Часть 2. «Ч.Ф.»

Иван не стал задерживаться. Выпив чаю из жестяной кружки стоя, он кивнул Варке и вышел, хлопнув тяжелой дверью. Через окно Варка видел, как его коренастая фигура неуклюже спускалась к лодке, и как та крошечная точка вскоре исчезла в серой пелене между небом и водой. Тишина сгустилась, как студень. Но не полная: где-то в фундаменте глухо урчал океан, поскрипывали балки, и изредка сверху доносился мягкий, металлический скрежет — шаг, пауза, еще шаг. Флинс ходил по галерее у лампы. Варка сбросил просмоленный бушлат, повесил его на ржавый гвоздь рядом с длинным черным плащом хозяина. Два пальто, такие разные, теперь висели рядом, почти касаясь друг друга, будто начиная немой диалог. Он осмотрел свой новый дом. И чем дольше смотрел, тем явственнее проступала правда: это было словно и не жилое помещение. Повсюду, кроме узкой тропинки от двери к лестнице и к печке, лежал ровный, бархатистый слой пыли. Она серебрилась в тусклом свете из окна, лежала на полках нетронутым саваном, забилась в трещины стола. Воздух пах не просто сыростью и керосином, а стоячей затхлостью. Первым делом Варка взялся за бутылки у печки. Он не выбросил их, а аккуратно перенес и поставил в темный угол за грязной занавеской, что отделяла кладовую. Отодвинув ткань, он почувствовал более густой, кисловатый запах. В крошечном помещении царил хаос из пустых банок, мешков и ящиков. Рука, запущенная в ближайший мешок с сухарями, встретила не хруст, а влажную, слипшуюся массу. На досках полок цвела сизая и черная плесень, оплетая забытые крупы и вяленую рыбу. Консервные банки были вздуты и покрыты рыжим налетом. Варка молча принялся за работу. Движения его были слишком чёткими, слишком экономичными для простой уборки — будто он не выметал пыль, а стирал следы. Он выносил испорченное. Пустые банки — к бутылкам. Заплесневевшие припасы — в отдельный мешок для уничтожения. Метла в его руках заскользила по полу, поднимая серые вихри. Он сметал след Ивана, свой собственный след и слой вековой пыли из углов, обнажая темные, почерневшие доски. Работа занимала руки и не требовала мыслей, давая уму привыкнуть к новому ритму этого места — гулу океана, скрипу дерева и тем далеким, мерным шагам наверху, в сердце башни. Пыль, наконец, улеглась. Варка вдохнул воздух, который стал хоть немного легче. Он распаковал свежие припасы: жёсткие, как камни, мешки с крупой и сухарями, сетку с луком и морковью, ящик с консервами — тушёнка, горох, сгущёнка. Всё это он аккуратно, с методичностью, разместил на очищенных полках кладовой. Каждая банка, каждый мешок ложился на своё место, создавая новый, чистый порядок в этом хаосе забытья. К вечеру в каморке запахло жизнью — густым, наваристым запахом картофельной похлёбки с солониной. Варка разлил её по двум жестяным мискам, поставил на стол рядом с ломтями чёрного хлеба. Он сел, посмотрел на пустую лестницу и крикнул вверх, туда, откуда доносилось мерное хождение: — Хозяин! Есть подано! Ответом был только скрежет шага по металлической решётке.Пауза. И шаг снова. Варка пожал плечом,доел свою порцию, помыл миску. И только когда он уже вытирал руки, сверху послышались медленные, неспешные шаги. Кирилл спустился, бледный, как всегда, с тенью усталости вокруг глаз. Он прошёл мимо стола к бочке с водой, отпил из ковша, даже не взглянув на дымящуюся миску. — Похлёбка остынет, — заметил Варка. — Не голоден, — отозвался Флинс, и его голос прозвучал не отстранённо, а как-то устало-раздражённо. Взгляд его скользнул по миске и тут же отпрянул, будто отшатнулся от чего-то слишком очевидного, почти вульгарного. Он направился к двери, натянул свой чёрный плащ и вышел наружу, хлопнув дверью. Створка захлопнулась с мягким, но неумолимым звуком, будто в банке с законсервированным воздухом. Варка остался один в тишине, нарушаемой лишь гулом печки. Раздражение кольнуло его под ложечкой. Отказ был тотальным и совершенным, как отказ камня от тепла. В этом молчании крылся вызов, который Варка не мог ни принять, ни понять. Это игнорирование, эта демонстративная самоизоляция били по его чувству общности, по самой цели его здесь присутствия. «Хорошо,— подумал он. — Сычуй дальше. А я пока окрестности хоть осмотрю». Он натянул бушлат и вышел. Воздух ударил в лицо — не ледяной, но пронизывающий, сырой. Небо висело низко, сплошное полотно из серых грязно-жемчужных туч, без единого разрыва. Они казались тяжелыми и неподвижными, но где-то высоко, на их уровне, гулял ветер — он доносился протяжным, тоскливым гулом, не сильным, но неумолимым, забираясь под одежду и выдувая тепло. Море было цвета потёртого олова, однообразное и скучное. Варка обошел башню, осматривая фундамент, сарайчик для дров с покосившейся дверью. И тут, в пятнадцати шагах от задней стены маяка, там, где камень острова переходил в жёсткую, чахлую траву, он увидел её. Старая могила.Не было креста или памятника. Просто крупный, темно-серый валун, врытый в землю. Его вершина была сколота, будто кто-то старался придать форму, но, сдавшись, бросил эту затею. На плоской грани были выбиты буквы. Время, ветер и соль почти стерли их, сделали неровными, расплывчатыми. Варка наклонился, провёл рукой по холодному, шершавому камню. Первая буква была почти нечитаема — то ли «В», то ли кривое «Ч». Потом, после точки, чётче проступала вторая — определённо «Ч». И после следующей точки — «Ф». Ч.Ф. Варка присел,присматриваясь к камню, и невольно фыркнул. Чудомир Флинс? Но отчество... отца звали Чудомир Чудомирович? Странно. У них раньше была какая-то уже забытая именная традиция? Или это просто инициалы, выбитые небрежно? Он обошёл камень кругом. С другой стороны не было ничего, только лишайник. Варка выпрямился. От камня веяло не святостью покоя, а глухим, каменным безразличием. Под рёбрами что-то ёкнуло — не боль, а смутная тревога, знакомая, как вкус железа во рту перед бурей. Он отшатнулся, но было уже поздно: буквы впились в память. Они не напоминали ему ничего конкретного, но сама их форма, их небрежная выбоина, казалось, кричала на забытом, утробном языке о чём-то очень простом и очень окончательном. Мужчина ещё с минуту молча смотрел на нечёткие буквы.Ощущение было не страшным, а глубоко неловким. Как будто он подсмотрел что-то очень личное, о чём не принято говорить. Могила прямо у порога — но при этом выглядит заброшенной. Странное дело. Варка отряхнул ладони.Ветер, казалось, стал злее, настойчивее толкая его в спину. — Ладно, Чудомир Чудомирович, — пробормотал он на прощание, уже без прежней шутливой интонации. — Спите спокойно. Он повернулся и зашагал к низкому,покосившемуся сарайчику, притулившемуся к скале в двадцати шагах от башни. Чтобы заглушить навязчивые мысли, Варка начал напевать себе под нос старую песенку — что-то о сладком вине и далёкой красавице. Но ветер тут же набросился и на звук: он вырывал слова из его губ, крутил их в свисте и завывании в растяжках, то почти заглушая мелодию, то подхватывая её на своей минорной ноте, превращая в жалобный, бессмысленный вой. Получался странный, диссонирующий дуэт человека и стихии. Дверь сарая скрипнула на ржавых петлях. Внутри пахло сырым деревом и помётом мышей. Варка набрал охапку колотых поленьев, прижал подбородком, чтобы не рассыпать, и, пятясь, толкнул дверь плечом. И в этот момент — удар. Несильный, но неожиданный, прямо в грудь. Что-то белое, большое и пахнущее рыбой и страхом врезалось в него, отчаянно захлопав крыльями. Варка ахнул, инстинктивно дёрнулся, и охапка дров рухнула ему на сапоги, а пара поленьев отскочила с грохотом по камням. — Ах ты, сучья тварь! — вырвалось у него, больше от испуга, чем от злости. На земле, в метре от него, беспомощно дрыгалась большая серая чайка. Она явно ударилась о дверь или о него и теперь не могла сразу взлететь. Чайка подняла голову, её чёрный, бусинка-глаз смотрел на Варку не со злобой, а с каким-то тупым, животным укором. Птица издала звук — не привычный пронзительный крик, а хриплое, каркающее «кррраа…», больше похожее на стон или обиженное ворчание. Потом, неуклюже оттолкнувшись от земли, она взмыла в сырой воздух и скрылась в серой мгле. Варка стоял, отряхивая опилки с брюк, и смотрел ей вслед. Сердце всё ещё колотилось. «Глупая тварь, — подумал он, но уже без злобы. — И чего носишься, как угорелая? Тут и так места хватает». Он собрал рассыпавшиеся дрова, снова составил охапку и, на этот раз осторожно оглядевшись, двинулся к башне. Напевать уже не хотелось. В голове всё раздавалось эхом, повторяя тот хриплый, обиженный крик птицы. За спиной сгущались сумерки, серый валун с нечитаемыми буквами словно с укором смотрел мужчине в спину. Варка поспешил к свету в окне,чувствуя, как холод, наконец, пробирается сквозь толстую ткань бушлата. Ему внезапно, остро захотелось зайти внутрь, хлопнуть дверью и услышать хоть какой-нибудь человеческий звук — шаг, кашель, скрип страницы. Даже если этот звук будет означать присутствие того, кто отказывается от еды и бродит по ночам у могилы с инициалами, в которых таилась какая-то неправильность. Когда он вошёл внутрь, дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, отсекая вой стихии. В каморке было пусто. Миска на столе стояла нетронутой, жир застыл желтоватой плёнкой на поверхности. Шагов наверху не было слышно — Флинс, видимо, всё ещё бродил где-то снаружи или уже поднялся к своей лампе. Варка скинул бушлат, бросил его на сундук и сел на свою койку. Взгляд его снова упал на нетронутую еду. Раздражение, которое он заглушил работой и вылазкой, вернулось, но теперь оно было отравлено холодком от того камня. «Не голоден, — передразнил он мысленно тонким, раздражённым голосом. — Сидишь тут один, костенеешь, отец под боком в земле лежит, а ты даже поесть нормально не спускаешься. Какая там ещё работа?» Он встал, резко подошёл к столу, взял миску. Выбросить? Жалко. Он поставил её на край печки, где она медленно томилась; может быть, хоть не испортится до утра. Движения его были резче обычного. Остаток вечера тянулся, как смола. Чтобы занять себя, Варка принялся искать чистое постельное белье. Он отыскал его в глубоких ящиках под койкой — грубое, но крепкое: простыни и наволочки, пропахшие сыростью и какими-то цветочными мотивами из давнего прошлого. Методично, с присущей ему основательностью, он застелил свою койку, выбив матрас у двери, так что клубы пыли понеслись в темноту, подхваченные ветром. Он снял тяжелые сапоги, поставил их у печки, повесил рядом на спинку стула промокший насквозь свитер и носки. От тепла пошёл лёгкий, острый пар, смешиваясь с запахом дыма, супа и старого дерева. Потом он сел, достал из походного мешка небольшой томик в потёртом кожаном переплёте, томик «Deutsche Balladen». Подарок какого-то грамотного сослуживца, уверявшего, что чтение — «лекарство для души». Варка никогда не находил в нём лекарства, но любил сам ритм. Строки говорили о доблести, чести и прекрасных дамах — вещах, в существование которых он уже не верил, но чей торжественный, певучий строй укачивал, как колыбельная. Он водил пальцем по строчкам, и иногда его горло сжимал внезапный, тугой ком. Не слёзы — просто спазм, как если бы организм, отравленный чем-то горьким, пытался извергнуть привкус сладкого. Губы его непроизвольно шевелились,выпевая чуждый этой башне, торжественный ритм. И вдруг он почувствовал, что воздух в комнате изменился. Не стал тише — тишина и так была абсолютной. Он стал тяжелее. Будто из него выкачали последние крупицы звука, оставив только вакуум, в котором тыльная сторона шеи сама собой напряглась, ожидая прикосновения взгляда. Он не обернулся. Но книга в его руках внезапно сделалась чужой, опасной, как зажигательная смесь. Её буквы пульсировали перед глазами, и ему показалось, что даже стук его сердца теперь отдаётся в такт этому чужому, невозможному стиху. Он глотал воздух,и взгляд его замирал на каком-нибудь слове — может быть, «верность» или «долг» — и становился тяжёлым, как камень. Потом он шумно перелистывал страницу, будто отгоняя наваждение, и снова погружался в чистый, бессмысленный поток звуков, которые когда-то означали для него нечто иное. Но здесь, в этом каменном колодце, даже этот шум застревал в тишине. Вместо них в голове билось ритмом: скрип-пауза-скрип... скрип-пауза-скрип... — отдалённые шумы на галерее. И под этот монотонный аккомпанемент извлекались из памяти другое. Тишина в казарме после приказа, спина уходящего отряда, холодный пол под коленями, когда он не смог подняться. А здесь была лишь эта всепоглощающая, давящая природная тишь, нарушаемая лишь океанским гулом и скрипом дерева. Не так себе представлял мужчина покой и умиротворение. Он читал одну и ту же строфу три раза подряд, и смысл уплывал, как дым. Веки налились свинцом. Томик выскользнул из ослабевших пальцев и шлёпнулся на одеяло. Голова его тяжело склонилась на грудь, а сознание, сдавленное непривычной тишиной и усталостью долгого дня, провалилось не в сон, а в какое-то беспокойное, тревожное забытьё. В этом забытьи формы потеряли чёткость. Хриплый крик чайки расплылся в протяжном гуле ветра, который стал похож на отдалённый рёв. Холод камня под ногами слился с холодом пола под коленями — неясно как, неясно где. И в этом вихре ощущений из темноты лестницы на него смотрели два жёлтых пятна,два мутных, бездонных круга, в которых не было ни вопроса, ни упрёка, только безмолвное, всевидящее присутствие. Он не спал, но и не бодрствовал. Перед внутренним взором мелькали обрывки: искажённое и скорбящее лицо Ивана, серый камень с буквами «Ч.Ф.», хриплый крик чайки, и — поверх всего — жёлтые, размытые глаза Флинса, смотрящие на него из темноты лестницы с немым, непостижимым укором. Его собственные веки приоткрылись, и в щелевидном поле зрения, затянутом пеленой усталости, он увидел миску на печке. Жёлтый застывший жир на поверхности мерцал в отблесках огня,и это мерцание было медленным, тягучим, как моргание огромного, немигающего глаза.