Городские встречи

      Как известно, бедняк, дорвавшийся до денег, немедленно начинает их тратить, компенсируя прежние лишения. Петшаки, выросшие в нищете, первое время тратили Фелекову пенсию в ноль; однако потом под влиянием бережливой Марыси стали осмотрительнее в расходах и даже начали скирдовать деньги. Тем более, в семье двое детей и старая дева на выданье – пригодятся. Впрочем, жених Ванды о приданом и не заикался, по новым обычаям, но заботливым родным очень уж хотелось исполнить всё, как следует. – У бедного моего Казика б сердце радовалось, – шептала мать, расшивая оборками жёлтое выходное платье Ванды. – Ах, увидал бы он только... – Мама, пять кур я резать не буду! – Марыся влетела в комнату, расталкивая воздух грудью. – Перестань! – Ты что, – Ванда по-собачьи тяжело задыхалась от возмущения, – хочешь мне свадьбу испортить?! Мама, скажи ей! – Девочки, перестаньте! – беспомощно ахнула старая Юзефа. – Вандзюня, зачем... – Затем, что я не за холопа иду, а за учёного пана! И хочу богатую свадьбу! – За счёт моих кур! – Жадная кулачка! Как только Фелек...       Марыся звонко шлёпнула Ванду по лицу. Та выругалась, хотела дать сдачи; мать вскрикнула, подскочила и встала между ними: – Девочки, детки мои! Что ж вы творите! Воротится Фелек с гулянья... – Заработала, – мстительно выдохнула Марыся. – Не подозревает, видать, учёный твой пан, какая ты гадина... – Марысенька, ты не волнуйся, – Юзефа на всякий случай загородила невестку, – детка, нельзя тебе! Фелек... – Павелик влюблён в меня по уши, поняла? — Ванда приосанилась, оглядела брошенное платье. – Мама, помнётся! – Я переглажу, Вандзя! Ой, не верится... – Опять бабы верещат, – проворчал Фелек, заводя дочурку в сени. – Алька, что надо сделать? – Вазуться, помыть вуки! – Молодец!       Ванда кинулась к брату: – Феличек, помнишь, ты обещал мне в приданое сто злотых? Помнишь? – Сколько?! – Марыся схватила дочку на руки. – Тебе?! За какие заслуги?! – За такие, что я его сестра! – старая дева фертом встала посреди горницы. – Брат должен давать приданое! – Жареных гвоздей тебе в приданое, поняла? – голубые глаза Марыси метали молнии. – А с тобою я поговорю ещё, – бросила она Фелеку, переодевая дочку. – Алютка, как погуляли? – Мы видели большо-ой твактов! –Трактор, доченька, трактор...       Голова у Фелека моментально разболелась. Да ещё Марыська им недовольна... Ванда, к счастью, ушла во двор. Так, Генрик Александрович велел, если Фелек хочет съездить с ним в Люблин, в шесть утра быть готовым. Съездит, купит приличный подарок на свадьбу... Да, сверх приданого, ну и что с того? Сестёр-то у него всего две, и не каждый день они идут замуж; и потом, обе выхаживали Фелека в трудную минуту, играли с ним в детстве, кормили его, когда он сидел без работы... Нет, за добро надо платить добром. Да и любит он козявок. Фелициан улыбнулся. Алька подбежала к нему: – Папа, мама зовёт! Марыся ожесточённо рубила капусту: – Сто злотых, значит? Я надрываюсь и в колхозе, и дома, а ты всю пенсию – ей, кур – ей... – Про кур, Марысь, разговору не было. Павел Филиппович обещал свинью зарезать. Зачем ей куры? – Фелек искренне удивился. Жена немного успокоилась, села на лавку: – Значит, голову морочит, змея... Хочу, мол, богатую свадьбу... – Хотеть не вредно, мать... А ты её не слушай. Ты радуйся, что нашёлся такой... – Нашёлся... Ой, Фелюсь, я и забыла. Отец из тюрьмы писал... – Что писал? – Петшак напрягся. – Да спрашивал всё, правда ли, что их коровы в колхозе передохли... Мы потом письмо напишем, ладно? Успокоим его?       "Тереску бы попросила! Так тебе и надо, чёрт старый, сиди и нервничай!" – Ладно, Марысь, потом, – Фелек неуклюже приласкал жену, – завтра... – Ты же в город едешь! – Тогда – после ужина. – Надо мыть вуки, – болтала с зеркалом в сенях Алька. – И умывать голову!       "И напишу поганцу, какая у него от меня внучка умная. Пусть читает!"       ...Люблин встретил их пыльной духотой – последней печатью летнего зноя. Фелек потел, страдал, однако ни за что не хотел снимать пиджак; а шляпу, говорят, в жару снимать и вовсе опасно. Генрик не велел себя ждать, но одному в чужом городе было не по себе даже после войны, и Фелициан, утирая лоб платком, стоял в теньке молодого каштанчика и думал о чём-то летнем, сонном, маревном. Жизнь вокруг, конечно, даже не думала замирать; прямо перед глазами располагалась стройка, рабочие живо клали кирпичи, мазали их раствором и поднимали стену ввысь, ввысь – слой за слоем... "Вот и жизнь наша, – думал разморенный жарой Петшак, – так при социализме и будет выстроена – по кирпичику... Лишь бы попались толковый инженер да честный прораб!" Показалось ему, или один из рабочих очень уж пристально на него глядит?.. – Баста, ребята! Перерыв! – крикнул парнишка помоложе, и строители, отмахиваясь от мух, побрели обедать. Один из них, мужчина лет сорока, бросил на Фелека острый взгляд из-под выгоревших бровей и покачал головой: – Не узнаёт, зараза... Фелек, не узнаёшь? Фелек от неожиданности застыл. Голос показался ему знакомым, но... – Тю-ууу... Это ж я, Кшись, – присвистнул каменщик. – У меня ещё Тышкевич морг отобрал, а я обиделся – и в город... Ну как, вспомнил? – Левандовский, что ли? – прохрипел Фелициан пересохшим горлом и закашлялся так, что Кшись даже испугался: – Иисус, Мария, что ж ты такой больной-то тут делаешь? А хорошо ведь одетый... А... Аааа! – Пустой рукав перепугал Кшися ещё больше. – Господи! Что же это... – Дай воды, – попросил Фелек. Его напоили из фляги. Кшись, тайком перекрестившись, спросил: – Ты здесь как? Как наши? Что в деревне? Говорят... – Эй, ты пожрать не успеешь, – поторопили его коллеги. Фелеку стало неудобно: – И правда... иди, поешь. – Ты ко мне приходи, – заторопился Кшись. – Я живу на Львовской, шестнадцать... крашеный такой дом... стучать три раза. Переночуешь... – Я не один, с Генриком... – Ой, это с тем самым? – Кшись вздрогнул. – Я думал, он умер в Берёзе-Картузской. Нет? – Ничего-то ты не знаешь, – проворчал Фелек, – всё у нас изменилось... и Генрик – живее всех живых. – Тогда я вас приглашаю... не погнушайтесь только, – Левандовский смущённо коснулся Фелекова костюма. – Мы – люди простые... – Глупости говоришь, Кшиштоф Янович, – нахмурился Петшак. Кшиштоф Янович покачал головой: – Мда, столько времени прошло, а ты – всё такой же это... чудной... ну, бывай. Жду вечером!.. – Счастливо, – пот холодными струйками тёк за шиворот и в штаны Фелеку. Тонкая тень каштанчика не спасала. Петшак всё-таки снял пиджак и устроился у крыльца здания. Что это, кстати, городской комитет партии? – Ой, прости! – выскочивший из дверей Генрик чуть не грохнул Фелека дверью по лбу. – Ты... ты не представляешь, кого я встретил!!! Рышека!       Мужчина в коричневом костюме и в очках протянул Фелеку руку. Жёсткую, с большими суставами и вздутой веной у среднего пальца. Отрекомендовался: – Рышард Одия. Знакомый Генрика по Берёзе-Картузской. – Фелициан Петшак, мой соратник... Очень приятно, – Генрик вновь превратился в болтливого мальчика. Как вчера: отец мнёт перед учителем шапку, Генрик на пороге трещит про книги... У Фелека потемнело в глазах. – Бог ты мой! Сегодня ведь такая жара! – забормотал Генрик, хватая товарища под руку. – Рышек, ты говорил... – Быстро, – загадочный Рышек потащил их в здание, – расступись! Человеку плохо.       Так Фелициан Петшак первый и последний раз в жизни побывал в горкоме партии. – Ходи по тротуарам, не стесняйся, – наставлял его Кшисек. — Теперь милиция ругает, если на дорогу лезешь... И вообще, ты ж ветеран с медалью!       Фелек гордо выпрямился, поднял голову. Да! Он теперь – не жалкий деревенский батрак, он – почётный гость города. Ещё неизвестно, стоял бы ли сейчас Люблин без него! Да и при социализме города стоят на плечах деревень – что бы жевали городские рабочие, когда б не труд тракториста Валека или скотницы Марыси? Однако и от городов есть польза: производство товаров, лекарств, врачей и учителей. Хороша была бы деревня при социализме без... как там сказал товарищ Одия, минимальной инфраструктуры? – Ты вообще меня слышишь? – обиделся Кшись. – Эй! – Слышу-слышу. Извини, задумался. – А-а-а... а вот мы уже и пришли. – Кшись открыл двери своим ключом. – Бетка! Жрать давай!       Левандовские занимали две комнаты в кое-как отремонтированном после войны доме; тут и там Фелициан замечал щербинки на стенах и на крашеном глиняном полу. Мебели было много, по числу домочадцев, но вся – обшарпанная и старая, будто Кшисю недосуг было заняться своим бытом. За столом старшие дети делали уроки; в городе провели электричество, и им не приходилось, как Тереске, склоняться у керосинки. Фелек запустил руку в карман, достал сахар: – Держите... – Спасибо, пане... Пап, а это кто? – спросил старший мальчик лет тринадцати. – Это, Лешек, мой земляк... да не отвлекайтесь вы... Фелициан, садись. У нас скромно всё... А где пан Генрик? – Какой он тебе пан?.. Нету теперь панов. Уехал, сказал, что некогда ему по гостям кататься. Он ведь занятой, – смутился Фелек. Все мужики работают, строят страну, а он... – Бетка, – перебил его Кшись, – познакомься, золотко, это Фелициан, земляк мой... его батька у моего дядьки работал всё время, пока дядька не проигрался.       "Его жену ведь по-другому звали!.." – Очень приятно, – проворчала Левандовская, ставя на стол кастрюлю, аппетитно пахнущую варёной картошкой. – Я же просила тебя... – На одну только ночь... – Кшись полез куда-то под стол, достал бутылку. – Так, я не понял...       У старшего хлопца покраснели уши. Бутылка оказалась початой. Хозяйка буркнула: – Я за его не отвечаю... сам разбирайся... – Козлятина, – Кшись больно шлёпнул парнишку тетрадью по голове, – тебя учат, лечат, кормят, а ты – воровать! Пшёл отсюда! Не сын ты мне... Не хочу такого сына... – А вот я в милицию пойду, – огрызнулся подросток, вылезая из-за стола, – скажу, что ты меня...       Кшись вскипел, вскочил из-за стола, но споткнулся о сумку с подарком для Ванды и упал обратно на табуретку: – Вот дети, черти родные... тьфу! (Ребятишки захихикали.) Черти, дети родные... Милицией грозят... Ну вас, бесстыжие! Водку таскать... – Расскажи лучше, как ты в городе пристроился, – попросил Петшак. – Сестра моя так сюда рвалась, а теперь пишет редко. Хорошо ли в городе жить? – Э! Работа есть – жить хорошо. – Кшиштоф разлил водку. – Ну, за здоровье... А что там, в деревне? Как дядька? Игньо вернулся, нет? Скучаю порой, аж зубы сводит...       Лукаш Левандовский приходился Кшисю не родным, а двоюродным дядькой; однако порой дальнюю родню любят больше, чем ближнюю, и это был тот самый случай. Кажется, Кшись не рвался в деревню, но по родным скучал – и до поздней ночи выпытывал у гостя подробности, не забыв поинтересоваться и гибелью Химека, и рукой Фелека. Фелек смущался. Детишки пялились на него, как на героя, пока хозяйка не прогнала их спать; сам хозяин потчевал гостя щедрой рукой и бурчал: – Ты молодец... А я – так... – Ну, тебе детей сиротить нельзя было... А мне-то чего? Холостой голодранец... – Э! – отмахнулся Кшись. – Отговорки всё.       И замолчал. Гостю постелили на полу, под ножками железной кровати; ночью сквозь сон доносились до Фелека ворчание женщины и шёпот мужчины: – Трус я, трус... трус я, трус...       "Надо навестить Каролинку, – подумал Фелек, проснувшись утром. – И домой. В городе, конечно, хорошо... а дома лучше!" ***       После скоропалительного брака Ванды Каролинка объявила, что тоже выходит замуж. Эта новость оказалась полной неожиданостью для всех, тем более, что жених знакомиться с Петшаками не торопился. У него, мол, смены, неудобно... Сердце Фелека было не на месте, и он спросил совета умного человека – Павла Филипповича. Муж Ванды, седеющий сорокалетний ветеран "Крестьянских батальонов" из-под Красныстава, успевал слушать Фелека и штудировать брошюру по болезням свиней; подняв глаза, он лишь улыбнулся: – Ну вспомните, пан Феличек... Дитя, когда нашкодит, всё прячется от матери. Так и этот парень... – Вот и я так думаю, – пробурчал Петшак. – Не хочется же отдавать сестру за кого попало! – Отдавать? – ехидно сверкнул глазами ветеринар. – Теперь ведь девушки сами решают. Свобода! – Сами, – поспешно согласился Фелициан. Ему стало неловко. – Но... От беды человек всё равно бежит к родной семье. И мы должны, по крайней мере, знать, что оно за фрукт...       Павел Филиппович молчал. До ушей Фелека донеслись требовательные визги; кажется, Ванда пыталась воспитывать падчерицу. Первая жена оставила мужу богатое наследство – сундук разных кораллов, шкаф одежды и двоих детей, которых отец увёз далеко-далеко – с этим была связана какая-то странная история. Фелек её не знал, но был уверен, что с годами всё тайное станет явным. Главное, впрочем, что зять – добрый человек и не обижает Ванду; а с детьми мужа поладить всегда непросто. Хорошо, что мать второй раз не вышла замуж... – Ну что за девка, – буркнула Ванда себе под нос, входя в комнату. – И этот туда же... – Что случилось, дорогая? – навострил уши Павел Филиппович. – Стирать не хочет... – Анеля? – Брошюра про свиней легла на стол корешком кверху. – Дочка! Надо поговорить.       Зять удалился, тяжело ступая по половицам. Фелек с любопытством взял брошюру, осторожно повертел в руках, сложил на стол: – Вандка... Повезло тебе, а? – Ага. Гляди, какой браслет! – сестра сунула руку брату под нос. – Марыська... – Не трогай Марыську!       Ванда надула губы. – Поезжай-ка со мной в Люблин. Каролька жениха нашла. (Левая бровь сестры иронично дёрнулась вверх.) Надо поглядеть... – Я не могу. У нас дела. – Колбаса деловая... Сама устроилась, на сестру плевать стало? – Я, в отличие от некоторых, работаю, – нахально улыбаясь, заявила Ванда. Фелека словно обварили кипятком; он встал, стиснул зубы и, ничего не говоря, направился к выходу. Сестра опомнилась, когда брат уже выходил за калитку: – Фелюсь!.. Прости дуру, я забыла... – Думать надо было, – Петшак и головы не повернул. В спину ему донеслось: – Пан Феличек!.. Вы куда? – Я! опаздываю! на! партсобрание! – Фелек на секунду оглянулся. Обижать зятя не хотелось, но отговорка была отчасти правдой, и оставалось лишь ускорить шаг. Ну что ж! Возьмёт с собою мать или Марысю. Ещё и лучше! Только когда же поехать?..       Общежитие сахарного завода встретило их запахом подкисающего бигоса, шумом и суетой; рабочих было – словно пчёл в улье. Сидя на железной кровати и проваливаясь задом к самому полу, Фелек и мать терпеливо ждали. Каролинка красилась перед мутным зеркалом. – Ну, что? – повернулась она лицом к матери и брату. Фелек сглотнул: оспины скрывает скорее полутьма, а не пудра. – Милая моя девочка, зачем ты так губы начертила? – ахнула Юзефа, оттянув край глаза. – Ой, видел бы тебя покойный Казик... Фелюсь, ну скажи ей! – Мама, в Англии сейчас так делают, – возразила Каролинка. – Ой! Кажись, идёт!       В комнатку вошёл коренастый молодой человек с пухлыми губами и вздернутым носом, отчего его лицо казалось капризным, как у барышни; тёмно-карие глаза равнодушно скользнули по лицам Фелека и матери. Фелек интуитивно (кажется, так выражается пан Витольд?) почувствовал неприязнь к этому парню, хотя видел его впервые в жизни. Каролинка засуетилась: – Мама, это Давидек... Фелек, мой брат... Пани Петшакова, моя мама... – Очень приятно... – неохотно процедил парень, кладя на тумбочку кровяную колбасу. – Давид Габриэлевич... Каролька много рассказывала о вас. Никак не может позабыть эти ваши, как их там... Клементовицы? Вот... – Ещё не хватало, чтоб девка родных своих забывала, – буркнул Фелек. Сестра как бы невзначай наступила ему на ногу. Мать потянулась нарезать колбасу, но Габриэлевич отобрал нож: – Я сам, сам... Разве может благородный человек допустить, чтобы матушка его невесты беспокоилась? Я сам! – Никакого беспокойства, панич, – затрепетала мать, но на Фелека "благородный человвек" производил неясное, тёмное впечатление. Петшак редко курил, но сейчас, попросив разрешения, отошёл на балкон, примыкавший к комнате Каролинки. Вскоре на балкон с той же целью вышла ещё одна работница; папиросы выпали из жёстких пальцев бывшего батрака – он не встречал курящих порядочных женщин, а с другими не знался. – Экий ты неловкий, – пожурила его баба, подбирая пачку, и запнулась, увидев пустой рукав и медаль. – И-извиняюсь... Вы эт, огоньку не возьмёте? – Давай! — Фелициан поборол неловкость. Оба курили с минутку, думая о своём. Женщина, теплее запахнув кофту, спросила: – Вы – пан инженер из Сандомира? – Нет, – удивился Петшак, – а что, похож? – Не очень. Ну а вдруг, – хмыкнула работница. – Хотя нет, вы похожи на... нашу Карольку Петшакувну. Наверное. – Я её брат. – О! – работница махнула рукой с зажжённой папироской. – Тогда сам Бог тебя сюда послал. Отговори её выходить замуж.       Фелек молчал, слушал дальше. Женщина курила. Пришлось подстегнуть её кратким вопросом: – Почему? – От этого хлыща Габриэлевича одна жена уже сбежала, – спокойно заявила работница. – Говорят, что он обварил её кипятком от ревности. Чао! Я накурилась. – Что?! – Фелека перекосило от тревоги. – Чао, говорю. На иностранном языке – "до свидания", – женщина скользнула в капустное тепло комнаты. Петшак растерянно последовал её примеру. "Не нравится мне всё это", – думал он, осторожно подсаживаясь к матери. – Кофе нет, остался только чай, – брезгливо сморщил нос Давидек. – Я не пью нынешнего чая. От него несёт веником. – Где ты это мурло нашла? – прошипел Фелек прямо в ухо сестре, когда покурить отошёл уже жених. – Что за тип? – Можно подумать, у меня поклонники толпами ходят! — ответным шипеньем возразила Каролинка. – Между прочим, он шляхтич! – Ха-ха-ха! – вдруг расхохоталась товарка Фелека по курению, до того мирно читавшая газету у окна. – Он? Шляхтич? Ага, конечно! – Ну а кто же?! – красные пятна проступили на лице Каролинки сквозь пудру. – Почём мне знать, – фыркнула соседка. – Я тебе так скажу... Поместье у него – в рюмочной, хи-хи-хи! – Ты просто завидуешь, Зоська, – отвернулась от неё Каролинка. Однако матери и Фелеку информации хватило, чтобы обменяться тревожными взглядами: – Он пьёт? – Да нет же! Мама, Фелек, перестаньте! Давидек очень ласковый, вот, подарил мне брошку... И вообще, у меня появился жених, а вы...       Появление жениха прервало эту речь, но впечатление Фелека о нём темнело, как осеннее небо за окном общежития. Погода разбуянилась, полил косохлёст; в комнате, впрочем, было неплохо, разве что у соседок орало радио, расстраивая и без того взвинченные нервы ветерана. "Хорошо бы я ошибся, – с тоской подумал Фелициан. – Мы ведь не можем запретить ей... А эта Зоська, может, и правда завидует?" Габриэлевич поймал мрачный взгляд будущего родича, нахмурился. За окном троекратно вспыхнула молния и пророкотал гром. *** – ...в рамках социалистического соревнования трудящиеся завода приняли на себя обязательство перевыполнить план на двадцать пять процентов...       Дурацкое радио. Каролина уронила голову на подушку, машинально посмотрела в трухлявое деревянное окно палаты. Весна!.. Семь месяцев прошло с её злополучной свадьбы. Давидек оказался гадкой, жестокой сволочью. Нет, серьёзно, как он мог столкнуть её, беременную, с балкона?! А началось всё с малого – невинные, заслуженные упрёки, лишняя рюмочка по вечерам, "вот, взял за себя деревенщину, мучаюсь с нею"... Язвительные словечки, толчки, щипки... Поначалу она утешала себя – жена должна быть послушной, вон, отец на мать и замахивался, и бранил её, было дело. Но на Давидека коленопреклонение действовало не так, как на покойного батьку; он не успокаивался, а расходился ещё больше. "Пол тобой надо протирать!.. Моя жена – рохля..." Уже и соседи стали высказывать. Потом – пара месяцев затишья. И...       Мысли Каролины прервал стук в дверь. В палату робко заглянул Фелек. Осмотревшись и сморщив нос (в больнице пахло хлором и чем-то ещё), брат осторожно вошёл в палату: – Здравствуй...       Каролина кивнула. Её охватила глухая слабость. Бесславно кончился её люблинский триумф. Хватит. – Я тут привёз тебе, – Фелек завозился с сумкой, – мать передала, Марыська... Ты получила моё письмо? – Угу. – Каролька, я с тобой разговариваю! – Зубы брата нетерпеливо лязгнули. – Приходила милиция? – Ага... – Ну? Расскажи толком. Нет, сначала поешь, – брат совал ей какие-то кусочки, аппетитно пахнущие маком. Каролина вздохнула, села на постели. Была б её воля... – Ешь, ешь, – Фелек нервно налил в стакан светло-коричневую жидкость. – Пей... Это компот из сушёных фруктов. Очень полезно...       На что ей теперь эта польза? Однако живот уже сводило от голода. Да и как можно не есть, когда единственный брат, несмотря на все трудности (говорят, на селе голодают!), принёс тебе сладенький привет из дома. Каролина жевала, радуясь, что соседки вчера дружно выписались и делиться пока не с кем. Фелек радовался, что она ест и пьёт, рассказывал деревенские новости: – Щура амнистировали, он вернулся – и чуть опять в тюрьму не сел, свою Хельку застукал с Болеком из Бухаловиц... Выгнал из дома, конечно, и все её тряпки в лужу выкинул. Генрик Александрович пристроил его в строительную контору... А Антонина его вышла замуж... Помнишь Антека, который жил в работниках у Бонка? Вот за него, он школу милиции кончает... Ты ешь, ешь! – Знаешь, – вздохнула Каролина, запив маковец компотом, – я когда была маленькая, думала, что в городах все благородные... а оказалось... – Люди везде люди, – покачал головой брат. – Благородные... шляхтич тоже нашёлся! Я и почище его шляхтичей видал! Зарезал бы суку, попадись он мне... – Фелюсь, Фелюсь! – Ты тоже хороша! Свербело тебе замуж выйти?! – Ты же знаешь... – Знаю! Я тоже урод. – Слово будто выстрелило в сердце, она сжалась. И это ей говорил Давидек... "Уродина...", "Помолчи, красотка-уродка!" – Если бы не Марыська, кто б меня полюбил? Никто... Разве за то, что пенсия большая...       Каролина доела, беспомощно опустилась на подушку. Любовь, светлые надежды на светлое будущее испарились. Первая и последняя ставка не сыграла. Вандке повезло, а ей... И даже ребёнка не осталось. Никакого утешения. – Кстати, у Вандки девчушка. Назвали Дороткой...       Рука беспомощно потянулась к животу. Фелек, ну что ты за гад бесчувственный? За всю возню с тобой, за уход в болезни ты бьёшь родную сестру по свежей ране! Разве так можно?! Слёзы фонтаном полились из глаз. Фелек занервничал, заскрипел зубами: – Прости, Каролька, я не хотел... Ну, оно, может, и лучше... зачем ребёнок от такого гада? – А если не от гада? – всхлипнула она. Можно ведь не выходить замуж... Социалисты – добрые. Они любят всех детей и убрали клеймо незаконнорождённых. Но брат в гневе укусил себя за язык: – Ай!.. Не смей и думать, поняла?! Ещё не хватало, чтоб ты себе кобелей искала! Она замолчала. Ради чего тогда жить?.. – Ради чего жить?! – удивился Фелек. Вопрос, похоже, был произнесён вслух. – Живи и радуйся, глупышка... У тебя есть работа, социалистическое общество и мы... Не пропадёшь! – Я не хочу туда возвращаться... – Общежитие, завод и Давидек отвращали. – Не хочу. – Не хоти. Вернёшься в деревню, Марыся говорила, им нужна скотница... – Посмотрим, – вяло отмахнулась Каролина. – Где-нибудь пристроюсь. Жить-то надо.       Но в свои последние слова верила лишь отчасти.