Нет больше Тышкевичей

Как известно, человек на любой свой шаг придумает тысячу оправданий; не стал исключением и Януш Тышкевич. Томясь в тюрьме девятый год, он всё ещё с трудом представлял, чем виноват, и почитал себя невинной жертвой неудачных обстоятельств. Надо было спихнуть немцев кому-нибудь другому! И вообще, поменьше с ними якшаться на людях… и не болтать с этим Яновским об Армии Крайовой. Тот ведь небось спал и видел, как от земли Тышкевичей откусить; жена говорит, сейчас живёт себе при замужней дочке и в ус не дует. Да и не один Ксаверий желал им разорения! Тышкевичей не любили. Исправно таскались занимать зерно и деньги, но любить не любили и не уважали. Неблагодарные твари! Януш поморщился. Ему ничего не осталось, кроме воспоминаний о прошлом. Тогда его звали «дорогой пан Януш», а теперь… – Заключённый Тышкевич, к вам посетитель, – равнодушно доложил охранник. – Фелициан Петшак.         Старик заскрипел зубами. Лучше б жена пришла… С тех пор, как её выпустили, Казимера ездила регулярно – привозила своему старику то банку мёда, то ещё какой гостинец вместе с новостями. Любви между ними не было, но не могут же люди, прожив двадцать с гаком лет под одной кровлей, остаться чужими? Она всегда его слушалась… – Идёте? – нетерпеливо гавкнул охранник. Януш неохотно поднялся с нар: – Иду…         Зачем он встречается с «любимым» зятем, Тышкевич и сам не знал. Верно, по привычке – когда Казька сидела, больше некому было его навещать. Марысю он видел всего раз или два, Тереску – четыре или пять. Не рвутся к нему дочери… – Ну, здравствуй, козёл старый, – встретил Фелек ядовитой ухмылкой. Кровь бросилась в голову пану Янушу. Эх, если б не стражники… – Зачем припёрся? – Грузное, но ещё крепкое с виду тело старика шлёпнулось на лавку. – Так, просто. Кой-чего рассказать. – Фелек явно злорадствовал. Ещё бы! Всякому приятно видеть, как враг повержен. Тут Януш его мог понять. Непонятно одно – как так вышло, что теперь он, Януш, ниже этого урода-голодранца? – Так говори, раз пришёл.         Боль. Неясная боль в теле вернулась. Надо будет сказать доктору. Месяц старик терпел, вроде прошло – и опять… – Во-первых, – Фелек загибал пальцы, – Тереска поступила на врача. Будет жить и учиться в Люблине. Ходить по театрам, выставкам… – По мужикам она ходить будет, – зло плюнул Тышкевич. – Что я, не знаю, чем девки занимаются, только отвернись от них? Одна уже доскакалась с тобой… – Я с ней поговорю, чтоб этого не было, – буркнул Фелек. – Её учиться пустили, а не прыгать в койку. – Учиться он её пустил… Хозяин жизни, мать твою! – Тышкевича несло. – Что это за профессия для бабы?! Здесь тоже ходят всякие, хвостами виляют, её мужик ущипнёт за жопу, она и рада… – Честным и невинным взглядом окинув побагровевшего конвоира, заключённый продолжил: – Попомни моё слово, припрётся ещё, принесёт в подоле… Как Марыська.         Фелека перекосило. – Везде ты одну грязь видишь… А Марыська родила, между прочим. Мальчика. – Небось опять больного? – Сам ты больной! Здоров, как бычонок. – И как назвали? – Янеком… Не в честь тебя, не надейся!         Тышкевич махнул рукой. Все они для него потеряны. Нутро опять болит… – Крестить, естественно, не будем, – бесстыдно продолжил зять. – Да, ещё новость. Строиться буду. – В зиму? Ты сбрендил? – Нет, зачем? Щур говорит, мол, копи деньги, а весной начнём. Изба-то твоя и впрямь рушится. – Хозяина нет, – Януш просверлил голову Фелека злым взглядом. – Кобель трёхлапый в хате поселился…         Фелек подскочил, выругался по-немецки. – Соблюдайте общественный порядок! – гаркнул охранник.         «Ну правда же, кобель. Только лаять умеет да щенков плодить…» – Я тебе покажу, сволочь, кобеля, – просопел зять, – вернись только… – Время вышло, – конвоир выразительно показал Фелеку на часы. – Свидание закончено. – Слава Богу, – вырвалось у Тышкевича. Петшак, скривившись, удалился. Внутри опять что–то так заболело, что Януш, пока его вели в камеру, простонал: – Доктора… – Доктор занят, его за жопу щиплют, – съязвил охранник. – Ладно, пошли.         Полноватый жизнерадостный («слишком жизнерадостный для тюрьмы. Точно сумасшедший», – решил Януш) доктор весело поприветствовал их, спросил у охранника, как там его доченька и, мурлыча под нос очередную глупую песенку из довоенного фильма, принялся осматривать больного. Задав несколько уточняющих вопросов, заявил: – Похоже на запущенный рак. Не завидую я вам, пан Януш. Опухоли – твари коварные…         «Ещё б ты мне завидовал.» – …но, что могу, я сделаю. – Даже для врага народа? – невесело усмехнулся Тышкевич. Доктор кивнул: – Даже для врага рода человеческого. Таков мой долг!         «Мда… мать покойная умерла от рака, и меня, видимо, ждёт та же участь. А Фелек сдохнет от счастья.» Мрачно улыбнувшись тяжёлым мыслям, заключённый вернулся в свою камеру. Перспектива лечения, впрочем, радовала. Интересно, это бесплатно? Сколько он денег тогда за Мариася отдал… Сокамерники обратились к старику с вопросами, но он, резко уставший от событий дня, отвечал неохотно и вяло. Его сморило оцепенение – не сон, а так, полуявь. Жизнь давила, выдавливала из себя отжившего век. ***         Зимой старый козёл наконец умер. Фелек, разумеется, старался не показывать радости слишком явно – это было бы неприятно жене – но душа его пела. Пусть так же сгинут все эксплуататоры! Единственное, что омрачало радость – очередная болезнь Казика. Мальчишка нализался снега, несмотря на предупреждающие крики сестёр, и лежал в жару за занавеской. С минуты на минуту ожидали фельдшера – сделать уколы. – Гадёныш, отвернуться нельзя! – злился Фелициан. – Ты знаешь, что на снег собаки гадят?! Знаешь или нет?! – Ы-ы-ы! – ревел Казик. – Так тебе и надо. Помрёшь, как дед твой бестолковый! – и отец больно укусил сам себя за щёку, представив сына в гробу. Ещё не хватало! Ну где же чёрт носит эту Антонину, снова она там давление перемеривает старухе Щуровой, что ли?!         Бурек – огромный серый кобель уличной породы – грозно зарычал, но через секунду притих и радостно залаял. Хозяин, накинув пальто, вышел во двор: – Антонина Александровна? Наконец-то! – Нет, это я, – за калиткой стояла укутанная по брови Тереска. – Сюрприз! – Ты почему не написала, что приедешь?! – возмутился Фелек, хотя в душе был очень доволен. – Как учёба? – Сейчас. А вы что, ждёте фельдшера? А где дети? – Где ж им быть? В саду и школе, будний день! А мать с Янеком я к Ванде в гости отправил – она давно просилась, да и Казик болен… – Ну-ка марш в дом, а то и ты простынешь, – девчина, ловко перекинув чемодан из руки в руку, втолкнула хозяина на крыльцо. – Что случилось?         Больной перестал хныкать, увидев тётю, и даже забыл о своём горле, когда Тереска вынула из чемодана деревянную крашеную машинку. Фелек вздохнул: ему бы такие игрушки в своё время!.. К неудовольствию сына, отобрал машинку, поставил на шкаф: – Потом. После укола и обеда. – Ну папа, – Казик разревелся, – я боле-е-ею-юю!         Бурек во дворе вновь грозно зарычал и залаял. – Коллега пришла, – снисходительно фыркнула Тереска. – Могу себе представить, какой из неё фельдшер. Небось ревёт над каждым больным… – А вот и нет, – Фелек снова выскочил на улицу в распахнутом пальто. – Бурек, цыц! – Он меня когда-нибудь съест! – пожаловалась фельдшерица, входя в дом. – Как наш больной? Здравствуй, Тереска! – Добрый день, панна Антонина, – язвительно поклонилась Тереска. – Как ваше ничего? – Я пять лет замужем, какая я тебе панна?! – взвизгнула та, намыливая руки. – И вообще, не нервируй меня! Казик, готовься! – Не хочу, – Казик юркнул под одеяло, однако Фелициан дёрнул «укрытие» на себя: – Я тебе покажу, как врача не слушаться! – А-а-а! – Ну что ты кричишь, я просто посмотрю миндалины… Открой рот! – Не-е! – Открой, не то я увезу машинку в Люблин, – пригрозила Тереска. Мальчик смирился, дал осмотреть своё горло. – А вообще детям следует удалять миндалины. – Знаю, – проворчала Антонина. – Но этому поможет лишь удаление всего организма! Недоношенность – не шутки… – Знаю-знаю, учёная панна… – Прекрати, Тереска! – Фелициан не хотел скандала с фельдшерицей. – Какая ты мстительная! Вся в отца! – Нечего было меня холопкой обзывать, – девчина надулась. – Она, видите ли, с мелкими холопками не играет... – Это было четырнадцать лет назад! Казик, поворачивайся… – Ладно, – обречённо согласился мальчуган, поглядывая на машинку. – Фелек, вы обедали? – деловито спросила Тереска, доставая из чемодана гостинцы. – Нет, Антонину Александровну ждали… Как я на стол-то накрою? – До сих пор?! – А-а-а! – Всё, всё, уколола, лежи, – фельдшерица спрятала шприц. – Я задержалась, между прочим, у вашей почтенной матушки. Мне не нравится её состояние. – В смысле «не нравится»? – испугалась Тереска. – Говори прямо!         Антонина Александровна демонстративно повернулась к хозяину: – Пани Казимера серьёзно больна. Ей едва под силу таскать вёдра. То ли запущенный остеопороз, то ли… Что-то с костями. – Может, рак? – предположил Фелек. – Тышкевич тоже на кости жаловался.         Тереска рухнула на лавку: – Рак? Как у папы? Боже мой!.. – Назначу анализы, – фельдшерица что-то записала в блокнот. – Ну всё, до свиданья, мне ещё по вызовам бегать. Казик, не болей! – Ы-ы-ы, – отозвался Казик. Тереска всхлипнула, уронила лоб в ладони. Проголодавшийся Фелек, не решаясь погладить её по голове, как ребёнка, сунул ей в руку привезённую из Люблина конфету: – Не плачь… Может, вылечат… – Не утешай меня… – прошептала Тереска. – Я ведь знаю все риски…         «Мда, разговор об оценках не заведёшь», – с досадой подумал Фелициан. В животе громко и требовательно заурчало; Тереска встала и медленно, как сквозь сон, принялась накрывать на стол и греть капустняк. Жаль было девчонку… а ещё жальче – Марысю; у Терески, по крайней мере, нет забот, кроме института да матери. А у Марыси – четверо детей; надо предложить ей остановиться. Ничего, обойдутся их братишки без заместителей на Земле… Вспомнив ещё раз про смерть Тышкевича, Фелек подавил улыбку и пошёл поглядеть, как себя чувствует Казик.         …Шестого марта, однако, Фелек не улыбался чужой смерти. Узнав о кончине Иосифа Виссарионовича по радио, он обхватил рукой голову и затих. В мозгу живо образовался вакуум; так бывает, когда не успеваешь ещё осознать, что произошло. Мать подошла, вздохнула: – Горюешь, Феличек? – Мы теперь все будем горевать, – пробормотал он. – Ушла такая личность, эпоха… Победитель ушёл… – Наш-то вроде пока жив-здоров? – Петшакова бросила опасливый взгляд на приёмник, протёрла пыль. – Фелюсь? – Ну да, да, – буркнул Фелек. – Хотя тоже не юноша. – Тяжело революцьонером быть… Вон пану… ой, Генрику Александровичу ещё и сорока нет, а он такой худенький… Пан, да и его эти – ты, наверное, не помнишь, маленький был – в сорок жирные были, крепкие, здоровые, как быки. А сейчас, интересно, живой он? Бежал… – Не знаю, как насчёт пана, – в душе Фелека вновь пробудился гнев, – а Гвиздалу я видел у костёла. Жрать просил… Пришлось высказать ксёндзу пару ласковых – кого он, старый кретин, пускает милостыню клянчить! А он с такой блаженной улыбочкой… сумасшедший! Я говорил Генрику – надо костёл закрыть к чёртовой матери, как в СССР!         Петшакова примолкла. Фелек вскочил, пошёл во двор покурить, успокоиться; навстречу ему шла Марыся – её пускали домой кормить грудью. В кармане шубки торчало письмо. – Сталин умер, – вырвалось вместо приветствия. – Знаю, – кивнула жена. – Пойдём, прочтёшь мне письмо, Тереска пишет. – А сама? – но досадливый взгляд любимых голубых глаз сломил всякое сопротивление. Фелек послушно убрал папиросы и вошёл в дом. Письмо гласило:         «Дорогая Марыся!         У меня всё в порядке. Большое спасибо за яйца, вы меня очень выручили. Вся стипендия ушла на новые сапоги. Девчонки жалуются, что в комнате дует, но я как-то не замечаю. Может быть, потому, что много времени провожу в библиотеке? Взяла подготовить доклад о болезнях костей. Хотя в человеческом организме всё так интересно! Например, дыхательная система, пищеварение… А без нескольких миллиграммов витаминов в день так легко заболеть! Очень странно, что люди до недавних пор болели и умирали, не выводя никаких закономерностей. Мама говорит, что раньше всё примечали, но теперь я понимаю, на каком примитивном уровне это было.         Вчера ходили с Камилеком (зачёркнуто) Камилем в кино на «Снега Килиманджаро» по Хемингуэю. Фелек, если ты не читал, прочти обязательно! Мне интересно, что ты скажешь. Камиль – это мой товарищ по учёбе. Ему нравится биофизика и… кажется, ему нравлюсь я. Он так стеснителен, что это даже мило. На танцах всё время наступал мне на ноги и целовал руки. Глупенький, это негигиенично! Как будущий медик говорю.         Передайте привет моим племянникам. Надеюсь, все ведут себя хорошо, а Казик не тащит в рот всякую дрянь. Присмотрела для вас по случаю красивые обои, как будет стипендия, куплю, если не расхватают.

1.III.53

Тереса Тышкевичувна.»

– Что это ещё за Камилек? – нахмурился Фелициан. – Ещё не хватало! Марысь, напиши ей, чтобы училась, а не бегала на танцы! Знаю я эти их танцульки… – Мне бежать надо, – жалобно отозвалась жена, укладывая сытого Янека в кроватку. – Потом, всё потом… Хоть бы не наделала глупостей. – Лишь бы этот мальчик порядочным оказался, а не как Давидек, – дополнила мать. Марыся в ужасе обернулась к свекрови: – Нет, нет! – А она и рада с ним гулять, – проворчал Фелек. – Хотя они врачи… Небось знают, как выкидыш устроить. – Молчи, молчи! – ахнула старая Юзефа. Марыся ушла; Янек, заметив её уход, разревелся. С детьми столько хлопот, даже с желанными! Лишь бы у Терески хватило мозгов себя сберечь… Впрочем, она – не дурочка, вон сколько пишет об учёбе. А что ещё за обои? Очень интересно. Кстати, надо дать задаток и оформить договор подряда с Щуром… Фелек полез в тайник – за деньгами. Смерть любимого вождя была забыта за хлопотами дня – на время, разумеется. ***         Тереска волновалась. Наручные часики показывали уже десять минут третьего! Часы на автостанции, правда, считали, что пробило всего пять минут; но с каждой секундой кровяное давление в Терескиной груди (и во всём остальном теле) нарастало. Где же он, чёрт возьми, едет? – Камилек! – наконец, из автобуса вышел полноватый молодой человек в отутюженных брюках и слегка мятом пиджаке. – Я уж думала… – Подожди, Тереска, – Камиль помог выйти из автобуса какой-то женщине и бросился целовать невесту. – Привет-привет! Вот и я! – Где тебя носило?! – девчина еле увернулась от него, стараясь казаться сердитой. – И потом, это неприлично! – Да колесо прокололи по пути, пришлось менять… Идём же, дорогая, – жених элегантно взял Тереску под руку. В другой руке болтался свёрток с гостинцами.         Естественно, пока Терески не было, мать успела поругаться с Фелеком. Он сидел у забора злой и красный, как чёрт с карикатуры в «Шпильках», и резкими рывками катал коляску с мирно спящим Янеком. Впрочем, при виде Камиля зять встал, изобразил некое подобие улыбки и протянул руку: – Здравствуй…         Тереска представила их друг другу. Суровый чёрный взгляд Фелициана рентгеновским излучением прошёлся по Камилеку. К городским хлопцам у него с некоторых пор отношение настороженное… – Кто твои родители? – внезапно спросил Фелек. Камиль улыбнулся: – Отец – мелкий служащий на пенсии, мама служит в конторе. – Шляхта? – Нет, нет! – завертел головой любимый. – Просто мещане. Дед был канцеляристом, да и прадед, кажется, тоже… не более того. – Понятно, – Фелек встал и покатил коляску к дому, – что ж, пошли, похвастаешься тёще.         Домик, в котором обитали Тышкевичова с дочерью, был маленький, зато крепкий; в нём предполагалось разместить кого-то из специалистов колхоза, но тот человек поселился в другом месте, и пан Генрик ничтоже сумнящеся определил туда освобождённую из тюрьмы мать. Тереска с самого утра была на ногах, поскольку матери тяжко стало готовить. Та уже сидела у стола, недовольная опозданием жениха Терески, и натирала полотенцем пузатую супницу. – Так-так, значит, ты и есть студент Раковский, – прищурилась мама, – ну, здравствуй. Дочка во всех письмах лишь о тебе и говорила.         Камиль покраснел до ушей, поцеловал матери руку. Брови Тышкевичовой взмыли на самый край лба, под платок, но долго удивляться было некогда – Фелек привёл детей, и кухня наполнилась их болтовнёй: – Пап, я хочу кушать! – Это и есть тётин дядя? – Ты уже большая, надо говорить: мужчина! – Дети, дети, – Марыся последней догнала их, – тише, ведите себя хорошо… Очень рады с вами познакомиться, пан… ой, товарищ…         Обмен любезностями плавно перешёл в обед, на который Тереска убила всё утро. Прежде всего ей собственноручно пришлось ощипать и разделать курицу (мать помогла только тем, что её зарубила); затем девчина резала, резала, резала овощи до боли в запястье; и на десерт была возня с супом и, собственно, десертом. Но усталости не чувствовалось и грамма – напротив, Тереска была на пределе, рвалась подавать и наливать, как гончая, и зорко следила: нравится ли Камилек матери? А сестре? – Учишься хорошо – это правильно, – одобрительно кивнул Фелек, оделяя детей хлебом. – А общественные поручения? Выполняешь? – Конечно, – Камиль покраснел. – Мы недавно читали на заводе лекцию о респираторных заболеваниях… Ну, тех, которые поражают дыхательные пути, – пояснил студент. – Я понятно говорю? Или, может… – Мы не настолько тупые, – обиделся Фелек. Тереска пнула жениха ногой под столом: зачем? Зачем он суёт терминологию в простой разговор? – Это всё очень интересно, – смущённо улыбнулась Марыся, – но расскажите лучше о… о… – О том, где вы после свадьбы собираетесь жить, – строго перебила мать. – Намерения у тебя, я так понимаю, серьёзные? – Да, конечно! Самые серьёзные, – Тереска, сидя рядом, чувствовала, что тело и нервы юноши напряжены до предела. – Мы… – Конечно, вы нас не спросите, – мать поджала губы и шлёпнула Альдонку по спине. – Сядь ровно! (Фелек метнул в тёщу уничтожающий взгляд.) Молодой человек, я вам сразу скажу: приданого не ждите. Все наши вещи, вся наша скотина… – Вот только не надо про вещи! – завёлся Петшак. – Я только по паре тряпок сёстрам дал, чтоб в люди могли выйти! – Не с тобой разговаривают, бесноватый! Так вот, всё Терескино приданое разграбили и растащили. Я бы рада отдать дочь в хорошую семью, как полагается, – мать воздела глаза к небесам, – да теперь уж как получится. Денег у меня тоже нет… Родители твои, панич, как к бесприданнице отнесутся? – Какой он тебе панич, – возмутился было Фелек, но Камиль поспешил его перебить: – Нет-нет, пани, всё в порядке! В социалистическом обществе браки заключаются по любви, без оглядки на финансы. Они, в смысле, родители, всё поймут. А жить будем… наверное, в общежитии. Я выхлопочу комнату. Что-то придумаем! – А почему не в семейном доме? – нахмурилась Тышкевичова. – Семейным не пристало по общежитиям шляться! – Мама, что за пережитки, – Тереске впервые за весь день стало стыдно за мать. Что подумает Камилек? Его родня отнеслась к ней с таким добродушием, а тут… – Пережитки, не пережитки, а детей таскать по чужим людям стыдно! – мать даже сжала кулак. – И жить из милости стыдно… Глупенькие вы, как котята. Дадут вам комнатушку, вы и рады, а надо в своём жить, в доме! Чтоб никто не отнял! – Никто у них ничего не отнимет! – гаркнул Фелек. Янек проснулся и заплакал, а Казик со страху полез под стол. – Социализм – не Тышкевич, чтобы у своих же углы отнимать! – Помолчи, скотина, тут поумнее тебя люди сидят! – теперь от гнева побагровела пани Казимера. – Значит, так. Будете жить здесь или у мужа – дам своё материнское благословение. Если нет – Тереса, будешь выходить замуж, не зови… – Хорошо-хорошо, – Камиль ответил прежде, чем Тереска успела сообразить, – я что-нибудь придумаю. – Уж придумай, – строго кивнула будущая тёща. – Да, и ещё. Тереска, не будешь венчаться в костёле – я тебя прокляну.         Марыся с шумом выронила Янекову погремушку. Фелек вскочил, замахал рукой, закричал; Тереске вдруг показалось, что она видит и слышит всё словно сквозь стекло. «Я тебя прокляну» – какие страшные слова! А ведь мать уже проклинала Марысю… Племянницы со страху прижались друг к другу; Тереска тоже ощутила себя маленькой и беспомощной. Что же делать? На глаза навернулись слёзы. Усталость, ранее отступившая, прорвалась в них. – Конечно, они не будут венчаться! Что за глупость! – орал Фелициан Казимирович. – Проклятиями раскидывается, тварь! Ну и сиди тут одна, дуйся, как мышь на крупу. Достала ты меня! Марысь, пойдём! – Уходи, бесноватый, глаза б мои тебя не видели! – выругалась мать. Камилек в растерянности сидел, то открывая рот, то закрывая; Марыся, утирая слёзы, выбралась из-за стола. Тышкевичова победно смотрела на зятя. – Спасибо большое за угощение, – вежливо, как учили в садике, заявила Надзя. – Было очень вкусно. Казик, быстрее! – Ты плохая, – пробухтел Казик, вылезая из-под стола. – Я с тобой не дружу. – Пойдёмте, дети, – всхлипнула Марыся. – Так и знала, что кончится… чем-нибудь таким. – Пошли, мать, ну её, – торопил Фелек. Однако на прощание пожал Камилю и Тереске руки – молниеносно и резко. Они остались втроём. – Зачем, мама? – вырвалось у Терески. – Зачем?.. – Я так жила – и тебе так жить, – старуха медленно повернулась и начала убирать грязную посуду. – Добром этот антеизм не кончится, попомни моё слово. – Атеизм, – машинально поправил Камилек. Мать нахмурилась: – Так что же насчёт венчания? Будете жить, как люди, или аки свиньи, в кале блуда? – Мама! – Я уже сколько лет твоя мама… Помни об этом. – В СПМ будут очень недовольны, – вздохнул Камиль. – И я… сам не знаю, верю ли я в Бога.         Тереска снова пнула его под столом. Нашёл время! Мать, ехидно улыбнувшись, продолжила: – Вот и тебе уже отравили душу этим ядом… Покайся, ещё не поздно. – Мне, как человеку с высшим образованием… – Покойный мой муж не одного доктора знал, и всё в костёл ходили, – Тышкевичова с грохотом поставила на стол тарелку с ревеневым пирогом. – Наливай, Тереска, чай. Все вы, молодые, глупые, и спорите не пойми о чём. – Это вопрос философский, – неожиданно тоном председателя заметил Камилек. – И у нас действительно не хватает эмпирического опыта, чтобы…         Но мать его уже явно не слушала. Пирог манил сладкими бесстыжими боками; Тереска с сожалением подумала, что детям Фелека не достанется ни кусочка. За окном зарядил мелкий, холодный и противный дождь – противный, как эти споры и скандалы. ***         Всё началось с маленькой пёстрой киски, которую малыши нашли под кустом. Нет, с того, что пан Ярек в очередной раз обидел папу. Папа вернулся со стройки злой, как тысяча пчёл, без конца повторяя себе под нос: – Содомит, паршивый содомит… – Дядь, а кто такой содомит? – удивлённо спросила Доротка. Остальные – Казик, Петрусь, Надзя и Вацусь – живо столпились и навострили ушки. – Содомит – это мужик, что на мужике женится, – нехотя объяснил папа. – Марш играть! – В войнушку! – завопил Вацусь. Мальчики тут же заспорили, кто из них будет немцем, а кто – защитником Варшавы. Надзя задрала нос и ушла куда-то, а Доротка бегала вокруг мальчишек и пищала: – Чур, я бинтую раненого! – Других игр нет, что ли?! – крикнул папа из-за газеты. – Альдона! Усади их в школу играть!         Если родители называют тебя «Альдона», лучше немедленно послушаться. Иначе с криками поставят в угол или запретят гулять. Но мальчишки расшалились и не слушались; к счастью, на шум выскочила тётя Ванда и прогнала их в дальний конец сада, где росли ежевика, малина и крыжовник. Альдонка поспешила за ними: без неё Казик или порежется, или бросится жрать все ягоды, какие только увидит. – Бабах! Бабах! – стрелял Вацусь. – Ты убитый! – Не-ет! – ныл Петрусь. – Это ты убитый! Я в тебя попал! – Ы оба убиые, – Казик уже набил свой жадный рот какими-то ягодами. – Аааа! Фу! – Что, опять жука съел? – сочувственно спросила Доротка. Казика стошнило. – Даааа… Буэ! – Только не плачь, – Альдоне пришлось вытереть брату рот и нос. – Папа же тебе говорил! – Котёнок! Котёнок! – радостные вопли мальчишек отвлекли Казика от нытья, а Альдону – от Казика. – Смотри!         Под колючими зарослями ежевики виднелось несколько рыжих пятен. Петрусь и Вацусь наперебой полезли доставать котёнка; Альда не успела помешать им, только беспомощно воскликнула: – Он же грязный! – А мы его помоем, – в мальчишках проснулся азарт. Они стали вырывать котёнка друг у друга. Бедняжка запищал, но так тихо и жалобно, что его, кажется, никто и не слышал; подошедшая Надзя сморщилась: – Он весь в какой-то гадости! Фу, выкиньте! – Ещё чего! – орали мальчишки. – Наш котёнок! – Ваш полудохлый котёнок! – не унималась сестра. – Вы заболеете!         Вся в папу. Папа тоже всегда кричит «Вы заболеете!» и ругается, когда трогаешь что-нибудь грязное. Но котёнка жалко: его, наверное, можно помыть и вылечить. Как тётю фельдшерицу после концлагеря. – У вас есть борная кислота? – спросила Альда у Доротки. – Не знаю… а она очень кислая? – Ну-ка тихо! – Надзя выхватила котёнка, завернула в ещё чистый носовой платок. – Пошли, будем его лечить. Живо!         Дети с недовольным нытьём потянулись к дому. Сейчас Петшаки жили у тёти Ванды; старую избу сломали, а новую ещё строят Антоний-бригадир с их дальним родственником, дядей Войцехом. Папа построил бы сам, если бы у него имелось две руки; он всё время так говорит и жалуется, что дедушка рано умер и не научил его плотничать. Плохо иметь одну руку: у всех папы (у кого они есть) работают в колхозе или даже учителями, а их отец никуда себя применить не может… – Тьфу, господи, что это?! – крикнул папа, когда Надзя предъявила ему котёнка. – Убери! Это кошачий труп! – Слишком громко пищит, – Анеля, падчерица тёти Ванды, отложила вышивку. – И шевелится…         «Труп» стало жалко. – Пап, давай его вылечим, – попросила Альда, – ну пожалуйста… – У него лишай и паразиты! – папа вскочил и вышиб котёнка из рук сестры. – Не смейте трогать эту гадость! Мать запарится вас лечить! – Но он не гадость, он живой и маленький, – вдруг сказала Доротка. У Альды защипало в носу, и не у неё одной: вскоре двор завыл плачем пятёрки жалостливых детей. Только Надзя не плакала, а с жаром убеждала: – Пап, ну ты же сам говорил, что советская медицина лечит всё! – Вырастешь – лечи, кого хочешь! – завёлся папа. – И без того хлопот хватает. Один Казик чего стоит! Ты опять блевал?!         Казик разревелся ещё громче и спрятался за спину Петруся. Папа попытался схватить братца за шкирку, но был остановлен. – Тише, Фелициан. Что за вой на всю деревню? – удивился дядя Павел, оглядев сквозь очки всю панораму. – Что стряслось?         Тут папа, Анеля, Надзя и Вацусь заговорили одновременно, взахлёб перебивая друг друга. Котёночек уже не двигался: Альда испугалась, что он умрёт, и осторожно, стараясь не трогать самые грязные места, подняла малютку. Жёсткая рука папы потянулась опять вышвырнуть его прочь, но дядя остановил: – Спокойно, Фелек… Дай-ка мне, Алютка. – Котёнка ловко подхватили под брюшко. – Пап, ты же телят лечишь, – недоверчиво нахмурился Петрусь. – В котятах я тоже кое-что смыслю… Фелек, дорогой, успокойся, ради Бога. Лишая не вижу.         Папа выдохнул, полез в карман за папиросами. – Он очень больной, да? – жалобно спросил Казик. – Прям как я? – Пф–ф… Это она. Кажется, её просто бросила мама. (Малыши вновь начали реветь, а Анеля принялась тереть глаза.) Ш-ш! Вандзюня, – обратился дядя к тёте, вернувшейся из магазина, – дай нам какой-нибудь тазик, будем спасать невинное дитя…         Тётя Ванда закатила глаза, но пошла за тазиком, а папа схватился за подбородок. Неужели опять нервный тик? Антонина Александровна ведь обещала, когда делала уколы, что всё будет нормально… – Спокойно, ничего страшного… Сейчас мы промоем ей шёрстку и глазки. Дочь. принеси борную кислоту, воды и пипетку. Там, в шкафу… – Я знаю, – девушка метнулась в дом. Киску под внимательным надзором детей осторожно погрузили в эмалированный тазик. – Оригинальный способ топить котят, – фыркнула тётя. – Шпашители, – папе мешала говорить папироса в зубах. – На што оно… – Мышей ловить будет, – пропыхтел дядя, смешивая борную кислоту. – Смотрите, ребятки… Надзя смотрела, не отрываясь, Вацусь сбежал; Альда, словно влекомая колдовскими чарами (которых не бывает), подошла поближе. Гнев в папиных глазах, кажется, успокоился; папа ведь на самом деле добрый, когда его ничто не злит и ничто не угрожает. А раз котёнок не опасен, зачем на него сердиться? – Надо накормить её молоком, – распорядился дядя. – На первый раз я сам. Вы пока придумайте, как её назвать. – Ой, у неё точка на голове, – ткнула пальцем Доротка. – Пап, давай назовём её Кропкой?         Возражений не нашлось. Кропка, насосавшись молока, очень мило уснула, и её отнесли спать в дом, чтобы беспомощного котёнка не сожрали собаки; тётя принесла ужин во двор, мама пришла с работы, бабушка – от врача, и все кинулись к ним поведать о Кропке. Альдонка почувствовала себя самой большой и ответственной среди детей. Надо будет взять шефство над киской! Тем более, она такая милая – прямо как Янек, когда у него не режутся зубы. Папа повеселел и стал рассказывать, что строители уже почти возвели стены; тётя Тереска привезла им нарядные обои, и к зиме они будут жить в новом и красивом доме. Тётя Ванда уточнила: – Она всё-таки не венчалась со своим… как его зовут? – Нет, конечно! Просто расписалась. Тёща ядом избрызгалась… – Фелек! – мама строго посмотрела на папу. Дядя вздохнул: – Ну вот и всё. Нет больше семьи Тышкевичей. Она влилась в другие… – Петрусь, жуй как следует! Прости, Павелик. Что ты хотел сказать? – …как одна речка – в другую. Не расстраивайтесь, – дядя кивнул маме, – ничто в мире не исчезает бесследно.         Мама улыбнулась краешком губ. Ветерок смахнул с ветки яблони листик прямо в тарелку к папе, но тот даже не рассердился, а напротив, выглядел довольным и промурчал: – Нет больше Тышкевичей… Нет…