Закутанная в старый серый платок, она стояла, отдавая себя на милость судьбы, и у Фелека кольнуло сердце. – Зачем ты пришла? – притворно гневаясь, проворчал он. – Поймают ведь… – Я истосковалась, – всхлипнула девушка. – И потом… Отец грозится услать меня, отдать замуж далеко-далеко… – Пустяки, – убеждённо возразил Фелек, прижимая милую к груди. – Ты ведь наследуешь землю. – Тереске отдаст… Или немцы заберут раньше.                  Помолчали. Марыся вдруг встрепенулась: – А ты… а тебя не… ждут? – До рассвета не ждут… – А если не придёшь? – Значит, схватили меня. – А… кого-нибудь уже… – Мариана из Бухаловиц убили. (Марыся вскрикнула.) Ты с ума сошла – так орать?! Услышат!                  Цепкие девичьи пальцы ухватились за Фелековы плечи: – Тебя… тебя могут убить… – Могут, – и тут он в полной мере ощутил близость смерти. Даже сейчас их с Марысей могут порешить одной пулей. Девушка всхлипнула: – Нет… нет…                  И прильнула к нему всем телом. Фелеку резко захотелось ласки. Прямо здесь и сейчас, перед лицом смерти – а то когда же ещё? – Марысь, – нежно шепнул он ей, – давай с тобой… ну, это… а? А то вдруг…                  Он не договорил: она закрыла ему рот ладонью, мокрой и ледяной от слёз.                  Это было очень приятно, хоть они толком не разделись, а Марыся всё рыдала. Отчаянно хватая милого на шею, девчина шептала, прерываясь на всхлипы: – Люблю… тебя… люблю… тебя…                  Когда Фелек закончил, страстно вцепившись в неё, такую родную, где-то послышался взрыв. Марыся крупно вздрогнула. Её нежные черты, едва видные во тьме ночи, легонько подрагивали от плача и холода. – Фелюсь… – А? – А если… будет ребёнок? Это от этого бывают дети, да?                  Фелек скатился с девчины и живо накрыл её ноги подолом шерстяной юбки: – Ну да… – Месть Тышкевичу, запоздалая, свершилась. Только что он сделает с Марысей? – Ты не говори, что от меня. Наври что-нибудь… – Зачем это ещё?! – Ещё выгонят… Януш меня ненавидит. – Догадаются, – грустно вздохнула девчина. – Что ж… поцелуй меня на прощание.                  Фелек расцеловался с нею особенно нежно и, выждав несколько времени, пошёл к своим. Несмотря на окружающий ад, в сердце его расцвела роза. Лишь бы у строгого Генрика не возникло вопросов… и лишь бы любимую женщину миновала смерть. Да. Это главное, взбучку от командира за «разврат» Фелек переживёт. ***                  Существует мнение, что лучше всего натура человеческая проявляется именно в тяжёлых, даже чудовищных обстоятельствах. Якобы тягот и хлопот повседневности совершенно недостаточно; в таком случае остаётся лишь пожелать людям никогда не узнать истинной своей натуры. Фелициан и его товарищи же узнали и познали друг друга сполна – особенно в горьком 1941 году. Черти понесли немцев на восток, и некоторые жители Клементовиц даже злорадствовали. – Ну не одним же нам страдать, – ворчал схоронивший жену и одуревший от горя Ксаверий. – Господь их за безбожие покарал, – шипела Эва Яновская. – Пусть друг друга съедят, – рассуждал мельник. – Нам тут никого из них не надо.                  Тайная борьба и агитация продолжались. Отряд терял людей. Схватили ушедшего на задание Химека, и Генрик боялся, что парень сдаст их, не выдержав пыток. Оцарапала пуля Владека Сикору, один из шляхтичей подорвался на мине и умер в муках. За товарищей и за голодные семьи мстили безжалостно. Фелициан наслаждался воплями пойманных или предсмертными криками умирающих врагов. – Это тебе, сука, за Химека… – приговаривал Петшак, всаживая ржавый гвоздь в ладонь молоденькому швабу. Тот взвыл. – Не смей сковчать… Хурензон! – Да подожди ты, дай мне его допросить! – воскликнул Генрик. – Мда-а… Всё, труба. Парень – инвалид, – проворчал Франек, наблюдая за приключениями гвоздя в ладони. – И тебе не жалко? – Мало ли кого мне жалко, – Фелек резко выдернул гвоздь. – Фашисты – не люди… Ну всё, всё, не реви! – Пожалей лучше немцев-коммунистов. Они за правое дело в лагерях гниют, – зло добавил Игнашек, тяжко переживавший смерть нелюбимого когда-то брата.                  Кроме внешних врагов, приходилось остерегаться ещё и внутренних. Если с «Крестьянскими батальонами» отряд сосуществовал относительно мирно, то АК смотрела на них как на вредителей. Несколько раз даже пришлось потратить на них патроны. Отряд был беззащитен против хорошо организованного подполья «аковцев» и не выдержал бы, пожалуй, если бы в январе 1942 года Генрик, отсутствовавший несколько дней, не передал важную весть: – Мы теперь – не отщепенцы! Мы – Гвардия Людова!                  У Фелека от мысли, что они не одни в этом горящем в аду мире, будто выросли крылья. А ад распространялся. Всё больше молодых поляков угоняли и соблазняли на работы в Германию, всё чаще доходили новости о концлагерях, о еврейских районах и даже о городе, обречённом на голодную смерть. Парни, в жизни не ездившие дальше Львова (и то, правду сказать, бывали там лишь Генрик да ещё один хлопец), с горечью думали о Ленинграде, запертом в кольце нацистской гнили. Доходили и добрые вести: ближе к весне услышали слова «контрнаступление», «Ржев», «Вязьма», «Западный фронт». Командир долго водил огрубелым, едва сгибавшимся после Берёзы-Картузской пальцем по карте СССР: – Глядите, нашёл… Вот отсюда они ушли вот сюда… – Ченстоховская божья матерь, помоги им, – крестился кто-то. Фелек ухмылялся. Генрик хмурился, чертя ногтем кривые линии. Линии были далеко на восток от границы: – Пока радоваться рано… Мы должны помочь советским товарищам. Каждый взорванный поезд – недостача, каждая недостача – худшее питание и обмундирование, голодный и плохо одетый нацист – … – …будущая победа, – продолжил Пётр Стоцкий, от радости выставивший напоказ дырку в зубах. – Молодец!                  И началась политинформация. Фелек учился читать как следует по листовкам, зубрил географию по картам подполья, арифметику вместе с историей – по датам: его до посинения заставляли складывать Грюнвальдскую битву с годом крещения Польши, вычислять, сколько правил Казимир Великий или длилась Люблинская уния. Но к математике у Петшака действительно не было способностей. Общественные науки, на которые он глазами Генрика смотрел сквозь красное стекло марксизма, давались ему гораздо лучше. Свои знания Фелек оттачивал на Янеке, с которым иногда виделся, относя депеши командиру его отряда. – Всё это хорошо звучит, но не для добрых католиков, – чаще всего грустно отвечал Янек. Фелеку оставалось только, злясь про себя, находить всё более убедительные аргументы, чтобы склонить друга к правильной стороне. Но до поры до времени чего-то недоставало.                  Решился Янек уже перед Острувом-Любельским. Ох, не стоило им туда идти… Даже спустя годы Фелициан кривился, думая об этом городе: они пошли туда на помощь местным, людям Огурека. Отряд Генрика напоролся там на группу карателей. Этот тяжёлый бой стоил им шести человек (в том числе Янека) и… руки.  Крадясь по лесам, Янек успевал рассказывать: – Панове-товарищи, дома такая нищета… Баба моя родила ребёнка, а в доме – одна картошка на борщ, и та страх сказать, какая… – У всех так, – проворчал Игнашек. – Что ты ноешь? Потому мы и здесь. – Но ты же отдал им тушёнку? – спросил Генрик. – Отдал, и крупу отдал – вы уж не серчайте, сердце не выдержало… – Ну, пусть с тобой теперь Петшак делится, – Игнашек задел дерево, выругался. – Крупа последняя, больше негде взять…                  Была бы воля Фелека, он дал бы другу на обед свою шкуру. Но увы, не понадобилась. Люди Огурека (крупный партизанский отряд, почти двести человек) окопались в городке, но удержаться там было нетривиальной задачей, и командир позвал всех, кого мог. Генрик, поколебавшись, тоже привёл своих. Усталые бойцы разместились в хатах на окраине, но ранним утром уже раздалась стрельба. – СС! – ахнул Сикора. – Твою мать! – Не бойтесь, хлопцы, – рассудительный Янек неспешно зарядил винтовку. – Станьте за мной, а я – в проёме…                  Хозяин хаты, схватив в охапку малютку-внука, спрятался в подпол. Фелек чувствовал себя сплошным нервом. Их уничтожат. Чтобы не уничтожили, надо убить как можно больше. Нездоровый азарт убийцы разлился по жилам. – Прижмитесь к полу! – диктовал где-то далеко Генрик. – Иначе… – Ничего, тут крепкая дверь, – пропыхтел Янек, целясь в замочную скважину. – Придурок, тут такие щели, – Сикора не знал, куда приткнуться. – Спрячься за меня. Или под лавку лезь! – Янек вышел из себя. – Идут!..                  Немцы шли, разделяясь и падая на землю, а в них, казалось, стреляло всё: дома, заборы, сваленные во дворах поленья… Но поголовье швабов росло. Они расползались по городку, как чумные крысы, палили в дома, подорвали школу. Фелек стрелял из-за бока Янека, едва помня себя. Убить, убить!.. Это – не люди. Они притворяются людьми… – Увидели, – внезапно простонал Янек, схватившись за грудь. Дверь выбили. На счастье, подключился Сикора, немец охнул и упал под ноги своим. Озверевший Фелек, падая под весом Янека, пытался ещё стрелять. Ещё один ранен… – Ааа! – руку будто подожгли. Для верности немец пустил ещё одну пулю – в голову, но промахнулся. «Притворись мёртвым», – велело Фелеку лихорадочное сознание. Но притворяться не пришлось: перевозбуждение битвы уступало место боли и бессилию. Янек простонал: – Иисус… Мария… Смилуйся…                  Сикора стрелял, как бешеный, загородившись шкафом. В глазах резко потемнело. ***                  Вокруг Фелека шумел кровавый лес. Деревья хлестали по голове, травы острыми краями ранили исстрелянную руку. Небо было чёрным и бездонным. «Меня лихорадит, – успел подумать Фелек перед новым приступом беспамятства. – Мне плохо.»                  Затем он увидел отца. Отец нёс его на руках, как малое дитя, а Фелек беспомощно хватался за отцовскую шею здоровой рукой. Но радость от свидания прервалась пронзившей больного мыслью. – Папа, папа… ты же умер… – Бедняжка, опять бредит, – пробормотал отец, осторожно прижимая Фелека к себе. – Только не дёргайся.                  Он и не думал дёргаться. Может, так надо? За отцом он пошёл бы куда угодно. Даже на тот свет. Что там – рай или ад? Или… Мысли спутались в тяжёлый серый ком. Фелек снова потерял сознание.                  Следующее, что привиделось Фелеку – чистая изба, он сидит за столом. Рядом – Янек и Химек, тихо беседующие между собой. Вот Кшиська, сестра Янека, подаёт борщ. Фелек берёт ложку… – Уходи отсюда, – вдруг вырывает её из рук Химек. – Рано тебе. – Иди, иди! – кричит девчина. – Лет через сорок придёшь.                  А Янек, сочувственно глядя большими карими глазами, вдруг выдал: – Да, хлороформ хороший… Ну, пора.                  …Очнулся он как в тумане. Нет, кажется, сны кончились. Но где он? Почему так страшно хочется пить? А если это тот свет? Фелек попытался ощупать себя – и взвыл от страха: правой руки от середины плеча попросту не было! От неё остался лишь обрубок в бинтах. – Ну наконец-то! – воскликнул знакомый голос. Где и когда он видел этого седеющего пана с вздёрнутым носом? – Как ты себя чувствуешь? – Пить… – заплетающимся языком произнёс Фелек. Его подташнивало, туман в голове не проходил. Пан принёс воду и осторожно помог парню сесть в постели: – Узнаёшь меня?                  «Пан Витольд?» – мелькнула мысль, как рыбка в глубине мутного пруда. – Угу… – Если тебя тошнит или хочешь в туалет – ведро там, – шляхтич показал в угол комнаты. – Доктор сказал, что ты должен отлежаться… содержаться в чистоте и всё такое. Есть хочешь?                  Фелек не хотел. Напившись и справив нужду, он снова упал в постель. Сил не осталось ни на что. Пан Витольд ускользнул – наверное, доложить жене, что больной пришёл в себя. Фелеком вновь овладел крепкий наркозный сон.                  Два месяца, которые Фелек провёл в доме Майхровских, стали для него продолжением школы, проходимой в отряде. Как только «пан партизан» немного пришёл в себя, ему на чердак начали приносить книги – «чтобы бедняжка не скис от тоски». Генек, младший сын хозяев, бойкий и умный мальчишка, часто вертелся около Фелека и сыпал знаниями: – Вы знаете, отчего трава зелёная? В ней есть такая штука – хлорофилл. А ещё от неё растения дают кислород. Но только днём. – Это которым меня в наркоз вводили, – добавлял Фелек. – Неправда ваша… То хлороформ, а это хлорофилл. Но про хлороформ я не читал ещё. Когда я вырасту, я… – Эугениуш! – кричала хозяйка. – Не утомляй больного! – Ну мама!.. Пан Фелициан уже почти здоров, вы ведь говорили с папой… – Иди, иди. – Пани, с трудом поднимаясь на чердак, обыкновенно ставила перед Фелеком миску бульону, который считала лекарством от всех болезней, и небольшую порцию горячего. – Там приходил пан Генрик, справлялся о вас… ночью. Я не стала будить… – Скажите ему, что я вернусь в отряд, – сердце Фелека торопилось покинуть гостеприимный дом – он и так уже причинил немало хлопот семье доброго шляхтича. – Витольд Ремигиушевич говорил – можно стрелять одной рукой. – Вам надо восстановиться… Дайте-ка посмотрю. – Пани ловко и аккуратно развернула к себе обрубок. – Что ж, зажило… Но побудьте ещё немного. Доктор велел… – Я и без того вас стесняю… объедаю… – Молодой человек! – шляхтянка даже покраснела от гнева. – Здесь я решаю, кто меня стесняет, а кто – нет… Пардон, – извинилась она, заметив удивление Фелека, – мой сын ведь тоже в Гвардии Людовой. Наш священный долг – помочь его сподвижникам…                  «В Гвардии Людовой, которая от ППС, или в нашей?» – хотел спросить Фелек, но хозяйка уже спускалась в комнаты. А вопрос, между тем, был принципиальный: медленно, но верно СССР отбивал у проклятого Рейха земли. Если… нет, когда советские дойдут до Польши, ППС мало не покажется. Слишком националистический уклон. Надо склонить Ремека перейти к ним. Но сначала – поесть, вылечиться и вернуться в отряд. Нельзя жить неприкаянным, по милости друзей. А там, может быть, настанет время, когда Фелек и сам будет оказывать милости… Нет, таким рассуждениям надо объявить войну. Коммунист – не милостив, как старинный дворянин, а разумно добр. Так говорил Генрик. Так – правильно. ***                  В середине лета 1944 года земля горела под ногами немцев. Освободили Люблин, а ещё – Львов, Гродно и Белосток. В ушах порой звенело от артиллерийских обстрелов, и, когда всё заканчивалось, крестьяне выползали из нор и подполов с таким облегчением, будто сам Иисус явился в этот ад.                  Ксаверий Яновский считался крупным специалистом по москалям: отслужил в царской армии с 1910 по 1917 год и понимал по-русски (если тарахтели не слишком быстро) не хуже иного пана. Однако даже он терялся при виде болотных гимнастёрок и бесовских красных звёздочек. И всё же именно он, как самый уважаемый хозяин-середняк, принимал в своём доме солдат и первый узнавал итоги совещаний советских офицеров с паном Генриком. А от него – все остальные. – Ну, что? – крестьяне обступали Яновского плотным кольцом, несмотря на жатву. – Что? Землю поделят? – Баб наших не отдадут в общее пользованье? – Лошадь травить надо? – Тьфу на вас, люди! – сердился Ксаверий. – Кому твой велисипед с зубами нужен? Они не по бабам… Панскую землю возьмут, земли костёла прирежут, у кулака отберут, у мельника – и будет общее хозяйство… по-ихнему «колхоз», значит…                  Марыся схватилась за сердце. «У кулака отберут»… Значит, беда будет с отцом и матерью. Отца стало жаль, несмотря на то, что он, замахнувшись на Марысю, вытолкал её вон из родной избы месяц назад. «Змея подколодная!!! – звенел в ушах до сих пор отцовский вопль. – Путалась с уродом, да?! Так вот тебе моё благословенье…» «Не бей, Януш! – верещала мать, чуть ли не валяясь в ногах. – Родная дочка всё же… Пусть себе идёт, раз ей этот подлец милее!» И пошла… но не одна. Уже не одна. – Марыська! – Фелек явился, откуда ни возьмись, и бросился ей на шею. – А содомит сбежал… ксёндза арестовали, мы с Генриком останемся – коммунизм строить! Не будет больше ни немцев, никого…                  Марыся разрыдалась. – Бедная моя горлинка, – зашептал милый, кусая себя за щёку от радостного возбуждения. – Выгнал тебя батька, да? Ну ничего, и чёрт с ним… Его самого вскоре арестуют.                  Взвинченные нервы девушки не выдержали такого напора. Она повисла на руке Фелека, умоляя: – Не надо… Не надо… – Ты думаешь, это от меня зависит? – Радостное возбуждение сменилось гневным злорадством. – Не-ет… Тышкевич заигрывал с немчурой, у вас ведь и офицеры бывали, я знаю… За все унижения наши, за всё, что натворил – пусть сидит…                  У Марыси не осталось сил сопротивляться. К Фелеку уже бежали его мать и сёстры, задыхаясь от радости. Петшакова – добрая старуха, но жить с двумя гадюками, Вандой и Каролинкой – тяжкое испытание. Что ж, надо собраться… объявить войну всем сомнениям. Раз судьба бросает её в такие передряги, надо выдержать. Ради… – Феличек, – шепнула она уже ночью, когда все три наконец заснули. – У нас… у нас с тобой будет ребёнок. – Я догадывался, – луна на секунду осветила широкую улыбку. – Не просто же так чёрт старый тебя выгнал… Но риск оправданный был, а, Марысь? – Да ну тебя! – от смущения молодая женщина чуть не упала с лежанки. – Тебя могли… могли… – Ты об этом не думай. Лучше – знаешь, что? Генрик сказал: раз я – инвалид войны, мне полагается пенсия. Он поможет похлопотать. Заживём, как люди, Марысь!.. Я и не чаял никогда…                  Она и рада была обрадоваться, но камень на сердце давил и спрашивал: что будет с отцом? что будет с матерью? а с Тереской? И Марыся схватила быка за рога: – Если арестуют родителей, надо будет Тереску взять… – Ну что ж, – пожал плечами любимый. – Возьмём, значит. Коммунистку из неё сделаем, учёную…                  «Ладно, – Марыся успокоилась. – Это мы порешили… Только, Боже, как страшно всё это! Творится незнамо что, немцев прогнали, зато рушится всё… Хоть бы построили новое, как пан Генрик обещал! Он же Фелеку все мозги этим заморочил… В жизни им не прощу, если мы не будем жить, как люди… Ох, как я устала… Какая здесь духота, теснота, а зимой дует… Не отцова изба, конечно… Интересно, Генрик может выхлопотать нам лесу? А то одной-то рукой не нарубишь… Бедненький мой! Это теперь навсегда…» – О чём задумалась? – спросил Фелек, неловко гладя бок любимой. – Так… обо всём… – Вдруг жалость пронзила женское сердце, и Марыся расплакалась: – Как же ты, бедненький, с одной рукой-то будешь? Как мы все будем? Деньги-то деньгами, а работа…                  Милый горько вздохнул. – Марысь… Я об этом думал… Хотел стреляться. (Она вскрикнула.) В общем, если я буду обузой… – Ты с ума сошёл! – раздался вдруг визг с печки. – Какая же обуза, если деньги будут платить! – Вандка, спи! – смутился инвалид. – Сам спи, – судя по звукам, золовка повернулась на другой бок. – Сороки, чистые сороки… Галдят, как тот немец, что к пану Никодему ходил…                  Фелек аж привскочил. – Завтра чтоб всё мне рассказала! – Не дашь спать – не расскажу. – В беловатом свете луны Марыся рассмотрела босые ноги и высунутый язык. Ванда выскочила из хаты «по делам», заворочалась Каролинка, прилёг под бок Фелек – жизнь продолжилась в серебряной ночной тиши.