Kruche życie

Это была жуткая, нескончаемая ночь. Метались в муках все – и вновь отощавшая мать, и маленькие дочки, и даже Тереска. В полубреду Марыся просила: – Воды… воды…                  Сначала Фелеку думалось, что в дом вошёл тиф; однако затем он рассмотрел на шее любимой чумной бубон – и стакан в руке затрясся. Ещё хуже! В избу кто-то зашёл, повеяло холодом. Вдруг врач? Но нет: это жуткий скелет, явившийся из ада (или из Терескиной книги?), пытается собрать страшную жатву… – Убирайся!!! – завопил Фелек, колотя его пистолетом. Не выходит. А если пнуть?.. – А-а-а-о! – взвыл скелет Марысиным голосом. Фелек вскочил и проснулся. Жена стонала, держась за живот. Стало страшно: – Ты как, Марысь? – Уй-й… Дерётся… как бесноватый… ещё и спрашивает! – Марыся оперлась о стену. Фелек перепугался не на шутку, стал обнимать её, гладить по спине: – Прости, я это… мне кошмар приснился. Может, воды? Или…                  Марыся упала на подушки. – Не отпускает, – простонала. – Позови маму…                  Трясясь, как в лихорадке, Фелек разбудил мать. Его мучила совесть; наворачивая круги по двору, он клял себя, Бога (нечего насылать на него такие кошмары!) и заодно – тех, кто печатает всякую жуть. Была чудная апрельская ночь, свежая, пахнущая разнотравьем и птичьим дыханием; однако нашему герою было не до того. Зайдя наконец в избу, он услышал: – Как же плохо… И рано… – Терпи, деточка, терпи, – шептала мать. – Ребёночек маленький, должен легко выйти.                  Но у ребёночка оказалось другое мнение. Во-первых, рождался он долго, к полудню измучив мать. Во-вторых, когда наконец родился, не задышал, как полагается, и перестрадавший Фелициан рысью бросился в сельсовет – к телефону. – Пока они приедут, он помрёт, – в ужасе зашептал он, прижимая к груди трубку. – Бегом! – внезапно скомандовала панна Антонина, зашедшая к брату. – Я почти настоящий фельдшер…                  Бешеным галопом «почти фельдшер» и Фелек достигли цели. Марыся в ужасе смотрела, как девушка отсасывает из глотки ребёнка слизь через трубку, трясёт его, как дитя машет лапкой с жалобным писком… У отца подкосились ноги. – Сюда, миленькие, сюда, – вела мать врачей «Скорой». – Тут ребёнок не дышит… – Уже дышит, – заявила Антонина. – Но всё равно нуждается в госпитализации.                  Фелека трясло. Он с трудом смог ответить на самые простые вопросы доктора. Диким взглядом он проводил Марысю и сына, затем выпил стакан валерьянки, любезно поднесённый Антониной, и побрёл искать книгу – выдрать картинку со скелетом. По дороге его настигло облегчение: Марыся не умерла, мальчик (у него мальчик!!!) тоже, ей помогут. Найдя книгу, мужчина торжественно плюнул в лицо скелету и заявил: – Вот так тебе, мразь дьявольская… – Может, ещё успокоительного? – Антонину тоже залихорадило; она осознала, что впервые спасла жизнь человеку. Но Фелек отмахнулся. В поисках опоры он, как всегда, ухватился за «Вопросы ленинизма» и читал до рези в желудке и в глазах – чтобы забыться хоть немного.                  В тот раз малютку Казика (названного в честь деда по отцу) отпустили домой через десять дней. Но малыш не отличался крепким здоровьем, да ещё в семье была Альдонка, таскавшая из детсада простуды. В общем, второй раз Марыся с новорождённым оказались в больнице через полтора месяца. Старшие девчонки и дом остались на Фелеке, а фактически – на матери и Тереске. Отец семейства и рад был помочь, но одной рукой управляться с детьми было… несподручно. – Хорошо ещё, хоть сам, бедненький, камнем на шее не висит, – шепталась мать с соседками. – Себя обслужить может… А есть совсем больные, с ногами оторванными, слепые, всякие. Нам грех жаловаться…                  Соседки набожно крестились. Как только предмет разговора входил в комнату, их обычно и след простывал; становиться мишенями пропаганды селяне упорно не желали. Фелек бесился. Список претензий к Сыну Человеческому и его Отцу рос день ото дня. – Вот, – тыкал он пальцем в газету, – в СССР авиакатастрофа… И каждый день, каждый чёртов день люди страдают и умирают. И Казик никак не поправится… Это всё его происки!                  К Марысе и сыну Фелициан ездил регулярно. Каждый второй день, нагрузившись гостинцами, он садился в автобус до Курува, а когда была попутка – «на хвост» к знакомым. Колхозные шофёры охотно брали попутчика за папиросы, которыми Петшак щедро их угощал. В больнице его уже узнавали. – А-а, вы? – отвечала медсестра, заглядывая в передачку. – Скоро выпишут, доктор там в коридоре – спросите…                  После ловли доктора (не всегда успешной) Фелек вставал под окнами палат и махал жене в окно. Марыся улыбалась ему. Её утомляла больница, громкий плач пациентов, негласная обязанность присматривать за более взрослыми детьми, которые лежали здесь сами… Но приходилось терпеть: иного способа лечить детей ещё не придумали. Благо, что была больница и были врачи. Чувствуя глубокое довольство социализмом, Фелициан уезжал.                  В очередной раз сидя в автобусе, он незаметно уснул. Ему привиделся отец, держащий Казика на руках; слегка покачивая дитя, он приговаривал: – Не взял тебя Боженька в ангелы… – Хватит с него ангелов, – раздался рядом молодой голос. – Из наших – точно хватит.                  Молодой человек, возразивший отцу, был сильно на него похож; но глаза – Фелек готов был поклясться – сверкали чёрные, материны. Одет он был в белый халат, через плечо висела фельдшерская сумка. Юноша отобрал дитя, повернулся к Фелициану и вдруг спросил: – Ты остановку не проспишь, братец?                  Потрясённый Фелек проснулся. Его трепал за плечо смутно знакомый мужчина; от неожиданности Петшак выпрыгнул прочь и понёсся домой. Сон произвёл на него сложное впечатление; он понимал, что это – чистая фантазия, но снова и снова вызывал в памяти образ отца с внуком на руках и… кем был этот парень? Верно, младшего брата в обличье врача. Картинка была настолько яркой, что Фелек даже задумался, не значит ли сон что-нибудь. Однако после оборвал эти недостойные материалиста мысли. Только бы Казик, действительно, был здоров и пережил детство, а остальное – ерунда. ***                  Липкий страх за дитя преследовал Марысю. Колхоз жил своей жизнью, по радио (муж давно хотел и наконец купил в Люблине приёмник) передавали сводки с полей и новости о компартиях далёких стран. Но к чему всё это, если дети и матери продолжат гибнуть, если мощностей прогресса не хватит для помощи всем и каждому? Её Казику повезло. А вот Левандовской…                  Это случилось через несколько дней после праздника Тела Христова. (Конечно, Фелициан заперся в доме и ворчал, что даже название у него глупое; впрочем, Тереска всё равно умудрилась улизнуть на гулянье, в очередной раз поругаться с Анелькой и добыть для ворот бывшей подружки банку дёгтя. В такой-то день!) Поздно вечером они услышали конский топот и грохот. Свекровь выскочила узнать, кто едет. – Лукаш везёт невестку в город! – объяснила соседка. – Разродиться, голубка, не может. – А что же «каретку» не вызвали? – удивилась Петшакова. – Так ведь неприлично в сельсовет ломиться! Председатель в районе! – Глупость какая… Феличек сказал бы, что глупости, – старуха вернулась в дом и пересказала, что услышала от людей. Фелек задёргался: – Игнашек там небось по потолку бегает! – У тебя, сынок, свои дети есть. О них переживай. – Мама! Я – коммунист. Я не только о себе думаю… – Вот и подумай о сыне. – Марыся подсунула мужу младенчика. Казик недовольно морщился, сжимал кулачки, скрипел. Зато отец подобрел и, погладив животик, уставился прямо в лицо младенца: – На кого похож? Вандка сказала, что не на меня. – На отца, может быть? – робко предположила свекровь. – Или на пана Януша? – Чтоб понос пробил этого пана Януша, – рассердился муж. – Ещё не хватало!                  Почуяв лёгкую обиду, Марыся унесла ребёнка. Хоть бы здоровьем ребёнок пошёл в деда по матери! Отец никогда – до самых последних дней – ни на что не жаловался, кроме мелких недомоганий. Конечно, он хорошо питался, жил в чистоте и достатке, но и работал много, сам всегда следил за наймитами… Впрочем, разве это работа по сравнению с пахотой? Младенец оживился, пока его мыли на ночь; Марыся, улыбаясь ему и приговаривая потешки, всё думала о силе, которую стремилась вложить в это нежное и ещё хрупкое тельце. Эту силу унаследовала она от предков, впитала под жарким солнцем, наконец, высосала из земли, бегая босиком по лугам; пусть Бог, природа или что там есть отдадут сынку эту силу! И пусть её подкрепят все эти врачебные штуки – прививки, лекарства, всё то, чем вытянули его с того света месяц назад. Снова мать пронзил ужас; она обняла малыша, будто заслоняя его своим телом от мира, и понесла в люльку. Голоса в доме тихли, глаза закрывались. Где–то скрипнула калитка. Интересно, кто родится у учительки – девочка или мальчик?         …Конечно, они узнали. А ещё по чёрному от горя лицу Игньо узнали, что с трудом спасённая девчушка осталась сироткой. И назвали её в материну честь – Людвикой. – Горе-то какое, – крестилась пани Францишка, встречая внучку, – я думала, хоть в городе помогут… Значит, и городские врачи не всё могут, а? Всё в воле Божьей… – Молчи, не нагнетай, – осадил её насупленный пан Лукаш. – Иди лучше коз доить… Хорошо, что у нас есть козы! – Почему это? – удивилась старуха, но мужчины не удостоили её ответом. Обернувшись на Марысю, она спросила: – Почему, а?                  Марыся от неожиданности вздрогнула. Был такой знойный день, что небесный свод казался сводом громадной печи; ярко-голубое небо душило людей, скот и поля, помогая в работе палящему солнцу. Дети спали в доме; ей же пришлось, как хорошей хозяйке и заботливой матери, перестирать гору белья и развесить его на верёвках – пусть пекло продезинфицирует одёжу, сделает хоть что-нибудь полезное! Отчаянно пахли вянущие от жары розы, несло хозяйственным мылом; пани Левандовская ждала ответа. – Э-э… спросите лучше у Фелициана. Я не знаю, – честно призналась Марыся. Всю жизнь в Клементовицах детей кормили тем молоком, какое было; а паны вовсе исстари держали кормилиц. Не всё ли равно, что есть? – Вот ещё, – поджала губы Левандовская. – Кстати, правда ли, что папашу отпускают? – Какого папашу? – Твоего!                  Сплетня двинула Марысе под дых. К счастью, Левандовскую её мужики позвали в дом; развешенное бельё уже не требовало внимания. На ватных ногах кулацкая дочь пошла к почтовому ящику. Дрожащие пальцы схватили письмо… – Ой, как жарко, – простонала она, машинально отирая конвертом лоб. Отправитель… кто отправитель? Лучше дома прочитать… или пусть Фелек прочтёт. Он грамотнее, умнее… – Мать, ты это, не ходи по солнцу, – муж заботливо сунул ей чашку воды. Марыся выпила, упала на лавку. Конверт выскользнул из слабеющих пальцев. Жестом акробата Петшак схватил его: – Тышкевичова пишет, пёс её возьми! – Прочти…                  Тёмные брови Фелека нахмурились, глаза с досадой скользнули по конверту: – Тебе адресовано. Ты ведь умеешь читать, Марысь. Ты чего?                  Марысю передёрнуло: – Боюсь я… писаного слова. Как вспомню… – Нас всех учитель гонял, и что ж теперь? – проворчал Фелек. Но ласково погладил жену по плечу и собрался уж читать письмо, но в этот момент в дом проник нежеланный гость. – Душа болит, – мрачно заявил Игньо (гнида! И за каким чёртом его понесло в коммунисты?). – Фелек, выпьем? – Пьянство – грех, – буркнул Петшак. Однако боевой товарищ зло, отчаянно прошипел: – Конечно, хорошо тебе, у тебя никто не помер! Я думал, ты друг… – Тише, чёрт поганый, дети спят, – обозлилась Марыся. – И дела у нас… – Дети у неё спят!!! – заорал вдруг Левандовский. – А моя… у меня... – И с диким рыданьем, как раненый зверь, выскочил из дома. Казик тоже заплакал; старшие девочки, выскочив из постели, бросились к матери: – Мама! Что случилось? – Ничего, детки, – Марыся быстро перецеловала дочек и бросилась к малышу. Ещё и отдохнуть ей не дал. Кривоногий бес! «А Тереска, наверное, расстроится – она любила учительницу», – запоздало пришло ей в голову. Да что уж там, жаль было человека, если вдуматься; только сильно вдумываться было некогда. К тому же с супругом безвременно погибшей Марыся враждовала с детства: когда-то он (сволочь!) вместе с покойным Химеком загнал на дерево её брата Мариася. Брат упал, сломал шею и умер через несколько времени; до сих пор звук падения стучит у неё в ушах, а вид стоит перед глазами… Марыся помотала головой, отгоняя воспоминание; Казик сцапал её за болтавшуюся косу. Да, вот оно, продолжение жизни; а чьё-то продолжение будет расти без матери да с таким отцом! Жизнь при социализме – не гарантия, хоть и стараются люди… А может, как муж говорит, это виноват Тот, кто назвал себя Всемогущим? Ну, всемогущий же… Марыся никогда не была сильна в катехизисе. Как и в письме. Её дело всей жизни – в другом: заместить мёртвых братьев живыми, новыми детьми иного поколения, заселить польскую землю хорошими людьми… Тереска в горнице всё же добралась до письма; интересно, что говорит мама? Но это потом. Сейчас – время перепеленать и накормить Казика. ***                  После похорон пани Людвики Тереска крепко задумалась о жизни. Жуя кутью и поглядывая на одноклассников, чинно сидящих вокруг и тайком утирающих слезинки, девчина вдруг припомнила случайно услышанный разговор пана Генрика и Фелека: «Нетрудно отнять жизнь, а попробуй её сохрани!» – «Да, пуля-дура быстро убьёт, а зашить человека… Хитрая наука!». Но ведь если учиться – можно освоить любую профессию и даже, быть может, сделать открытие? Тереска покачала головой: Ньютона из неё не выйдет, нет. Однако можно попробовать стать настоящей учёной. Или врачом. – Выпейте ещё за бедную Людусю, – просил пан Игнаций, состарившийся от горя лет на десять. – Мама, водки! Ещё водки! – Морсу детям, – попросил кто-то. – И передайте мне хлеба. – Парни, надо в морс водки капнуть, – шепнул кому-то на ухо Ендрек, сидящий рядом с Тереской. – Пока не видят…                  «Вот мой Гжесь не такой», – с нежностью подумала Тереска, глядя на парнишку. Тот болтал с Сабинкой и с Анелькой о… Опять. Стрела ревности поразила её. Что Анелька вообще здесь делает? Она же бросила школу! – А я и не знала, что ты – такая шлюшка, – прошипела бывшей подруге Тереска после поминок. – Ты даже у гроба готова парням глазки строить… – А ты помрёшь без отпевания, как собака подзаборная, – внезапно разозлилась Нелька, – ты даже причастия не принимала! И вообще ты живёшь в доме убийцы-безбожника! Вот! – Дура! – Тереска сорвалась на визг. – Я живу у сестры родной, и никакой он не убийца! – Неправда! Янека убил, заманил к этим… – Молчи, дурында, а то тебя посадят в клетку, как Тышкевичей! – одёрнула Нельку тётка. – Домой, живо! Не разговаривай с этой… – С кем?! – откуда-то нарисовавшийся Фелициан упёр руку в бок, отчего стал похож на побитый жизнью кофейник. – Молчала бы, курица… Иди домой, Тереска, не слушай их! – Как мне стыдно, что такое, как ты, родня моего Михала! – Нелькина тётка схватила её за руку и гордо удалилась, пока Фелек не успел оскорбить их в ответ. Тереска фыркнула: в этой и окрестных деревнях Петшаков много, только общаться с роднёй никто не жаждет. – Ну её к лешему, дрянь… Тереска! – Фелициан вдруг потащил её в сторону. – Завтра мать твоя приезжает. Пошли, потолкуем. – Пошли… – Дорогая, что бы ни случилось, – Марыся посадила Тереску возле себя и обняла за плечи, – тебе всегда будут рады в этом доме. Ты всегда сможешь вернуться… – А лучше – не уходи, – добавил муж сестры, заглядывая в глаза девчонке. – Плохо тебе тут, что ли?                  Тереска была удивлена: – А что, мама будет жить?.. – Не здесь! – припечатал Фелек, стукнув кулаком по столу. Марыся горько вздохнула. – Гнала меня всю жизнь с порога, как пса шелудивого, а я её кормить должен?! Да я её в гробу видал!!! – Мама же будет работать, – удивилась Тереска. Но Петшака перекосило: – Ы-ы-р… Работница из неё сейчас, как из дохлой кошки! Старая, после тюрьмы! Нет, если б она человеком была до войны, был бы другой разговор. А так… – Но где же мама будет жить? – не отступала Тереска. – Это ведь их с отцом изба… и земля ихняя. – Нет такого слова, – буркнул Фелициан. – А живёт пусть у этой дуры Малгоси и её кретина. Или Генрик придумает что-то. Земля её, надо же! Земля давно колхозная! Вместе с теми моргами, что этот обирала у должников… А, что я говорю! Вы небось как увидите, так растечётесь лужами – мамочка же! – Фелек, успокойся, – устало сказала Марыся. Он раскраснелся и, лязгая зубами, дрожал от гнева. – Мы же договорились. Никто сюда не переедет. – Спасибо, Марысь. – Фелек выдохнул. – Просто, как вспомню… И ты не забывай, как тебя шпыняли за доброту ко мне. – Всё я помню. – Мама, – Надзя подошла к ней и дёрнула за юбку, – Казик покакал. – Прямо как тёща, подгадил, – зло пошутил Петшак. – Тереска, не уходи! И нам поможешь, и сама выучишься. Перина тут у тебя, глобус, книги…                  Тереска обещала подумать. Грязный Казик, судя по звукам, не хотел отмываться; зато Альдонка уже помыла ручки и бежала к ней с книгой.                  …Мать вернулась усталой, постаревшей, но не сломленной. Едва поцеловав дочерей и посмотрев на внуков, она категорично заявила: – Ведите меня в коровник! Дом, я вижу, уже разваливается. Небось и остальное хозяйство разорили! Ничего доверить нельзя!                  У Марыси опустились руки. Фелека перекосило, челюсть задёргалась; Тереска с грустью подумала о том, что болезни всегда готовы вернуться, а счастье – ни–ни! Вот мама вернулась, и она, Тереска, вроде и рада, но настоящего счастья не испытывает. Почему? – Ну конечно, так я и думала, – вздохнула мать, увидев коровник, в котором жила только старая Мучка с телёнком, – куда вам удержать такое хозяйство! Небось отдали всё этим шлюхам-бездельницам из колхоза и рады! Всё купишь, у тебя же денег много! – язвительно развернулась она к зятю. Тот взвился: – И куплю! – Я тоже работаю в колхозе, – тихо сказала Марыся, – значит, и я шлюха-бездельница?.. – Дурочка ты… – мать покачала головой. – Было такое подворье: моё приданое, отцовская земля, дядькина… а сейчас что? Ну ладно, понимаю, Малгоську отделили. Такому дурню, Яцеку, как с куста, пять моргов! Но остальное ты должна была удержать, должна! Родители копят, копят, а дети разбазаривают! – Мама… сейчас другая система, – возразила Тереска. Марыся глотала слёзы. Петшак куда-то ушёл резким яростным шагом. – Знаю, – сердито отмахнулась мать. – Ты, ты всё виновата! Думаешь, в своё время они твоим детям вернут? Да как бы не так! Уже сейчас морочат голову молодёжи, чтоб ехали в город и жили там! А на деревне, мол, и трактор справится. Вон, – указала она на Тереску, – эта уже не хочет жить тут. А отец, между прочим, те морги, что за огородом… Ладно, пойдёмте в дом. Устала я и есть хочу…                  Обед прошёл в тягостном молчании. Марыся то и дело отходила – то перепеленать Казика, то ещё зачем–нибудь, а девочки и Петшакова боялись матери. Да и Тереска не знала, о чём говорить. Успехи в учёбе пани Казимера не воспринимала, а в остальном общих тем с ходу не находилось. Пообедав, мать спросила: – Ну, где я буду спать? – Ты собираешься жить здесь? – тихо спросила сестра. – Не выйдет… – Почему это ещё?! – Тышкевичова грозно встала из-за стола. – Ты ради своего урода мать в собачьей конуре поселить готова?! – Мама, – Марыся постаралась взять себя в руки, – посуди сама. Останешься – будут у нас одни скандалы. Фелек не забыл своих обид… – Вся их порода такая – только обижаться умеют, а не работать! – припечатала мать. – И покойник тоже! Упрям был, как осёл, а… – Молчи, проклятая! – взвизгнула вдруг Петшакова, спрыгнув с лавки. – Не смей Казика покойного обижать! – Да, был такое сокровище, нищенку с брюхом взял! А у самого – только тулуп вшивый…                  Тереска никогда прежде не видела Юзефу Петшакову в таком гневе. Старуха, сжав кулак, вплотную подошла к матери. Мать смерила бывшую батрачку презрительным взглядом: – Ты ещё подраться со мной хочешь, цыганское отродье?! – Не смей Казика обижать, – пропыхтела Юзефа, начисто игнорируя Марысю, которая пыталась растащить их, – он был не человек, а святой – понятно тебе?!                  Тышкевичова рассмеялась. Один Бог несуществующий знает, к чему это бы привело, если бы не пан Генрик, бодро вошедший в избу: – Пани Тышкевичова, собирайте вещи. Мы нашли вам хороший домик. – Не хочу я, – мать замотала головой, – хочу в своей избе жить, с Тереской! – Там как раз хватит места на двоих, – убеждал председатель, пока Фелек скрипел зубами на заднем плане. – Вам будет хорошо. И на работу мы вас пристроим. При социализме вас не бросят на произвол судьбы. – Да уж, я вижу, – процедила сквозь зубы Тышкевичова. Петшакова тем временем поостыла, успокоила испуганных внучек и кинулась к председателю: – Спасибо вам, миленький пан Генричек, что бы мы без вас делали! Вы, можно сказать, ангел-хранитель. (Фелек выругался.) Скажите мне, как учёный пан, можно ли человека цыганским отродьем ругать при свидетелях?!                  У председателя вытянулось лицо. Тереске стало стыдно за мать; девушка чувствовала нечто вроде разочарования. Раньше она как-то не задумывалась о том, что Тышкевичей недолюбливают за дело; но такая высокомерная властность противна людям, даже если имеешь на неё право. Тереске захотелось побыть одной; она тихо вышла во двор. В почтовом ящике, недавно собственноручно покрашенном, торчало письмо. – Опять он, – разочарованно вздохнула девушка. Генек. С тех пор, как Майхровские уехали в Варшаву, парень забрасывает её письмами. Аккуратный, зараза: шлёт их каждые десять дней, да такие подробные, что можно читать вместо книг. Называет её «милым другом Тереситой» и обижается, когда долго не отвечаешь… Может, он влюблён? Тереска застыла у калитки. Пока она вздыхает по Гжесю, совершенно другой юноша тоскует по ней даже в большом городе? Не может быть! – Дочка, собирайся, – мать с узлом тяжело ступала вслед за паном Генриком. – Будешь со мной жить. – Ты ей не имеешь права приказывать, – бесился Фелек, держа непослушную челюсть рукой, – у девчонки тут всё… И ты ей учиться не дашь, я ж тебя знаю! – Пани Казимера обещала, – с нажимом произнёс пан Генрик. – Впрочем, давайте спросим у Терески. Тереса! Ты хотела бы жить с сестрой или с мамой?                  Ну как же это всё не вовремя… Наверное, она должна жить с матерью. Всё-таки нехорошо: мама вышла из тюрьмы, где не мёд, Фелек выгнал её из собственной когда-то хаты… Но портить отношения с человеком, который пять лет кормил тебя, одевал и учил, тоже дурно… Да и Марысе будет труднее с хозяйством. – Я подумаю, – уклончиво ответила Тереска. – Можно ведь так? – Конечно, мы тебя не торопим, – улыбнулся председатель. Мать заворчала, но её повели селиться; Альдонка и Надзя бросились к тёте, обхватили покусанные комарами ноги и наперебой затрещали: – Не уходи! Нельзя! – Папа сказал, что та бабушка плохая… – Нельзя, стой, не ходи! – А мама там плачет... – Девочки, – проворчала Тереска, – хоть вы не приставайте ко мне, а? Почему вы с куклой не играете? – С той, которую тётя Каролинка привезла из города? – спросила Аля. – Конечно! – Тереска и сама потихоньку играла с ней, притворяясь, что развлекает племянниц. – Иглать, быстло, – командирским тоном заявила Надзя и потащила сестру прочь. Тереска хмыкнула: эта не пропадёт, вся в бабушку… в смысле, в мать. Нет, надо всё обдумать… Помахивая письмом, как опахалом, девушка медленно побрела к хлеву.