Любовь и раздоры

– Господи! Вернулся, вернулся, кормилец... – Левандовская то крестилась, то судорожно бросалась на грудь Игнашеку, то радостно приплясывала, как молодуха. – И-и! Вернулся, родненький, и с подарками! – А тебе б всё подарки! – ворчал старик Левандовский, целуя сына в лихо закрученные рыжеватые усы. – Мы уж и не чаяли... – За себя говори, Лукаш! Материнское-то сердце всё чует! – Как я соскучился, – простонал Игнашек. – Нет сил просто. Дни считал... – И мы истосковались, – отец обхватил сына так, что кости затрещали. – Одни ведь, как перст... – Кончай целоваться, отец! Режь курицу! – Да ну тебя с твоей курицей! Письмо разве напишешь, отведёшь душу...       Так встречали старики Левандовские единственного теперь сына. Жив был Химек – и не смотрели на младшенького, всё звали "заморышем"; зато теперь, как помыкали горя одни, так прониклись. Юзефа наблюдала за встречей с лёгким злорадством – ей всегда жаль было мальчишку, когда он не дрался, а играл с её детьми. Правду сказать, многие не ценят родных, пока те не помрут или далеко не поедут; а после, если вернётся человек, вскоре снова привычка берёт верх. Вот она, Петшакова, всегда своего Казика ценила и ничем не попрекала. Да и как бы она посмела? Кто она была по сравнению с ним? Это теперь к ней ластятся, как хитрые собаки, а сами на ушко шепчут "поговори с Фелеком, золотко, Войтеку в енту вашу партию позарез надо" или "Юзя, милая, зайди вечерком, покалякаем". Однако Юзя прекрасно помнит, как те же самые люди гнали её взашей или посмеивались над Казиком, что взял в жёны бродяжку. Сплетен было много, и все резали её, сироту, как ножом. Бешено всё поменялось, они словно на карусели: и радостно, и страх берёт! Фелек всё читает ей мораль, как покойный муж, велит радоваться. Но за радость эту отплатят они адским пламенем... – Мама, не сиди на ветру! – буркнул Фелек, таща ей тёплый шерстяной платок. Игнашек, поглядев на них, тоже вспомнил, что привёз подарки: матери – красивую вязаную шаль (Иисусе милосердный! Уж не такую ли носила лет тридцать пять назад гродненская паненька?), а отцу – портсигар, сверкающий, словно из хрусталя. Юзефа укуталась в платок, напрягла глаза: Игнашек вежливо поздоровался с нею, зато на Фелека бросился, как кошка: – Жив, чертяка! – Ну! – сын вертелся (его немилосердно щекотали), смеялся, ворчал и стонал в одно время: – Игньо... хорош! А-а... ха-ха... Не то кусну! – Ещё не хватало! – мстительный Игнашек сунул Фелеку под нос палец. – До сих пор шрам... – Ну прости ты его, миленький, уж сколько лет прошло, – запричитала Юзефа. – Не сердись, касатик!       Игньо живо раздумал сердиться – хлопнул Фелека по плечу и тотчас помчался домой, верно, истосковавшись по родной хате. Резко сгустились сумерки, пора было идти и им – помогать Марысе с ужином да укладывать малюток спать. Горький вздох заставил Юзефу обернуться: – Сыночек, это кто? Погляди, Фелюсь, что-то я не вижу... – Мама! – растревожился Фелек. – Говорю тебе: поехали к врачу в Курув! Немедленно! – Поедем, Феличек... а всё ж кто это? – Ярек. – Неразличимая тень вышла на свет и вперилась в них с нескрываемой завистью. – Не узнаёте, пани Петшакова? – А-а, Марциняк... – старуха пригляделась. В красивого мужчину вырос Ярек; только удался не в отца и не в мать, как её дети, а в ксёндза Никодема. Да, и натворила покойная Настка делов... – Ты тоже, бедняжка, из армии? – Что значит "тоже"? – Как Левандовский...       Ярек не успел ответить. Фелек ухмыльнулся, лязгнув челюстями. В тот же миг подлетел милиционер и язвительно спросил: – Что же вы, гражданин Марциняк, не отмечаетесь? Положено отмечаться, раз вы раньше срока из тюрьмы вышли. – Амнистия была! – обиделся Ярек, но под недоброе цыканье Фелека последовал за милиционером. Руки зачесались перекреститься; да сын увидит – будет ворчать. А на том свете покойный Казик, верно, уж готовит плётку – чтобы похлестать жену-грешницу... – Идём, мама. Чёрт его, аковца, принёс! – Фелек, схватившись за свой обрубок, торопливо направился в дом. Ночи ещё холодные... Франка Левандовская успеет пофорсить перед соседками новой шалью!       ...Лето шло по проторенной дорожке – жара, жатва, уборка. Отошли ранние яблочки, вишня, черешня, картошка; Фелек, начитавшись книжек панны Антонины, пихал во всех домочадцев свежие фрукты. Уволилась прежняя учительница, провели спешную, заполошную вакцинацию от тифа. Страшно было Юзефе, однако ещё страшнее были воспоминания, и она повиновалась врачам, не пискнув ни слова. После в тот день у неё всё валилось из рук: представал перед глазами умирающий Казик, и сердце заходило в горькой тоске. Это заметила даже внучка. – Баба, отчего ты замилаешь? – От тоски, детонька... – Юзефа посадила Альдонку на колени. – Дай Бог и все святые, чтоб ты не замирала, как я... – Пользуешься, хитрая, что сынка дома нет? – хихикнул кто-то. Франка Левандовская? Она. Зайдя в комнаты, товарка бросила взгляд на обезъиконенный угол и заворчала: – Где твоего безбожника чёрт носит? – Ушёл к паничу кармановицкому... по делу. – Ой, как плохо! У меня ведь тоже к нему дело!       "И ты?" – устало подумала Юзефа. Алька соскользнула с колен, побежала играть во двор. Младшая, Надзя, сопела и сосала погремушку, сидя на кровати в компании грязно-белой кошки. Гостья уселась на табурет: – Беда ведь, Юзь! Игнашека гонят из учётчиков... – Да что ты? – Петшакова немного встрепенулась, разлила чай по новым голубеньким чашкам. – А за что? – Якобы считает плохо да с людьми собачится... А водочки нет? – Франя, есть, да Фелек... – У-у... – Левандовская хмыкнула, сморщила дырчатый нос, помотала головой. – Совсем ты бесхребетная... – Живу ведь на его счёт, – поспешила оправдаться мать за сына. – Его хлеб, его воля... – Эх, Бог с тобой... Поговорила бы ты с Фелеком, авось он вступился бы, а?       Юзефе неприятны были эти просьбы. Правда, Франка порою в час нужды их подкармливала, давала работу; однако от этого было ещё неприятнее – словно должны остались Левандовским, а теперь надо красить долг платежом. Петшакова, поглядывая в дверной проём (как бы Надзя не свалилась с кровати!), промычала: – М-м-м... посмотрим-м... – Посмотрит она... – Левандовская сунула в рот ложечку варенья. – Ох, как вкусно! Тоже небось у панов училась? – У повара панского... – Ах, сладко... Наливку бы такую. Юзь, поговори... Игньо-то мой вместе с ним воевал. Ради этого комунизьма Химека немцы убили... – Франка горько вздохнула. – А какой был парень, загляденье... все наши девки клементовицкие по нему сохли. И пуще всех – Кшиська. Все поумирали...       Юзефа не знала, что сказать. Может, и правда предложить гостье водки? – Поумирали, поумирали... а это чучело только с отцом срётся... прости Господи, что скажешь! – закрестилась Франка. – Только и знает, что за бабами бегать! Вот приехала новая учительша, девочка совсем – так этого беса как магнитом тянет, так и вьётся да усы свои тараканьи подкручивает... Ох и задаст ему пан Генрик пороху! – А что, красивая та... учителька? – Так из себя – худая, как больная тёлка, но миловидная и глаза красивые, – с лёгкой досадой признала Левандовская. – Но она ж ни за что не пойдёт за такого, как наш! Где ему! Хоть и в войске лямку тянул, а не выучил ничего. Как болтал про эту, Господи, "собственность на средства производства", так и болтает, отца злит... – Лукаш ведь пошёл в колхоз добровольно, сам! – удивилась Юзефа. – Неужто... – А про это я толковать не буду, – буркнула Францишка, покосившись в комнату. – Не то твой Фелек подслушает – и меня в милицию сведут! – Франя! – Платили бы получше, а то чёрт-те что и сбоку бантик. Пан Генрик вечно как приедет из района, мой сказывал, аж лицом чернеет. – Боже мой! – А ты ж всё-таки с сыном поговори... – Левандовская вылезла из-за стола, облизываясь, и столкнулась с незаметно вошедшей в комнату Тереской. – Ой, напугала! – Это Альку там свинья напугала и чуть не съела, – тоном недовольного урядника начала девчонка, – а Надька сидит в обнимку с лишайной кошкой!.. – Тьфу, Юзефа, твой уже себе шпиёнку завёл, – гостья, пятясь задом, заспешила домой, – счастливо оставаться...       Петшакова кинулась во двор. Боже, хорошо ещё, что поймала их Тереска, а не Фелек! Он как закричит – уши лопаются. "Мама, что за грязь вы тут развели?! Вы хотите, чтобы мы все от холеры умерли?! Нет! Лучше – от тифа!!!" Разобравшись с внучками, кинулась кормить свиней; перемыла посуду, поставила на огонь молоко и села учить Альку перебирать крупу. Боже мой! Франка так её отвлекла! Тереска, сменив гнев на милость, сама накормила Надзю. Фелек, верно, задержался в гостях, а Марыська и Каролька – в колхозе; правда, дочь вчера говорила о каких-то курсах машинисток, куда посылал её пан Генрик. Боже, Боже! Твоя воля. Хотя Фелек говорит, что Бога нет, а если есть... Надо гнать от себя эти мысли. ***       Весна и лето 1948 года ознаменовались двумя расколами: Советский Союз рассорился с Югославией, а Тереска – с Анелькой. Даже причины были похожими – каждый пёкся о своих интересах больше, чем об общих. Между странами смуту невольно сеяла Албания; между девчатами – Гжесь.       Тереска влюбилась в него горячо и незаметно. Придя однажды в школу, почуяла: сердце не на месте от его ямочек на щеках и карего взгляда. Конечно, они ещё совсем дети. И всё же Тереску тешила мысль, что спустя годы они поженятся, будут вместе гулять по Люблину (Фелек возил иногда их с Марысей развеяться да сделать покупки)... А сейчас – другие заботы: седьмой класс окончен, и нужно выбрать – учиться ли дальше? – Даже думать не смей бросать школу! – приказывал муж сестры в те редкие минуты, когда отрывался от своих газет. – Тебе учиться надо... – Из тебя получится хороший специалист, – убеждала её учительница, панна Ружичанка.       "Нечего тебе делать в этих энтститутах, – писал отец. – И без того семь лет училась. Собирай приданое!"       И Тереска думала. Решающим стало слово Марыси: работа в колхозе-де тяжёлая, тебе это зачем? Вон Каролинка стучит себе на машинке в Радоме, ты чем хуже? И девчушка твёрдо заявила: будет учиться. Даже Гжесю и Анельке похвасталась, идя за водой. Но подружка лишь позавидовала: – Хорошо тебе! А меня дядя Михась гоняет и его жёнка... Так и некогда учиться. – Что ж ты ушла от пана Ксаверия? – поддел Гжесь. – Да там Валек, скотина, житья не давал... И потом, дядя Михась очень просил, всё плакался. Он же маму покойную... Ой, Ендрек! – Здорóво, – Ендрек спешил: вероятно, мать послала его в лавку. Нелька, проводив его задумчивым взором, уставилась на Гжеся: – А ты, ты тоже учёный будешь? – Где уж мне! Наше дело маленькое... – Тогда стань трактористом заместо Флорека. Он в город удрал насовсем... – болтала Анелька. Но Тереска уже не слушала их; её терзали зной и дикая ревность. Она заспешила к пруду. Сердце стучало, как бешеное; ей хотелось отогнать всех и каждую прочь от Гжеся, чтобы он разговаривал только с нею. Даже Нелька была опасна: слишком красивая. Хоть подружка и призналась тайком Тереске, что на сердце у неё другой, полного доверия не было. Ведь известно, что мужики падки на красивых жёниных подруг – особенно сейчас, после войны! Набрав воды, девчушка посмеялась про себя: хорошо ещё, что Фелек с Марысей не знают о том, какой пожар иногда разгорается в Терескиной душе! Как она тянется к Гжесю, как она ночью засыпает, представляя их венчание... а то и кое-что похуже. Она ведь знает от старших девчат да от Марыси, что дети берутся не из капусты, зачем ребята постарше лазают по сеновалам... – Тебя за смертью посылать! – изворчался Фелек, встречая её на пороге. – Пелёнки иди кипятить, горе луковое! Дай сюда ведро, я поставлю!       Господи, сколько неприкаянной силы в этом искалеченном теле! Одною рукою Петшак легко поставил ведро на плиту. Однако разжечь огонь уж не мог... Тереска застыла на секунду: если так силён, как говорила мать, "этот доходяга", то сколько же силы будет в юном, здоровом Гжесе... – На спички! Ты что, заболела? Солнечный удар? – Немножко, – пробормотала Тереска. Ей и в самом деле надо остыть. А вот ночью... ночью можно гореть в пламени любви тайком от всех. Петшак сунул ей кружку холодной кипячёной воды и велел пойти лечь.       Наутро Петшаки проснулись от крика и плача. Спросонья Тереска подумала, что вопит малютка Надзя, но нет: шумели на улице, да так, что Марыся с перепугу потянулась за ухватом. Любопытная старуха Петшакова, тайком крестясь, пока сын не видит, набросила на плечи платок и выскочила во двор; Тереска последовала за ней. Причина шума как раз остановилась напротив их избы. – Шлюха, дрянь малолетняя! – надрывалась мать Гжеся, таща за руку Анельку Яновскую. – Шныряет тут! Смотрите, люди добрые, на шаболду! – А что случилось? – Петшакова в очередной раз забыла надеть очки и таращилась на них, оттягивая веки. Анелька рыдала, пытаясь вырваться, но не помогало, её лишь сильнее дёргали за руку. – Застукала эту дрянь, когда она вылезала с нашего сеновала! – торжественно объявила мать Гжеся. – Глядите, люди добрые! Тринадцать лет девчонке, а что творит! – А что творит? Ворует? – удивился кто-то из соседей. Фелициан вынырнул из хаты одетый и тоже задал вопрос: – Что происходит? Пусти девчонку! – Шлюху на сеновале поймала! – мать Гжеся снова дёрнула Анелю за руку. – Мой, конечно, тоже хорош... Но эта! Где это видано – с парнями валяться в тринадцать лет! А всё ваш коммунизм виноват! – Чего?! – Петшак выскочил на улицу злой, как чёрт. – Рехнулась ты, что ли?! За помелом следи! – Я... я спала просто... ме-меня побили, и я пошла... проснулась, а там Гжесь... – рыдала Анелька, пытаясь вызвать сочувствие. Однако ревнивое сердце Терески не поверило. Собралась толпа. – Пани Влодарчикова, успокойтесь, – велел председатель колхоза, ещё помятый с виду – похоже, его срочно выдернули из постели. – Отпустите девочку. Что произошло? – Шлюха она! – вызверилась Влодарчикова, однако вид начальства остудил её пыл. – Вот иду я, значит, корову доить, а она крадётся с сеновала, как змея... а там мой сыночек! Ему, видите ли, в хате душно! – Ой, дурень! – зашептала Петшакова. – Коли душно, на улице надо спать! – И что? – удивился председатель. – Разве можно такой содом устраивать? – Было бы из-за чего! Все они по кустам бегают, – хихикнула какая-то женщина. – Но не в тринадцать же лет! – удивился Петшак. – Они ж дети ещё... по себе знаю!       Грянул такой дружный хохот, что даже куры в курятнике отозвались. Фелек зло махнул рукой, выругался и вскочил в хату бриться, его мать тоже, качая головой, отправилась готовить завтрак, а Тереска стояла, будто приклеенная, и невидящим взглядом смотрела, как председатель унимает людей, как говорит с дядей Анельки... "Она не виновата, дурочка", – сказал Тереске разум. "А вдруг что-то было?" – зашептало ревнивое сердце. Волна разочарования, злобы и отчаяния охватила девочку. Для сочувствия опозоренной подруге не осталось места. ***       Лето выдалось урожайным на события. То и дело Фелициана Казимировича кто-нибудь звал, а первым был Игнашек. Он ввалился к Петшакам однажды вечером и с порога заявил товарищу: – Пойдёшь для меня девчину сватать? – А кого же? – спросила мать. Марыся, напротив, отвернулась: она Игнашека на дух не переносила. – Кого же? Учительку, кого ж ещё... – Игньо от волнения перебирал ногами, как беспокойная лошадь, и крутил усы. – Ну? Пойдёшь с водкой? – Пойду, – Фелек, польщённый, что его позвали в сваты, вылез из-за стола, но на секунду остановился. – А кто ещё сват? – Отец... Да не переживай ты, икон и прочего не будет. Я с ними строго.       Фелек хмыкнул, пошёл наряжаться. Как давно было его неудачное сватовство к Марысе! Прошёл слух, что тёщу могут выпустить из тюрьмы; что же, как хотят, а он её к девчонкам не пустит. Нацепив чистую рубашку и костюм, Фелициан отправился на дело. – Слушай, – остановил его жених, – у тебя где-то водка была? Мы свою на радостях того... разбили.       Марыся фыркнула. Фелек нахмурился: тратить деньги на водку ему было стыдно, а не держать в доме нельзя — ведь не для себя, для гостей! Однако ж достал из загашника бутылку, вручил Игнашеку: – Чтоб больше такого не повторялось! Игнашек почесался, смутился. Проворчал: – Ишь ты какой на спиртное строгий... – Весь в покойника-отца, – заключил старый Лукаш, сунувшись в хату. – Ну, пошли! А то чёрт их знает, этих мещан. Ксавьо сказывал, что до полуночи сидят, да не верю я.       ...Надо было видеть глаза городской панночки при виде разодетых деревенщин с водкой на подносе! А того шире были глаза её родителей и брата с сестрой, приехавших посмотреть, как девушке живётся в Клементовицах. Мать подтолкнула мужа острым локтем и шепнула на ухо: – Гляди, милый, вот они, обычаи нашего народа!       Сама невеста раскраснелась, и, пока сваты заговаривали отцу с матерью зубы, стояла, опустив очи. Она была, на вкус Фелека, слишком худая, вся в мать; разве такой должна быть девчина? Наконец, отец паненьки спросил: – Ну что, Людусь, хочешь замуж за пана Игнация? – Хочу, – одними губами произнесла Людуся. Фелек хотел по обычаю поднести ей рюмочку, но городская девушка посмотрела на него диким взглядом и ахнула: – Вы что, я не пью! – Я тоже, – зачем-то сказал Фелек (пил он действительно мало по сравнению с другими мужиками). – Надо пригубить, а остаток вылить вот так. – Да и выпить один раз-то не грех, – вставил Лукаш. Игнашек же проследил за невестой с великим волнением; затем расцеловал и её, и всю будущую родню, причём братец невесты так кривился, будто его целовала жаба. – Теперь – к председателю, – сказал было Фелек, но его пыл остудили. Какой, к лешему, председатель? Уже поздно, стоит ли его тревожить сегодня! Отметим лучше помолвку! Водка пригодилась – правда, отец невесты всё сокрушался, что нет шампанского.                         Задержавшись далеко за полночь, Петшак вернулся домой неловко, боясь разбудить детей. Положив на тумбочку гостинец для домочадцев (кусок пирога с ревенем), тихо разделся и осторожно прилёг около Марыси. "Хоть бы не рассердилась", – успел подумать, погружаясь в сон.       Вторыми были Майхровские. Правда, событие было не таким уж радостным: в гости их позвали на прощание. Кармановицкие помещики покидали родимый край. – Не скрою, я долго сомневался, – вздыхал отец семейства. – Но для молодых перспектив больше в городе. Так что... – Неправда, папа, – глухим голосом перебил его выросший и помрачневший Генек. – Это из-за Енджея Сикоры. – Да если б из-за него одного! – бывший пан хлопнул рукой по столу. – Крестьяне как с цепи сорвались. Ехидничают, называют меня "братом" или "дядюшкой"... Вот так удружил мне покойный отец, мир его праху! Я и не знал, что у него столько потомков. – И потом, в городе лучше лечение для Ремека, – прибавила бывшая пани, угощая Альдонку грушами. – Здесь-то что? Капли пропишут, и всё. Что они ещё могут? – А куда вы собираетесь? – у Фелека голова шла кругом от потока новостей, он не мог определиться, хорошо это или плохо. – Пока секрет, – ответил Витольд Ремигиушевич. Генек закатил глаза. – Я... я вам после напишу, хорошо? Не хотелось бы терять связь. – Главное, чтобы всё получилось, – вздохнула хозяйка. – Но жить тут, среди этих неблагодарных... даже пан Охоцкий дал добро. Сказал, что наше происхождение там не будет такой проблемой.       Фелек и Марыся переглянулись. Тереска, мрачная, как сто смертей, отвернулась от Генека. Тот сунул ей в пальцы какую-то записку и сбежал из-за стола; но Петшаку сейчас было не до них. – А Ремигиуш? – осторожно спросил он. – Опять дуется. Говорит, что и в этом доме-то спотыкается. Никак дети не поймут, что делается всё ради них! – пан Витольд горько вздохнул. Из комнат вышла Кася с пухлым младенцем на руках: – Одевается. – Ой, какой хорошенький! – умилилась Марыся. – А как нас зовут? – Витеком... – Вот, мужа родили для вашей крошки, – усмехнулся Майхровский. Петшаки смутились; крошка Надзя тем временем, обойдя кругом всю гостиную и найдя книжный шкаф, заявила: – Папа! Почитай! – Ах, точно! – хозяин хлопнул себя по лбу. – Я хочу подарить вам на память кое-что. Это жемчуг нашей литературы. Сенкевич, Ожешко, Прус... – Достав несколько книг, Майхровский стал делать в них дарственные надписи, приговаривая: – Не забывайте о нас, не забывайте... – Вы так говорите, будто навек прощаетесь, – грустно сказала Марыся. – Но ведь... это не так? – Кто знает... А вот и Шопен-затворник, – хозяин обернулся на сына, который неспешно пробрёл в гостиную и взял сына на руки. Фелека кольнуло в сердце: — Какой ты счастливый, Ремек! – Я?! – Ремек застыл с сыном на руках. – Ты что, издеваешься?! – Ты своё дитя хоть взять можешь, а я... – Ну, ну. Перестаньте все! – пани Майхровская провела сына за стол. – Что за похоронный настрой? Мон шер, ты закончил? Сейчас будет сюрприз...       Подали роскошное угощение – мороженое и фрукты во льду; вернулись Генек и Тереска, неведомо когда улизнувшая во двор. Подростки казались немного смущёнными и старались не глядеть друг на друга. Разговор зашёл об учёбе, о перспективах, которые открыл социализм перед всеми; Ремек всё же проговорился, куда они едут – в Варшаву. – Варшава? Далёкий свет... – вздохнула Петшакова, и все вздохнули: для человека, непривычного к поездкам, далёкий. Однако порой, может быть, необходимо затеряться в большом городе, в пёстрой суете? Фелек, отвечая неясным думам, пожал плечами. Общество переместилось к пианино; Ремек начал играть что-то грустное, трепетное, а хозяин тем временем наказывал Генеку помочь Петшакам донести книги до дома. Понемногу печаль затихала, сменяясь чистыми яркими звуками; Фелициан, сам того не заметив, опустился на колени перед книжным шкафом. В его душе прошумел летний дождь.       Были и другие события. Отгремела свадьба Игньо с учителькой – и буквально через день пришли дети Павла Филипповича, важные маленькие депутаты, и передали довольно безграмотную записку. Записка гласила:       "Феличек!! У миня родился сын три шессот. Кристить будем посли завтро придёш ли ты на кристины? Твоя старшая сестра Ванда."       "Мда, – подумал Петшак, вертя в руках записку, – бабе за тридцать, а мозгов, как у котёнка. Но что ж! Прийти туда и лекцию устроить, что ли? Крещение – атавизм, пережиток..." – Дядя, – перебил эти мысли старший мальчик, – вы придёте? Что отцу передать? – Можно? – девочка робко покосилась на вазу с пряниками. Фелициан кивнул: – Бери! А что до крестин – не приду, не ждите. – Так я и думал, – сказал Вандин пасынок. – А можно у вас почитать? А то дома такой дурдом... – И мне, – пискнула девочка, проглотившая пряник чуть не целиком. Фелек разрешил: – Да как хотите... у нас то же самое. Сейчас мать вернётся с девчонками... – Нет, у вас лучше. Надзя не бегает целыми днями, как Доротка. – И не рвёт книг. – И...       Послышалась детская болтовня и смех: Юзефа с внучками возвращались из детсада. Фелициан с нежной улыбкой открыл им дверь и сказал матери: – У нас гости! И новости. Вандка родила. – Слава... Какая радость! – ахнула мать, вовремя опомнившись. – Счастье-то какое! Кого? – Петруся... или Фелека... ещё не решили, как назвать, – доложил племянник. – Гм, – удивился Петшак, – в честь меня?       Тем временем, надев-таки очки, мать сосредоточенно изучала записку. Счастье лучилось в тёмных глазах, пробиваясь сквозь толстые стёкла; по щекам побежали слезинки. Она обернулась к сыну: – Феличек... – Я не пойду. – Можно, хотя бы я...       Как же крепко сидят в стариках эти суеверия! А если не суеверия – тем хуже. – Иди, поклонись Богу, который тебя купал в грязи всю жизнь, – Фелициан разозлился и ушёл читать, не слушая лепета оправданий. Мать будто забыла, чему обязана нынешним своим положением! Если б не социализм... Дочки затеяли игру с куклой: Альдонка посадила сестру и куклу вместе и стала, взяв карандаш, говорить про цифры. "Учительницей будет", – улыбнулся отец, в который раз погружаясь в "Происхождение семьи, частной собственности и государства".       ...Фелек растянулся на перине. Эх, всё никак не привыкнет он к такой роскоши, мягкому ложу буржуя... Из открытой форточки влетал прохладный ночной воздух. Дети давно спали, как и Марыся, уставшая после рабочего дня в колхозе. Милая Марыся! Фелек присел на постели, осторожно погладил пальцем её нежное лицо, наклонился, поцеловал в волосы... Хоть бы дети пошли в неё, а не в него!       Марыся нахмурила брови, зашевелилась. Фелек осторожно прилёг рядом, но она всё же открыла глаза, повернулась и обняла мужа: - Чего не спишь? - Жду, пока ты выспишься. - Уставшую Марысю он старался не беспокоить. - Соскучился за день...       Ах, было бы у Фелека две руки - он бы!.. А так приходилось либо устраиваться на пустом боку (что он терпеть не мог), либо садиться и так ласкать жену, либо сразу говорить, чтоб легла на него. Почему не наоборот? Тяжёлый ведь, отожрался в Гвардии Людовой. Задавит ещё бедняжку, или повредит - если она беременна, например... Марыся тем временем своими нежными руками раздевала его, ласкала. Шептала в самое ухо: - Милый мой... Единственный мой...       Фелек прижал жену к себе, уткнулся губами в мягкую щёчку. Хорошенькая кулацкая дочка, пожалевшая батрака, что получишь ты в награду? А получишь - всего его, без остатка, в лучшем виде... С нею он всегда будет добрым... Забралась на него - как тогда, в сорок четвёртом... Фелек смял подол жениной ночнушки, совсем обнажил мягкое тело, бархатистую кожу. Его "пташек" уже летит... И они совсем, совсем соединились - назло всем преградам. - Ах, Феличек, - шептала Марыся после полового сношения, - ты что это, уже хочешь, чтоб я опять понесла?       Феличек смутился. Как просто, однако, сделать ребёнка! Но, если откровенно, то хочет. - Да... - отведя глаза и непроизвольно улыбнувшись краем рта, шепнул он. - Роди мне сына. Дочки-то уж есть... -Это уж одному... одной биологии угодно, - вывернулась Марыся, избегнула-таки разговора о боге. Фелек счастливо улыбнулся, обнажив ряд мелких острых зубов - на этот раз нарочно: - Это-то да... Только...       Он не мог подобрать слов - отчего ему хочется сына, а не третью дочку. Девочки - это хорошо при социализме; однако с сыном, казалось Фелеку, ему будет проще и как-то спокойнее. Всю жизнь он завидовал парням, у которых живы отцы и братья: ему недоставало общения с мужчинами, близкими по крови. Пока живы были пан Пётр (хотя какой он был пан? Так, середняк...) и Янек, это общение ещё было; теперь же у Фелека близких мужского пола и нет... если он сам их себе не наплодит. Нет, новорождённый племяш не в счёт: еще неизвестно, будет ли на него надежда. И потом, это сын сестры, птенец другого гнезда... Фелек закутал в одеяло засыпающую Марысю и погрузился в мечты...