По милости друзей-2: Фелек оказывает милости

Перед годовщиной Великой Октябрьской революции Фелек получил очень грозное и одновременно нервно-жалобное письмо от Витольда Ремигиушевича. «Если в вас есть хоть капля совести, – писал бывший шляхтич, – вы вспомните старых друзей и навестите их в горькую минуту…» Что ж, в сладкую минуту люди подобных писем не пишут; Фелека стало мучить нехорошее предчувствие, и он тотчас же послал телеграмму, на которую Майхровский отправил потрясающе лаконичный ответ: «Ждём вскл знак». Сомнений быть не могло – следовало собрать домочадцев и выдвинуться в гости. – Я стесняюсь, – ныла Каролинка, переплетая косу. – Мы же никогда не бывали у панов в гостях, только в прислугах… – У бывших панов, заметь, – Фелек ловко орудовал опасной бритвой. – И вообще, они… – Где это видано, чтобы мужчины брили усы?! – возмутилась Ванда. – Что за дурацкая мода? – Это советская мода. – Брат грозно сверкнул глазами на сестру. – Так Антонина сказала.                  Ванда фыркнула. Распахнулась дверь, и в сени вошла Марыся в новом платье из голубого шёлка – трофейного сокровища, идеально подходившего к милым глазам. Да, с таким платьем кораллы не наденешь! Надо на именины подарить ей жемчужные бусы или, чем чёрт не шутит, серебряный браслет… – Ах! Вылитая Марлен Дитрих! – округлила глаза младшая Петшакувна. А старшая одобрительно хмыкнула: – Красивая, красивая… Ты только прямо смотри…                  Фелек погрозил сестре кулаком, а Марысю спросил: – Где же мама? – Наряжает Алютку. – Марыся пригладила крепко сколотую старыми, ещё довоенными гребешками и шпильками причёску. – Каролька, подай мне тот белый платок… – Сейчас же платки не носят… – Кто тебе такое сказал? – Панна Антонина… – Ну, она городская панна в шляпе, а у нас без платков уши помёрзнут, – сострила Ванда. У Фелека челюсть непременно бы отвисла, если б он не укусил себя за язык от удивления: старшая язва шутит и смеётся, поддерживая Марысю? Неужели ей походов по гостям не хватало? – Всё, – Тереска, мать и Альдонка вылетели из горницы, кажется, вереницей. – Мы готовы! – Дя! – подтвердила дочь. Фелек довольно улыбнулся, поправил на ней рюшку белого платьица и повёл своих «дам» в гости – радовать пана Витольда.                  Первое, что бросилось Фелициану в глаза – обветшание панской усадьбы. В некоторых окнах трещины были заклеены полосами бумаги, доски пола очень уж подозрительно скрипели, а нарядная люстра в гостиной выглядела так, будто ею почистили дымоход. Но, несмотря на убожество, пан Витольд держался молодцом, любезно расположил взрослых в гостиной, а Генеку велел поиграть с Тереской и показать ей глобус. Хозяйки не было видно – она, кажется, получила место учительницы пения и пропадала на работе. – У меня к вам есть разговор, – Майхровский отозвал Фелека в сторону. Его поросячий нос будто поник. – Очень серьёзный.                  Фелек напрягся: – Если вас кто обидел, я заступлюсь. – Ах, дорогой мой мальчик… Меня обидела сама судьба, – вдруг простонал хозяин. В соседней комнатке послышалось какое-то движение. – Ремек…                  Фелек терпеливо ждал. По загривку от предчувствия бегали мурашки. – В общем, мой сын… он… ничего не видит, – выпалил пан Витольд. Лоб старика покрылся испариной. – Его контузило. Что-то повредилось в мозгу. И теперь…                  Пот ручьём лился по спинам обоих – такой напряжённый был разговор. – …он не хочет жить, – горько вздохнул бывший шляхтич. – Целыми днями сидит, смотрит в бездну, отказывается есть… Я опекаю его, потому что жена не выдерживает, лучше пусть вокруг неё скачут чужие дети… Сделайте что-нибудь, миленький пан Фелициан… – Какой же я вам пан, – смутился Фелек. До его сознания медленно, но верно доходил ужас положения Ремигиуша. – Зовите меня просто – Фелициан Казимирович.                  Старый шляхтич невольно улыбнулся: – Вы что же, в гимназии преподаёте? Ох уж эта русская мода… А, впрочем, неважно. Сделайте что-нибудь, умоляю… – Жалобное выражение глаз абсолютно не шло к степенной фигуре и поросячьему носу. – Я попробую, но я ведь не доктор… – Доктора по зрению бессильны, – горько вздохнул пан Витольд. – Я боюсь другого… Что нам понадобится… специалист по душевным болезням.                  Фелек нахмурился. Об этой стороне медицины у него было самое смутное представление. – Но Ремек не сумасшедший, – горячо зашептал бывший шляхтич, вцепившись в пустой рукав собеседника. – Он просто немного потерял вкус к жизни, вот и всё! Послушайте, Фелициан… э-э, Казимирович, убедите его, что жизнь продолжается. Даже без зрения можно не существовать, а жить… вы сомневаетесь в этом?                  Он сомневался. Как жить, не видя ничего? Правда, Фелек слышал, что в СССР создали условия даже для слепоглухонемых людей, но это – в СССР… – Поговорите с ним… – несчастный отец, кажется, готов был умолять Фелека на коленях. – Поговорите… – Хорошо, – согласился Фелек, терзаясь сомнениями. Вообще-то они с Ремигиушем близко не дружили. Послушают ли его? Пан Витольд вышел в гостиную – прислугу теперь не держали, нужно было самому поить гостей чаем. Тихо, как пугливая мышь, Фелициан заглянул в соседнюю комнату. – Кто здесь? – крикнул, подскочив, Ремек. При свете догорающего заката и тусклой керосинки его невидящие глаза едва белели. Молодой человек был одет как попало, будто не ждал гостей. На полу валялись груда тряпья и молитвенник. Фелек не отказал себе в удовольствии пнуть книгу и ответил: – Это я… Фелек Петшак. – А, понятно, – ворчливо ответил Ремек. – Отец позвал? Так вот, окажи мне великую панскую милость: застрели меня.                  Фелек молчал, собираясь с мыслями. – Чудовищная участь – в двадцать четыре года оказаться на шее старых родителей беспомощным куском дерьма, – продолжал бывший панич. – Я лишь объедаю их, не принося никакой пользы. Мало им бед из-за происхождения… – Ремек, тебе же должны платить пенсию, – удивился Фелек. – Мне, например, положили девяносто злотых. И медаль. – Так то тебе, – с нажимом произнёс Ремигиуш. – А зачем представителю класса эксплуататоров пенсия? Чем быстрее сдохнет, тем лучше… – Ты воевал в АК? – Нет! По крайней мере, напрямую им никогда не подчинялся. И я – не враг нового строя. Пусть он только даст мне умереть. – При социализме все будут жить, – упрямо пробормотал Фелициан. Шляхтич вдруг схватил его одной рукой за плечи, другой – за лицо: – Ты не смеёшься надо мной? Ты не думай, что можно безнаказанно… я вижу пальцами! Ах, чёрт, у тебя же, как его… паралич? – Нервный тик, – поправил Фелек. Есть идея. – Пощупай-ка мою правую руку… – Ты что – барышня, чтоб тебя щупать? – полушутя проворчал слепец. Но совету последовал. – Ох, боже… – Ай! – Прости. – Ремек стал осторожнее. – Кстати, давно хотел спросить, как ты живёшь с этим обрубком. – Уже привык. Хотя, конечно, тоже ничего делать не могу… Просился в колхоз – не взяли. – Есть, одеваться можешь? – в голосе Ремека звенело искреннее любопытство. – Могу. А сейчас учусь писать карандашами. Тереска говорит, что почерк ужасный, но ошибки уже только в трудных случаях. – Ого, молодец, – бывший панич отпустил культю. – Ну, если ты не унываешь… Я мог бы, конечно, попробовать… Но есть проблема. – Какая? – быстро спросил Фелек, поправляя рукав. – Деньги, – вздохнул Ремигиуш. Только сейчас Фелициан рассмотрел его взгляд, направленный как бы в пустоту, сквозь собеседника – от такого взгляда шкура съёживалась. – Ты говоришь, девяносто злотых… Мне и гроша не пришло. – А тебя смотрел доктор, давал бумагу? – Нет, бумаг мне не давали… Может, шляхтичам не полагается? – Не знаю, – честно сказал Фелек, – но вряд ли. У нас в отряде же были шляхтичи, всё им полагалось, как и мне.                  Ремек покачал головой: – Ну, не знаю… А всё-таки – спасибо. Ты хоть капельку отвлёк меня от этой невыносимой тьмы. Слушай, музыку любишь? – Люблю, наверное…                  Бывший панич рассмеялся: – Идём, я сыграю тебе по памяти. Нет, стой! Посмотри: как я одет? – В кальсоны и, кажется, серую рубашку. – Вот дьявол. Возьми из шкафа чёрный такой костюм и… подай мне. Не в службу, а в дружбу… Стыд какой, даже одеться сам не могу…                  «Ну, ты-то как раз можешь, – думал Фелек, подавая вещи. – Разве что цвет перепутаешь. А вот я…» – Тут где-то должна быть расчёска. – Гребень? На. – Спасибо. Как я выгляжу?                  «Если не считать глаз…» – Хорошо. Пошли уже.                  При виде нарядного и довольного Ремека пан Витольд буквально схватился за сердце. Но сын не дал отцу ни минутки прийти в себя: живо сев за фортепиано, музыкант объявил: – Этюд в честь человека, пробудившего вкус к жизни.                  И заиграл. Сёстры повскакали с мест, набожно сложив ладони. Марыся крепче прижала к груди Альдонку. Витольд Ремигиушевич стоял, уцепившись за трухлявый дверной косяк, а дети, Генек и Тереска, с восторгом подошли прямо к инструменту. Сам Фелек застыл перед книжным шкафом, как перед алтарём, и закрыл глаза. Музыка напомнила ему костёльный орган. На секунду он почувствовал себя маленьким – словно сидит в церкви рядом с отцом.  – Белиссимо, – ахнула незаметно вернувшаяся с работы хозяйка. Ремек повернулся к ней, улыбнулся жутковатой из-за глаз улыбкой. Фелек вздрогнул и почему-то вспомнил, что давно не ел. Пища для ума – это, конечно, чудесно; но на голодный желудок много её не употребишь. К счастью, Ремигиуш уже заканчивал играть, и пани, расцеловав сына, бросилась накрывать на стол. ***                  Было бы до бесконечности наивно полагать, что с тех пор у Майхровских всё наладилось. Как бы не так! Фелек провозился с Ремигиушем и его делами добрых полгода. Во-первых, на следующий же день Генек прибежал к ним и доложил, что брат снова не в духе; пришлось, оставив собственные упражнения и дела, пойти за мальчиком. Меланхолия мучила Ремигиуша с новой силой, и он даже поначалу не открывал дверь в комнату. – Не приставай ко мне! – ругался бывший панич. – Ты хорошо устроился, ты видишь… – А делать ничего не могу! – Убирайся, – рычал меланхолик, – и оставь в покое нашу семью… Ещё заподозрят в чём-нибудь. Вон, я сказал!                  Пан Витольд умоляюще вцепился в рукав Фелека. Генек шептал, силясь не расплакаться: – Эта придурь у него бывает… Вы не обращайте внимания… – Уходи, – велели из-за двери. – Убирайся… – Ну, – Фелек рассердился, – если хочешь помереть, то вылезай! Сведу тебя в лес и скажу, что главный коммунист – не Генрик, а ты!                  Витольд Ремигиушевич схватил было Фелека за шкирку, но дверь с шумом распахнулась. Обезумевший слепой решительно крикнул: – Веди! – Лучше б у тебя духу хватило жить дальше! – выпалил Фелек. Хватка старого шляхтича ослабла. – Разве можно так изводить отца?! Был бы жив мой… – …выдрал бы тебя, как сидорову козу… – Это ничего, – продолжил Фелек. – Уж как-нибудь поладили бы. А мои братья… – …стали бы «злыми партизанами»… – Боже мой, – горько вздохнул пан Витольд. – Ремек, ты – законченный пессимист. – Я знаю. Но с чего мне радоваться? – С того, что твои все здоровы, ты живой и не в тюрьме, – проворчал Фелек. – И... я про тебя с Генриком поговорю. – Зачем это ещё? – подозрительно нахмурился слепой. – Не дело это, что денег тебе не платят… Ты прав: взрослому мужчине нельзя за так на шее родных висеть… – Ладно, – сдался Ремигиуш. – Пошли к твоему Генрику. Только скажи: какой он? Я его в последний раз видел… уж и не помню, когда. – Ты бы его не узнал. Генрик осунулся, заматерел… – И залысины под шляпой прячет, – внезапно ляпнул Генек. – Мне Юзек Стахура сказал… – Чертёнок, марш в школу, – проворчал Ремигиуш, но уже беззлобно. – Эх, люди… Сдохнуть спокойно – и то не дадут.                  Забегая вперёд, скажем, что подобные припадки не оставляли кармановицкого панича ещё несколько месяцев, да и после его хрупкие нервы держались, кажется, на ржавых гвоздях. Фелициан Казимирович, не будучи психиатром, тем не менее, испробовал на своём подопечном все приёмы убеждения – от умасливания до шантажа. Желание жить колебалось в Ремигиуше, как пламя свечи на ветру, и, если бы не Кася Свенцицкая, кузина одного из товарищей Фелека по отряду, потухло бы вконец. Но с Касей ему было суждено сойтись тоже не сразу; глубокой осенью 1945 года Ремек занимался другими вещами.             Во-вторых, посетив Генрика Александровича, Фелек и его подопечный выяснили, что для получения необходимых справок Ремеку потребуется выписка из госпиталя и некоторые другие документы, а инициировать процесс должен врач. Хотя сам Генрик был страшно занят, и эти нюансы мужчины узнали от вездесущей панны Антонины, которая успевала и читать толстый исторический справочник, и болтать с гостями. Председателю осталось лишь подтвердить слова сестры и отправить слепого к доктору в Курув. Впрочем, Фелек, записавший на бумажку примерный порядок действий, уже был доволен: жить, имея план, гораздо проще.             Не сказать, чтобы установление инвалидности было простым делом. Первое – Ремигиуш не помнил, куда дел свою справку, честно привезённую из госпиталя. Пан Витольд перерыл всю усадьбу чуть ли не в прямом смысле, и ехидная бумажка обнаружилась в письменном столе юного Генека. Счастье ещё, что Генек не отличался любовью всё выбрасывать, как некоторые аккуратисты; иначе старший брат получал бы инвалидские документы намного дольше. Второе – по причине слишком высокого происхождения Ремека требовалось подтверждение его полезности социалистическому обществу; иными словами, точно ли он воевал против немцев, а не против «аловцев»? На беду, Майхровский в Варшаве стал в своё время членом ППС и воевал в их Гвардии Людовой… причём довольно долго. Поэтому вдобавок к докторам Фелек пару раз водил его и «побеседовать» с паном Юлиушем. Бедный бывший шляхтич перед этими посещениями трясся, как осиновый лист. – Ну что вы так боитесь? – полушутя хмурился Охоцкий. – Я не ем дворян по понедельникам…                  Фелеку шутка казалось забавной, и он фыркал. Панич же каждый раз покрывался холодным потом; но каждый раз беседа (естественно, наедине) проходила нормально. Правда, дома после них Ремек усиленно пил пустырник и играл довольно мрачную музыку, но иных последствий вроде бы не было. Во всяком случае, Фелек о них уже не знал.                  Все эти дела привели к тому, что Петшак обычно появлялся дома лишь к вечеру. Марыся сердилась на мужа: зимой, как известно, меньше работы, а он… Алютка растёт, а отец не видит! Сёстры тоже бесились: – Ты бы хоть раз его в гости привёл! Теперь-то не стыдно… – Он и получше вас найдёт, – шипел Фелек. Каролинка на это начинала хныкать, и брату становилось её жалко: вот-вот ведь уедет в город на учёбу и заработки… Он совал сёстрам, как маленьким, купленные по дороге леденцы и ворчал: – Полы бы лучше мыли. Грязь – это болезни…             Малютке исполнился годик, затем – год и месяц, Каролинка уехала-таки в город, а Ремек наконец прошёл комиссию. По этому случаю обе семьи вновь собрались у Майхровских: Витольд Ремигиушевич подумывал пригласить и пана Юлиуша, но постеснялся. К тому же десятого марта хозяйка дома была именинница, и Петшаки даже принесли ей подарок. – Это – кассероль, как моя панна повару диктовала, – восторженно рассказывала мать, пока Ванда ставила тяжёлый горшок на стол. – Порадовать вас… Вы ведь моего сынка выходили, даже дважды… – Ну что вы, – смутилась хозяйка. – Это был наш христианский долг… И долг гуманизма. – Прошу к столу, – пригласил хозяин. – Я знаю, нынешняя молодёжь не соблюдает поста… но всё же, Фелициан, кхм, Казимирович, я бы предложил вам рыбы. Кася приготовила.                  Кася скромно стояла возле камина. На вкус Фелека, это была весьма несимпатичная девушка: тощая, коса жидкая, лицо бледное – ни дать ни взять скелет из Генриковой книжки. Однако девчина так смотрела на Ремека, а тот так улыбался, заслышав её имя, что сомнений не оставалось: влюблены. «Впрочем, оно и к лучшему, – подумал Фелек, садясь за стол. – Значит, и на моих коз найдутся охотники…»                  В дверь позвонили. Приехали гости, родня пани Майхровской; Ванда очень смутилась, оказавшись за столом со своей давнишней хозяйкой. Благо, тот пан, что к ней когда-то приставал, воевал за границей и так и остался там. Завели разговор о Ремигиуше, о том, стоит ли теперь оставаться в Польше; при этом Витольд Ремигиушевич был весьма смущён оттого, что разговор шёл при Фелеке, и спорил со свояченицей: – Не могу сказать, что всё плохо. Наверное, это естественно, слом старого и установление нового всегда влечёт хаос. – Вы же сами мне говорили, что к власти пришло какое-то… – Кузина, кузина! Я говорил про нашу деревню! – умоляющим тоном простонал бывший шляхтич. – А у него просто зуб на меня из-за папеньки, вот и всё!                  Гостья приподняла бровь. Хозяйка смутилась, стала просить её о чём-то по-французски; Ремек случайно залез в тарелку отца вместо своей. Фелек тихо, но так, чтобы все слышали, заявил пану Витольду: – Если будут вас чересчур щемить, обращайтесь… Я всегда… – Мда, – фыркнула гостья, – вот и мы пользуемся милостями наших слуг… Кто бы мог подумать, да, Вандзюня? (Ванда покраснела до ушей и уставилась в тарелку.) А ты что думаешь, Ремечек? Тебе будут платить те, кому ты…                  Хозяйка вновь затрещала по-французски, но резче и требовательнее; Фелек повернулся к Ремеку. Тот, кажется, и не слышал, о чём толкует тётка; жутковатая счастливая улыбка была обращена к щебечущей панне Свенцицкой. Плюнув про себя, Фелициан стал потчевать окружающих кассеролью. Ну да, паны и холопы поменялись местами – это же хорошо! По крайней мере, для их семьи. И теперь Петшаки – милостивые пане. Тьфу, что за недостойные коммуниста мысли! Отвлекаясь от них, Фелек с утроенной силой совал вкусные кусочки жене и слепому. Разговор, кажется, вернулся в мирное русло поздравлений именинницы. ***                  Пан Казьмерчак был завидным женихом. Шутка ли, председатель колхоза! Как жаль, что этим самым (а ещё умом и вежливостью, конечно!) он притягивал к себе не только Ванду, но и других незамужних баб в Клементовицах. Даже сопливая Иренка Яновская – и та на него заглядывалась, когда Генрик Александрович спешил в район. Впрочем, у Иренки только одно достоинство: она молода. Вот если уедет и выучится… Образованным барышням Ванда не была конкурентка; она отлично это знала и злилась на них.                  В сущности, для соблазнения пана председателя Ванда перепробовала всё. Нежно улыбалась ему на работе и дома (он порой приходил в гости к брату). Часто обращалась к нему с самыми разными вопросами. Наконец, сделала попытку завлечь на свою сторону панну Антонину – стала таскать ей то молоко, то пляцки, то орехи. Но глупая девчонка думала только о двух вещах – об СССР и о своих книжках – и вечно забывала «поговорить» с паном Генриком. И Ванда перестала её угощать. Стоит ли переводить еду на такую бестолковку!                  Оставалась ещё маленькая проблема. Проблему звали Яцек Беднарек, и он совершенно не желал расстаться с Вандой. Яцек и до контузии-то не был умником, но после… и втолковать ему, что он надоел, было труднее, чем иве – что нельзя клониться. Ванда пробовала не ходить на свиданки – Яцек потом полдня крутился возле неё, позорил и мешал. Она огрызалась, царапалась – уже назавтра он всё забывал и ластился, как беременная кошка. Правду сказать, любовником Яцек был неутомимым, но был у него, как однажды выразился пан Генрик, фатальный недостаток: жена. И вдовцом, к сожалению, Беднарек становиться не собирался. Унылая, болезненно толстая Малгося всё свободное время проводила в костёле и, кажется, плевать хотела на то, где её ненаглядный шастает по ночам. Но о разводе Яцек даже не думал. – Любишь её? – шипела Ванда, наступая любовнику на ноги. – Так зачем ко мне ходишь? – Ну, она такая… а ты такая… ух! – Так разведись! Теперь можно… – Грешно… – Ой, дурак!                  Такие разговоры обычно предваряли ласки.                  Разумеется, в деревне уши есть даже у стен. Но Ванда, прикрываясь пропагандой нового строя, творила, что хотела. Она, дескать, женщина свободная – нечего ей указывать! И вообще, это всё неправда. Яцек – дурень и мелет чепуху; что его слушать? Ни на какие свиданки она не ходит (смешно! В её–то годы!), спит дома – Марыся подтвердит. Правда, спала дома Ванда до глубокой ночи; потом, крадучись, выползала из хаты и шла к сараю, где ждал её любовник. По ночам, правда, шастают бандиты и лихие люди; но это всё Фелековы страхи, Ванде не попался ещё ни один. А если бы и попался… у неё есть Яцек. И острые ногти.                  Пару раз система давала осечку. Однажды её поймал Фелек и больно оттаскал за волосы; нечего, мол, позорить семью! Социализм не даёт бабам права блудить, как течным сукам! Вот почему, вот почему над ним люди смеются… Пообещав наутро прогнать её из избы, Фелек ушёл под бочок к жёнушке, а Ванде оставалось только слёзы глотать. К счастью, утром Альдонка стала кашлять, и брат совсем забыл о ночном происшествии. В другой раз Ванду увидела мать, но ни плач, ни уговоры именем покойного батьки не подействовали – она с детства заговаривала маме зубы, а сейчас с нею и не считалась. Мать ведь всё крутится возле однорукого братца и его семьи; вот и пусть, а Ванду трогать нечего.                  Когда закончили убирать картофель, она решила перейти в наступление. Послав Яцека к чёрту прямо на улице, Ванда тихонько просочилась в правление колхоза. Но её остановили: Генрик был занят. – Хорошо, пан Олек, я понял… – донёсся из-за двери его голос. У Ванды ёкнуло сердце. – Обратитесь на машинно-тракторную станцию… – Благодарю, пане… благодарю… – басил невидимый пока что пан Олек. – Пустяки… это моя работа. – Генрик встал, выпустил из кабинета заматеревшего после армии мужа Альки Яновской и наконец заметил Ванду. – Вы ко мне? – Да… по делу, – Ванда опустила глазки, быстро сверкнув ими. – Проходите, панна Петшакувна.                  Ах, какой он галантный! Да, ни больше ни меньше – к пану Генрику походят лишь самые изысканные слова! Сердце у неё затрепыхалось, как тогда, в юности… на глаза навернулись слёзы. Но Генрик, увы, не смотрел ей в глаза. – Слушаю вас, – деловито схватился он за счёты. Ванда растерялась. – Я… я тут подумала… – замялась она, ёрзая на стуле. – Вы… Вам, наверное, одиноко жить без жены и деток?                  Генрик поднял голову. Ванду поразил его серьёзный взгляд. Сразу видно – уже не мечтатель-мальчишка, уже мужчина! Она осмелела и забормотала: – В нашем возрасте… в вашем возрасте, пан Генричек, пора быть женатым… Тут девицы ходят, на вас облизываются…                  Что она несёт! Слышал бы покойный отец… ой-ой-ой! – И эти девицы выбрали депутаткой тебя? – резко спросил пан председатель. – Что за намёки, товарищ Ванда?                  «Товарищ Ванда? Ох, когда-то он звал меня Вандзей из легенды…» – Пятнадцать лет назад, – начала она, заикаясь, – панич и девчонка-батрачка полюбили друг друга, но злая судьба разлучила их…                  Генрик нервно закусил губу и уронил счёты на пол. – …и вот… спустя годы… она пришла к нему предложить себя… (Генрик, доставая счёты, ударился головой об стол.) …предложить себя в жёны… – Перестань, – оборвал её председатель, потирая шишку. – Это невозможно, Ванда.                  «Он знает? – сердцу будто сделали болючий укол. – Или?..» – Но… почему? – Ванда ласково, осторожно коснулась узкой загрубелой ладони. – Это не разговор для рабочего дня, – строго сказал он. На красивом, однако уже увядающем лице мужчины появилась забота. – Я не могу жениться. Особенно – на тебе. – По… почему? – неужели её секрет раскрыт? – Я люблю лишь одну женщину, Ванда, – тем же тоном продолжил пан Генрик. – Она лежит в украинской земле… теперь украинской. А ты… – он опустил глаза. – Мы могли бы жениться по расчёту.                  Вот он, шанс! – Я была бы хорошей женой, – зашептала Ванда, придвигаясь ближе, – заботилась бы о вас – Антоська ведь и борща сварить не умеет. Я…                  Её прервали: – Это не для меня. – А про Яцека всё неправда, неправда… – зачем-то добавила она. Светлые глаза пана Генрика вспыхнули, он мгновенно отпрянул: – Ложь! Не пытайся отпираться. Я вас видел. Ванда, дело не в этом, но… какая же всё-таки мерзость с твоей стороны.                  Ледяной тон, презрение. Так с нею пятнадцать лет назад разговаривал Тонек… В дверь постучали. – Иди, людям работать надо, – велел Генрик Александрович. – Да, нам нужен ветеринар. Заходите.                  Наверняка опять учёная барышня… Нет. Мужчина. Но Ванде некогда было его разглядывать, да и слёзы ужасно мешали… Побитой собакой панна Петшакувна сбежала из колхозного правления.                  …Она видела глаза отца – два страшных зелёных огня, такие же, как у неё самой. Рука тяжёлая, усы топорщатся, а за юбку Ванды в страхе прячется целый выводок – мал мала меньше. – Убирайся… – тяжёлая рука опустилась на голову женщины. – Лживая гадкая потаскуха! Всё твоя порода! (Это матери.) Один – безбожник, страхолюдина, смутьян, другая – последняя… – Нет! Нет! – Ванда зарыдала и… проснулась. Над нею стоял Фелек с озабоченным выражением лица. Светало. – Температуры нет, – буркнул он, пощупав лоб сестры жёсткой, как у рака, клешнёй. – Что ты мечешься? – Снилось, что меня за грехи из хаты… отец… – Ванда не могла успокоиться. – Грехи – глупость, – отозвался Фелек. – Тебя совесть мучает.                  Она охотно кивнула, шмыгнула носом. Бросила взгляд на часы: пора было вставать, доить Мучку… Внезапная, как пуля, мысль пронзила Ванду. – Братик, миленький, у нас в колхозе ветеринар новый… вдовый мужчина. Ты бы позвал его, познакомился…                  Фелек вскинул бровь: – А что, Яцека тебе мало? Какая ж ты… – Феличек, братик, миленький… Покончила я с этим Яцеком, в меня и без него люди в костёле пальцами тычут… – В каком костёле?! Дура, я ж тебе говорил, не ходи туда! Бога – нет!                  Ванда решила дипломатично угукнуть и продолжить мольбы: – Ну придумай что-нибудь… Смилуйся над сестрой-вековухой, смилуйся… – Посмотрим, – Фелек дёрнул ртом. – Лишь бы ты нас больше не позорила. Устал я от тебя…                  Ванда чмокнула брата в лоб и пошла умываться. Стыд, режущий её во сне, почти прошёл. «Я буду хорошей, – решала она про себя, умываясь холодной водой с мылом, как велел плакат на сельсовете. – Я больше не буду грешить… Господи, прости меня! И Фелека – за то, что он такой безбожник. Я верну его на путь истинный, Боже… только сделай так, чтобы я вышла замуж!» Подумав так, Ванда воспряла духом. За это ей точно простятся все грехи! Бог простит её… и Фелек – тоже.