Vita nova

Всё устроилось как нельзя лучше. Перебрались в избу Тышкевичей, сыграли свадьбу – мать и Марыся настояли: пан Генрик им выписал бумажку – и что? По-настоящему женятся, когда стоят перед ксёндзом… Фелек упирался месяц, но потом, видя тоску Марыси, решился и сходил в костёл. Закрывать его не спешили: Генрик туманно утверждал, что «массы ещё не готовы», и, хотя отца Никодема расстреляли, вскоре нашёлся новый священник – старичок из Курува, отошедший было от дел. На венчании жених, не бывший в костёле лет уж десять, растрогался, но лишь на мгновение. Отец бы одобрил. – Ах, видел бы вас, миленькие, покойный Казик, – утирала слёзы мать. – И видел бы, как мы теперь живём… Сколько земли! Ещё и корова! – Ага, видел бы, как Фелек хочет икону спалить… – поддразнила Ванда, нарядная и почти красивая в жилете Марысиной матери. – Да… – Тебе лишь бы язвить, – фыркнула Каролинка, пиная под столом ногами надоедливых котят, – теперь жизнь будет другая, да, пан Генрик? – Да, панна, – степенно ответил почётный гость. – И я бы советовал вам всё же получить среднее образование. Дояркой в колхоз всегда успеете пристроиться…                  У Каролинки загорелись глаза. Фелек смутился. Если бы он не знал Генрика, решил бы, что тот смеётся: какие из его сестёр панны! – А почему не приехали эти, паны из Кармановиц? – шёпотом спросила Марыся. – Кажется, у них кто-то болен… Марысь, какие они теперь паны? Так, просто граждане… – Прости, я забыла, – невинно улыбнулась любимая. Живот всё-таки слишком выпирал, особенно – для новобрачной. Фелек смутился ещё больше и поглядел в сторону Терески. Зашуганная девчушка тихо сидела в углу с котёнком на коленях перед полной тарелкой бигоса. – Эй, Тереска! Ешь! Тебе расти надо, – заявил новобрачный. – Я ем… – неслышно отозвалась девочка, дрожа под насмешливым взглядом Ванды. – Бедная крошка, – сочувственно вздохнула мать, – в своём дому, как в чужом… – Кстати, – Фелек нагнулся к Генрику, – суд над этим козлом когда? – Над Тышкевичем? Кажется, на той неделе. А что? – Глаза Генрика сверкнули как-то подозрительно. – Ты хочешь дать показания? – Что значит «хочу»? Должен я… Пусть знают… – Фелек, на минуточку… Дамы, мы сейчас придём, – председатель свежесозданного колхоза лучезарно улыбнулся и отвёл Петшака в сторонку. – Ты хочешь его смерти?                  Фелициан пожал плечами. – Я всё понимаю, но… Ты хочешь угробить человека, пользуясь его имуществом? – Генрик сверлил жениха глазами. – Тебе не кажется, что это недостойно коммуниста? – Генрик… – Фелек растерялся. – Я не то чтобы хочу его угробить… Но за мои шрамы и за Марыськины слёзы – пусть сидит! – Ах, да, у вас же старые счёты… Ты не хочешь, чтоб его расстреляли? – Суд решит, – буркнул новобрачный. – Там поумнее меня люди сидят. Если он водился с немцами, туда и дорога.                  Генрик смотрел уже добрее: – Фелек, может, я слишком щепетилен, но… Твоя супруга очень уж легко согласилась отписать колхозу девятнадцать с половиной моргов земли ещё до экспроприации…                  Стало обидно. Рот слегка свело от досады, зубы тоскливо скрипнули. – Думаешь, я её заставил? Нет… Уговорил… Она ведь не ребёнок, сама видела, как отец за долги эти морги отбирал и на нас наживался. А остальные морги пусть на ней остаются, мне не жалко… – Просто твои сестрёнки… э-э… – на этот раз смутился Генрик. – Слишком уж нахально, извини, себя ведут. – Козы они у меня обе-две, – признался Фелек. Командир – теперь глава колхоза – улыбнулся. – Пиджак порвёшь…                  Генрик отпустил издёрганную нервными пальцами полу пиджака, пригладил волосы и, выпрямив спину, лёгким шагом направился к столу. Фелициан, отряхнув брюки от крошек, последовал его примеру.                  Как же непросто оказалось наладить новую жизнь!.. Генрик и Фелек языки себе стёрли, убеждая крестьян – кого лаской, а кого и таской – вступить в колхоз. Порою трудности подстерегали их там, где всё обязано было пройти гладко, а порой там, где Фелек уверен был в неудаче, всё шло хорошо. Да и кроме колхоза, нужно было столько всего организовать – перераспределить землю, вновь открыть в школе средние классы, найти место для амбулатории и клуба (поскольку идею превратить корчму в клуб деревенские приняли в штыки)… Мало ли хлопот, когда старое разрушено, а новое нужно обустроить как следует! Фелек порой задерживался до ночи, стараясь честно отработать пенсию – ему, как партизану-инвалиду, после осмотра выдали бумагу и положили пенсию в девяносто злотых. Большие деньги! И врач разговаривал так уважительно! Ванда, конечно, когда прознала о деньгах, тотчас начала клянчить, но Фелек послал её к чёрту: лучше бы училась как следует писать, а нарядов у неё теперь и без того выше крыши. У Тышкевичовой льна и шерсти припасено лет на десять, а между тем нужны книги для Терески… Генрик, разумеется, был прав – сёстры быстро запустили когти в кулацкое богатство, приходилось их одёргивать чуть не каждый день. Больше всего, к немалому огорчению Фелека, страдала Марыся – ей, беременной, и без того стало несладко.                  Однажды январским вечером супруга пожаловалась на боль в пояснице. Фелек было забеспокоился, но Каролинка, прядущая шерсть, отмахнулась: – Подумаешь! У меня тоже ноет… Устала ты сидеть, вот и всё. – Не думала, что кулачки такие капризные, – съязвила Ванда. На небесно-голубых глазах Марыси выступили слёзы. – Заткни пасть, змея, – буркнул Фелек. – Ей рожать скоро… – Все рожают, – старшая сестра с таким нахальным видом вдевала нитку в иглу, что захотелось ей врезать. Не будь Фелициан коммунистом, он бы непременно так и сделал: баб надо держать в узде! Марыся обиженно посмотрела на него и ушла в соседнюю горницу – к сестрёнке, корпящей над учебниками. Фелек тоже взял книгу. Но вскоре жена вновь подошла к нему: – Болит и болит, не могу… – Ты, наверное, рожаешь, миленькая моя! – подскочила к ней мать. – Быстро, в баню!                  Однако Марыся, взвыв от боли, уцепилась за шею мужа. Фелек перепугался. Встав поудобнее, он попытался приласкать любимую, помочь ей: – Что ты… сильно болит, да? – Ы-ы-ы, – застонала роженица. Каролинку прогнали в горницу к Тереске, а мать с Вандой командовали: – Стань здесь, уцепись за печку… – Нет, лучше пусть ложится… – Слышишь, что мама сказала? Ляжь! – Отстань, паскуда, – вдруг отчаянно прохрипела Марыся. – Воды…                  Фелек от неожиданности чуть не упал, оступившись. Но удержался сам и удержал тяжёлое тело, повисшее на нём и сотрясаемое родовыми муками. Ванда ушла, поджав губы; мать поднесла водички и зашептала: – Ты б и правда легла, деточка… так легче! Поверь! – Не хочу, – шепнула Марыся, положив голову мужу на плечо. – Не хочу…                  Уложить её удалось лишь после двух часов сплошной боли. С Фелека градом катился пот, шея затекла; из-за стены слышалась перебранка. Утерев красное лицо Марыси мокрым платком, он пошёл посмотреть, что там происходит. Рыдающая Тереска бросилась к нему: – Она не умрёт! Скажите, не умрёт!..                  Фелека перекосило. Ну, это уж ни в какие ворота… положив руку на голову девочке, он велел: – Закрой уши… не умрёт! Да закрой же!                  И начал ругать сестёр такими словами, что вскоре заплакали они. Душивший за любимую гнев нашёл выход: Фелек припомнил Ванде всё – и как его за неё дразнили «давалкиным братом», и жадность, и бессовестность – да заодно и Каролинке досталось: нечего идти на поводу у этой дряни! Да, она ему приходится сестрой, но, раз Ванда при социализме так себя ведёт… Брат честил обеих, не выдыхая, минут пятнадцать; вспомнив, что Марыся, наверное, мучается без него, обругал их напоследок матом и разрешил Тереске открыть уши. Обе женщины жалко рыдали, забившись в угол; Ванда икала, Каролинка тихонько всхлипывала, уткнувшись ей в плечо. Фелек чувствовал себя премерзко. Но что делать, если эти две мёртвого достанут!.. – А ведь я тебя – ик! – лечила, когда ты от свинки загибался… – вновь заныла Ванда. – А я за тобой ходила, когда ты гриппом болел… – И мы тебе всегда лучшие куски отдавали… – Ты же наш братик, – всхлипнула в очередной раз Каролинка, подняв голову. Её сероватое лицо покрылось гадкими красными пятнами на месте оспенных шрамов. Фелека передёрнуло: – Раз так меня любите, жену мою зачем гнобить?! – В отместку… – вытерла глаза Ванда. – У неё всё было – и теперь всё есть… И муженёк пылинки сдувает… – Ну ты и гадина, – припечатал Фелек. Показалось ему, или раздался жалобный писк ребёнка? Ванда вновь изменилась в лице, застыв на мгновение, а затем разразилась таким диким рыданием, что сердце разрывалось. Но было уже не до неё. Явственно услышав дитя, молодой отец влетел в горницу, едва не сбив с ног родную мать: – Ну? Что? Что? – Девочка, – покачала головой Петшакова. – Да такая маленькая… Как покойник Юзек был, когда родился.                  Фелека перекосило со страху. Он бросился к кровати, рухнул на колени около Марыси и поцеловал горячее плечо, не сразу заметив ребёнка, пищащего у матери под мышкой. – Наконец-то, – простонала родильница. – Наконец-то… Дайте, я покормлю. – Ты что, девочка! Нельзя так сразу, – возразила мать. Но Фелек проворчал: – Глупость, предрассудок... корми!                  Как трудно матерям достаются дети! Конечно, для крестьянского парня большим секретом это не было. Но за Марысю у него чуть не в прямом смысле сердце заболело, а уж за ребёнка… Фелек разглядел дочурку: и правда, хиленькая, беспомощная, глаза чуть прикрыты, пищит – чисто котёнок у брюха матери-кошки. Он осторожно коснулся младенца пальцем: – Живи, дочь, в новой жизни… Отец за то руку отдал, чтоб счастливо жила.                  Марыся улыбнулась сквозь слёзы. За стенкой стихло. Кажется, лад в семье был восстановлен.                  Имя для ребёнка было выбрано заранее. Альдона. Это необычное имя носит любимая сестра Феликса Дзержинского; значит, оно вполне подходит для дочери коммуниста. Фелициан с гордостью шёл в сельсовет регистрировать дочь. Но там его ждал сюрприз: дорогу преградил высокий офицер в униформе. – Я – поручик Юлиуш Охоцкий, – представился он, сунув под нос молодому отцу удостоверение. – Сотрудник гминного управления безопасности. Фелициан Петшак, верно? У меня к вам короткий, но важный разговор. Идёмте.                  Фелек в страхе глянул на Генрика, тот кивнул: иди, мол. Юлиуш посадил испуганного Петшака на лавку рядом с собой и строго посмотрел в глаза: – Генрик Александрович отрекомендовал мне вас как образцового коммуниста. – Спасибо, – потупился Фелек. К чему это он клонит? – Вы, наверное, знаете об участившихся случаях бандитизма? – продолжил «мобовец». – В Кармановицах подожгли амбар, причём, как ни странно, местный бывший помещик первый обратился в милицию… – Пан Витольд? – Вы его знаете? – поручик живо достал карандаш и блокнот. – Конечно. Хороший человек, оказывал помощь нашему отряду… – Хм, – Охоцкий что-то записал, – интересно… Но я не о нём собирался поговорить. Послушайте, Фелициан… как звали вашего отца? В Советском Союзе не называют людей панами. Вместо этого к уважаемому человеку обращаются по имени-отчеству. – Казимиром… – Фелициан Казимирович, обстановка в некоторых сёлах опасна. Поэтому я прошу и требую, чтобы обо всех подозрительных разговорах, сплетнях, угрозах вы сообщали нам вот по этому адресу. – Поручик сунул Фелеку бумажку. – Лучше лично мне, а если меня не будет – моему заместителю. Вопросы есть? – А… просто в милицию нельзя? Или в сельсовет? – Фелек растерянно искал глазами Генрика. – Лучше прямо нам. Так действеннее. Понятно? – Понятно… – До свидания, Фелициан Казимирович. – Особист ушёл, пожав руку, а удивлённый Фелек ещё несколько минут просидел в оцепенении. Как быстро вступает в свои права новая жизнь, как храбро берётся за дело! Как изящно и необычно звучит «Фелициан Казимирович»! Надо теперь так называться. И в самом деле, негоже коммунисту быть «паном» или обращаться к кому-нибудь «пане». Нет, пора регистрировать дочку – у Генрика ещё дела… ***                  Известно, что люди склонны приуменьшать чужие беды и преувеличивать свои; даже если подцепить тиф и сломать обе ноги, всё равно найдётся кто-нибудь зачумлённый со сломанной шеей, и старая песня «а вот у меня» зазвучит с новой силой. Поэтому следует правильно выбирать, кому жаловаться и на что; по малолетству, впрочем, люди набивают много шишек. Не стала исключением и Тереска Тышкевичувна. – Ты хоть можешь папке письмо написать, он живой, – отозвалась на её жалобы подружка Нелька Яновская. – А мои убиты… убиты…                  Тереска растерялась. Конечно, было жаль Нельку – фашисты убивали пана Петра и пани Эву прямо над головой девчонки, сидящей в подполе – но самой Тереске от осознания, что кому-то было хуже, легче не становилось. Скорее, наоборот: и так тошно, а тут ещё Нелькины причитания… – Тебя хоть кузины любят, а меня Вандка вечно шпыняет… – Ну и что, что любят, зато Валек вечно обзывается, а дядя не велел жаловаться. Говорит, от нас одна морока… – …и от книг этих вечно голова болит, – надула губы Тереска. – А мне уроки готовить некогда, потому что Алькин младший, Толек, всё время орёт… Хоть бы сдох он уже, что ли! Замучил, сил нет… – Альдонка тоже орёт, только по ночам. Уроки приготовишь, поужинаешь, ляжешь спать – а она как завоет…                  Девчонки шли в школу в самом паршивом настроении. Однако толпа у дверей заставила обеих смешаться. Что случилось? – Товарищи! – сияющий пан Генрик в неизменном изношенном пальто гордо стоял на крылечке. Возле него с довольным видом топтался Фелициан Казимирович (муж сестры велел всем себя так называть вместо обычного «пан Фелициан»). – Все собрались? Сегодня передали по радио… Подписана капитуляция Германии! Фашистская Германия разбита!!! – Ура!!! – уверенно грянуло несколько голосов, но большинство встретило новость лишь радостными возгласами, улыбками и слезами. В груди Терески будто лопнул крепкий обруч; они с Нелькой обнялись и так стояли, глупо улыбаясь небу. Подружка вздохнула: – Ах, как хорошо… Немцы больше не придут!          В этих словах было всё. Впервые за много лет можно выдохнуть, не бояться смерти и горя… Но Тереске вновь пришли на ум мать с отцом. Отпустят ли их? И когда? Это правда, что к ним приходили немцы; но отец всегда говорил матери, что с ними он вынужден иметь дело, а по-настоящему ждёт Армию Крайову. Он был уверен, что Польшу спасут лишь поляки, и пришёл в ужас, когда увидел в деревне советских солдат…                  После краткого доклада о политической обстановке (взят Дрезден, освобождена Прага) пан Генрик, напомнив о бдительности (в округе участились случаи бандитизма!), дал разнарядку идти сперва на работу, затем – домой, своей волей отменив вторую половину рабочего дня. Селяне группами, смеясь и плача, двинулись на поля и огороды; сам председатель, крутя в руках счёты, заговорил о чём-то с учительницей и агрономом. В школу идти не хотелось. – А! Вот она где! – прошепелявил пан Фелициан, скрипя зубами – на радостях челюсть, кажется, совсем отбилась от рук. – На! Нате!                  Он протянул девочкам два неровных куска сахара. У Нельки глаза от удивления расширились и стали круглыми, как мячики: – Ого! Ой, спасибо, спасибо! – Подружка схватила сахар. Тереска тоже взяла – несмело, рука подрагивала: она никак не могла привыкнуть к выходкам этого чудака, несмотря на то, что жила на его попечении который уж месяц. Нет, пан… Фелициан Казимирович не обижал её, но при нём родная изба стала чужой… Как больно, что Нелька не понимает её! Да и никто не поймёт. Захотелось плакать. – Ты что нос повесила? – спросил её Петшак, заглянув в лицо. – Радоваться надо, глупые девчонки… – Щур! Щур! – закричали в это время люди, увидев кого-то. – Тонек Щур!                  Сын мельника, вынырнувший из лесочка, словно крыса из норы, степенно шёл к школе. Люди заволновались: Тонек же уходил в АК! Что теперь будет? А тот всё шагал и шагал нарочито медленно – прямо на пана Генрика. Фелициан заволновался: – Не нравится мне его рожа, и рука на кобуре не нравится…                  Нелька пялилась во все глаза, вцепившись Тереске в руку. Тереска тоже не могла отвести глаз – сцена будто в кино. Пан Генрик стоял, выжидающе глядя на Щура. «Аковец» остановился на крыльце и спокойно спросил: – Это правда? – Что? – удивлённо спросил агроном. – Что Германия повержена? – Тонек в упор глядел на председателя колхоза. – Правда, – спокойно ответил пан Генрик, положив руку на пояс. – Ты уточнить пришёл? – НКВД дышит в спину, – холодно отозвался Щур, – а я жить хочу.                  Крестьяне столпились у крыльца, и Тереске весь обзор загородила широкая спина Левандовской. Кто-то присвистнул: – Да… дела! – Знаю, мельницу мне не вернут, да и хрен с ней, – продолжил Тонек. – Я жить хочу, а не по лесам шарахаться… Придумай что-нибудь, а? – В милиции придумают. – Так я и знал! – Пан Антоний, после такого театра в тюрьме ещё и безопаснее будет. Думаете, Бернацяк вас простит? – Да пошёл он… Веди, давай! – заорал Щур, кажется, милиционерам. Его повели. – Финита ля комедия, – буркнул под нос Фелициан. Но Тереска не поняла, что это значит, а спрашивать побоялась.                  …Вечером молодёжь устроила гулянье. Совсем ещё юные ребята и девчата (которые, однако, казались Тереске очень взрослыми) ходили с флажками, распевали марши, а зачем достали аккордеон и пустились в пляс. Взрослые ходили по соседкам, читали газеты, улыбались и не верили. Пан Лукаш ворвался в избу, натоптал и, схватив Фелициана чуть не за шею, выпытывал: – Так что, наш-то в Берлине, а? В Берлине? – Наверное, – прохрипел Петшак, – почём же я знаю! – Ну, если и второго убьют, так я тебя придушу… придушу… – Да я-то тут причём?! – А кто их совратил, а?! То-то же! – Чушь какая, – прошипел пан Фелициан. – Они сами в отряд пришли, без меня… Можно подумать, они меня слушались! Тереска! – Что? – испуганно подскочила девочка. – Ты на завтра уроки приготовила? Дай-ка я погляжу…                  «Отцу с матерью бы и в голову не пришло смотреть, что я там карябаю, – подумала она, доставая тетрадки. – А если им написать? Я ведь теперь писать хорошо умею, так учительница говорит. Господи, вот я тупица! Как я раньше не додумалась!!» – Аккуратнее надо, – буркнул Петшак, глядя на строчки. – Учись как следует! Вырастешь – станешь сама детей учить…                  Надо было решиться поговорить о важном, пока он не слишком сердит. – Пан… ой, Фелициан Казимирович, а если я… письмо напишу? – Письмо? – удивилась Марыся, уложившая Альдонку спать. – Какое письмо, кому? – Маме…                  Фелициана перекосило. Тереска вздрогнула. Захотелось броситься Марысе на шею и залиться слезами. Сама Марыся нахмурилась: – Фелюсь… Разреши ей, раз так хочет… – Я-то тут причём?! Опекунша – ты… Тьфу, рёвы, в такой день настроение испортили!! – вызверился Петшак, выскочил из избы и побежал куда-то. Тереске стало не по себе: – Марысь… – А?                  Девочка молча кинулась на шею к сестре, единственному близкому человеку, который мог понять её грусть и страх в этот радостный день. Хотя не для всех он радостный, вон, Щур тоже словно в мышеловку влетел… И будет он сидеть в клетке, как мама и папа… Слёзы. Непрошенные, почему вы лезете?! – Не плачь, моя милая, – зашептала Марыся. – Что ты? – Я одна, совсем одна… – Нет, – решительно сказала сестра. – Ты не одна.                  И поцеловала Тереску в голову. На душе стало теплее. Вот человек, что всегда поймёт и поможет… В минуту печали можно полагаться лишь на самых близких, проверенных временем и общим горем. Теперь Тереска усвоит это твёрдо – как недавно затвердила правило на шипящие. А на улице беспечно веселились, пели песни и приставали к пану Генрику, чтобы он станцевал с Вандой. Слава Богу! Пока она танцует, не говорит гадостей. И немцев не будет… Тереска немного выдохнула. Мир обещал быть капельку солнечнее. ***                  После Победы настало время восстать из пепла. Клементовицы мало пострадали в плане ущерба зданиям (разворотило бомбой дом учителя да в разное время в сараи и коровники попадали снаряды), зато недосчитались добрых ста тридцати человек. Ещё штук пятьдесят мужчин бегали по лесам или задерживались в действующей армии; молодых отпускали только тех, кто имел образование или не мог нести службу. Но всё же жизнь диктовала свои законы: в положенный срок ходили дети – в школу, взрослые – на работу. Устроили ясли для младенцев, курсы ликвидации безграмотности; Генрик Александрович каждую неделю проявлял чудеса дипломатии на партсобраниях и в правлении колхоза. Всё казалось мирным, хотя знали, что неподалёку, около деревни Ляс Стоцкий, базируется крупная банда. Но пока, если не считать небольшого покушения на председателя, в Клементовицах происшествий не было. Оглушённые мирной жизнью и новым порядком люди ещё привыкали к новой действительности.                  Фелициан испытывал в это время весьма противоречивые чувства. С одной стороны, душа его пела от счастья – он добился коммунистического строя. Больше ему не придётся гнуть спину на пана! С другой стороны, работать наш герой и без того не мог, даже если бы очень захотел – недостаток руки не позволял влиться в колхозный труд, а отсутствие образования – применить себя в другой области. Фелек исправно ходил на партсобрания и подписывал документы о принятии селян в кандидаты, но понимал, что место секретаря ячейки ему не по зубам. Поэтому однажды заявил Генрику Александровичу: – Пошли меня хоть на курсы. Не могу больше валандаться по деревне, как то самое в проруби. Мне работа нужна. – Я думал об этом, – нахмурился Генрик, отложив амбарную книгу с расчётами трудодней. – Но, видишь ли, Фелициан Казимирович… Если ты в партработники метишь, то тебе следует научиться выдержке. Наши люди ещё недоверчивы, и их можно понять. – Как их можно понять?! – Фелек от возмущения подскочил на стуле. – Что, с паном им лучше было, чем сейчас?! Больные они, что ли?!                  Генрик нервно затеребил плотную картонную обложку: – Вот об этом я и говорю… Представь, что будет, если ты так и скажешь? Тоньше надо действовать, тоньше. Надо завлекать людей на свою сторону… – Но они сами дураки, если не понимают…                  Председатель устало улыбнулся: – Поставь себя на место середняка-старика, да хоть бы и молодого. Мир по швам треснул, когда пришли немцы, а второй раз трескается сейчас. Выяснилось, что Бога нет, надо отдавать свою скотину на попечение случайным людям, – нет, подожди, не возражай! – а самому вступить в колхоз или в артель, где непонятно как высчитывают хлеб. Да к тому же много иной головной боли: «аковцы» могут и хату поджечь, брат или сын под следствием или подозрением, детей учат в школе непонятно чему, и обязанности кормить семью никто не снял… Представил? Конечно, большинство ещё насторожено. И я их понимаю.                  Фелек молчал. Затем выдохнул: – Но ты же коммунист, правда? – Я всю молодость отдал ради социализма, и сейчас отдаю, – резко ответил Генрик. – И ты ещё сомневаешься?! – Нет! Я… – надо ли до такой степени понимать этих недоверчивых, как их понимает Генрик? Вдруг из этого толку не выйдет… – У тебя всё? – вдруг спросил председатель. – Я тебя в школу рабочей молодёжи в Куруве запишу. Там вроде организовали такую.                  Кто-то постучал в дверь. – Товарищ пан председатель, к вам гражданка, – доложил сторож, старый Влодарчик. – Назвалась вашей сестрой…                  Генрик Александрович вскочил, будто его ужалил многотысячный рой пчёл, и кинулся к дверям. Фелек вытянул шею: на пороге стояла худая девчина, стриженная так коротко, что волос вовсе не было видно из-под соломенной шляпки. Она выглядела до карикатурности жалко – и эта шляпка, совершенно неуместная в октябре, и истёртый жакет, и обтрёпанная юбка, какие в Люблине носили лет десять назад бедные мещанки. Но зато глаза… О, эти болотные глаза повидали многое. – Генюсь… – прошептала девчина, будто в полусне. – Ты живой? Ущипни меня. Это не сон?.. – Антося, сестрёнка… Нет, конечно, какой же сон! – Фелеку показалось, или Генрик Александрович, обнимая сестру, прослезился? – Ты… ты вернулась… – Как и ты – из концлагеря… – О-о-о, – в припадке чувств простонал председатель. – Сестричка, я не верю. После такого не выживают. Ущипни меня…                  У Фелека руки зачесались исщипать их обоих, но он сдержался и выскользнул, кратко попрощавшись. В такие моменты людям не до посторонних… «Счастье, что они нашли друг друга в новой жизни, – думал Фелициан, в очередной раз меряя ботинками путь от колхозного правления до дома. – А вот мои братья так ко мне не вернутся. Эх!» Но постепенно лёгкая грусть уступила место оптимизму. Он выучится, будет работать, Польша восстановится… Всё-таки новая жизнь требует очень много труда – впрочем, иного никто не обещал. А всё же – были бы рядом отец и братья…Фелек усмехнулся: батьке бы нынешние идеи крепко не понравились. Что ж! Старики всегда цепляются за старое, молодёжь стремится к новому. Хотя уже и его, Фелициана, сложно назвать молодёжью – слишком много он пережил. Новая жизнь порой даётся очень уж непросто…