Часть 3. «Живой покойник»

Он очнулся от резкого, леденящего толчка где-то внутри. Глаза сами раскрылись в почти полной темноте. Огонь в печи дотлел до слабого багрового отсвета. Лампу он, кажется, не тушил — но она погасла, или фитиль выгорел. Единственным источником света было теперь мутное, зеленоватое сияние в крошечном окне — предрассветное небо или, может быть, уходящая луна, пробивающаяся сквозь тучи. Варка лежал, не двигаясь, слушая собственное прерывистое дыхание. И тут он понял, что есть другой звук. Ровный, тихий, едва уловимый. Звук чужого дыхания. Он медленно, с костяной скрипучестью во всех суставах, повернул голову. На второй койке, в двух шагах от него, лежал Флинс. Он спал.Точнее, был погружен в очень неглубокий, нездоровый сон. Он лежал на спине, руки вытянуты вдоль тела, его черные волосы с признаками ранней седины растрепались по серой подушке, резко контрастируя с мертвенной бледностью кожи. В этом слабом, обманчивом свете его лицо потеряло свою дневную остроту, резкость. Оно казалось более молодым, почти мальчишеским, и в то же время — бесконечно усталым. Тени под закрытыми глазами были глубокими, как синяки. Губы, обычно плотно сжатые, были слегка приоткрыты, и из них выходил тот самый ровный, чуть свистящий звук. Варка осторожно приподнялся на локте,стараясь не скрипеть пружинами. Его взгляд упал на пол. Там лежала книга, соскользнувшая с одеяла. Он встал босыми ногами, ощутив холод шершавых досок, и поднял томик. Положил на тумбочку. Но сон уже отступил, оставив после себя тягучую, зябкую ясность. За окном светлело,но солнца не было — только плоское, мутное марево рассвета. Тишина была абсолютной, даже дыхание Флинса казалось теперь частью этой тишины. Нужно было развеять дрёму,от которой нещадно звенело в ушах. Разжечь печь. Сварить кофе. Варка натянул штаны, накинул на плечи одеяло и двинулся к очагу. Подбрасывая щепок в тлеющие угли, он взглянул на старый, потертый сундук, стоявший в углу у лестницы — не его, явно принадлежавший хозяину. Он был приоткрыт. Из щели виднелся край какой-то ткани, сверток бумаг. Любопытство,острое и немедленное, кольнуло Варку сильнее угрызений совести. Он украдкой взглянул на спящего Флинса — тот не шелохнулся — и, присев на корточки, осторожно приподнял крышку. Внутри царил аккуратный,спартанский порядок. Сложенная одежда. Пачка писем, перевязанная тесьмой. Несколько книг с пожелтевшими страницами. И на самом низу — толстая, в кожаном переплете тетрадь без надписи. Варка взял ее.Кожа была холодной и слегка липкой от сырости. Он прислушался — в комнате по-прежнему было тихо, только огонь начал потрескивать, пожирая щепу. Он открыл тетрадь на первой попавшейся странице. Почерк был ровным,четким, но каким-то безжизненным — каждая буква выведена с одинаковым, механическим усилием. «17 марта.Ветер юго-западный, сильный. Видимость средняя. Прилив в 04:20. Отлив в 10:45. 18 марта.Ветер западный, умеренный. Видимость хорошая. Заметил стаю дельфинов к северу от рифа.» Чуть ниже, рядом с записью, был красивый рисунок дельфинов, выныривающих из волн. «Починил растяжку на галерее. Боли в правом виске. Не обращать внимания. Чайка сегодня ударилась о стекло фонаря. Продолжала биться, пока не затихла. Настойчивость.» Варка перелистнул страницу,и его взгляд упал на запись, резко выделяющуюся на фоне других. Почерк здесь был чуть менее ровным, буквы с сильным нажимом, будто перо впивалось в бумагу с ненавистью. «Привезли "помощника". Степан. Свинья в человечьей шкуре. Первый час — рыгал водкой у печки. Второй — украл табак из запасов. Третий — полез наверх, к линзе, "посмотреть". Говорил, что ему скучно. Скучно. На маяке. Выгнал его вон ночью, в шторм. Пусть волны ему скрасят досуг. Иван будет ругаться. А я что? Я должен был его чаем поить? Он дышал на линзу. ДЫШАЛ. На нее дышат только мертвые. И я.» «19 марта.Штиль. Туман. Видимость нулевая. С 18:00 до 06:00 подавал непрерывный сигнал. Фитиль №3 сгорел, заменил на запасной. Ветер в трубе свистит на ноте "ля". Повторяет её уже шесть часов. Это не ветер. Спросил у Степана, слышит ли он. Он перекрестился и отошёл. Глупец. 20 марта.Ветер северный, штормовой. Видимость плохая. Волны перехлёстывают через скалу. Иван не приехал. Осталось тридцать банок тушёнки. Тени в углах стали гуще. Не смотреть в углы после заката. Степан сегодня ночью кричал, что из угла на него смотрят. Правильно. Не надо было смотреть. 21 марта.Шторм продолжается. Видимость нулевая. Механизм линзы работает без сбоев. Проверил запас горючего. Достаточно на десять дней. Иван не приехал. Камни под башней сегодня кричали. Степан пытался пить воду из бочки с песком для тушения пожара. Говорит, она "чище". Вылил бочку. 22 марта.Ветер стихает. Видимость улучшается. Иван приехал, но ещё не время, слишком рано. Спрашивал про Степана. Степана сегодня не видел. Нашли его спящим в сарае. Говорит, в башне "пахнет могилой". Возможно, он прав. Но могила снаружи. Сегодня был день рождения отца. Ничего не чувствую. P.S. Перед отплытием Степан выл, что я "живой покойник" и что "здесь все мертвецы, только одни уже знают, а другим ещё предстоит понять". Интересная теория. Записал для памяти.» Варка ощутил,как по его позвоночнику пробежал холодный, игольчатый пот. Он пролистал несколько страниц разом, выхватывая нужные ему сведения. «Новый.Михаил. Тихий, ворует еду по ночам, думает, не замечаю. Жрёт как крот в темноте. Сегодня пошёл за ним — он ковырял ножом мое имя на столе у лестницы. Говорит, "чтоб не забыть, кто тут главный". Главный — свет. Стер. Примечание:Михаил стал разговаривать с бутылками. Спрашивает у них разрешения взять хлеб. Потом говорит мне: "Они одобряют". Похоже, он начал понимать систему. Поздно.» Запись обрывалась.На следующей странице — лишь одно предложение, выведенное с ледяной ясностью: «Иван забрал его через неделю.У Михаила была… неустойчивая походка. Жаловался на головокружение. Странно. Высота здесь ни при чем. Перед уходом он мне поклонился. Назвал "хозяином" и просил прощения. Не поправил.» «Андрей.Религиозный фанатик. Убежден, что маяк — "палец Господа, указующий на грешников". Ночью пытался "освятить" ртутную ванну святой водой (где он ее взял?!). Еле оттащил. Грозил "очистить меня от бесов". Его крики мешали слышать волны. Пришлось… объяснить. Теперь он молится, чтобы Господь простил мне мои грехи. Сидит в углу и шепчет. Его шепот хуже крика. Он шепчет цифры. Мои цифры. Дополнение:Сегодня же вечером Андрей утверждал, что я не отбрасываю тени при свете лампы. Проверил. Тень есть. Но он в неё не верит. Говорит, это "тень от отсутствия души". Попросил его измерить длину этой тени. Он сломался. Теперь плачет.» Варка листал дальше, и каждая запись о «помощнике» читалась как краткий, циничный отчёт. Они приезжали сюда, сходили с ума и уезжали, быстро сменяя предыдущего. То ли от одиночества, то ли от безмерного количества никогда не кончающейся водки. «Следующий.Павел. Прозвал меня "Морским Чёртом". Боится прикоснуться к вещам, которых я касался. Прячет свою посуду. Сегодня утром обнаружил, что он пытался начертить мелом круг вокруг своей койки. Для "защиты". От меня. Интересно, сработает ли? Оставил на его подушке морскую соль. Посмотрим на его реакцию. Наблюдение: страх — это тоже форма диалога. Более честная, чем слова.» «Они все лезут внутрь. Шумят в тишине. Своим присутствием доказывают, что я — не здесь. Что я уже там, где ветер поёт из моих костей. Андрей уехал. Тишина вернулась, но она теперь другого сорта. Пористая. В ней застревают отголоски их голосов. Нужно… починить тишину. Заделать дыры. Новый метод: считать не волны, а паузы между ними. Их ритм ещё чище.» «Ч. приходил сегодня ночью. Стоял в дверном проёме. Не входил. Смотрел. Говорить с ним нельзя — это правило. Но он смотрел на бутылки. Он их одобряет. Значит, метод верен. Он больше не говорит о доме. Теперь он просто смотрит. Иногда кивает. Это — прогресс.» Варка перевернул страницу. Но дальше, ближе к середине тетради, ровные строки начали сбиваться. Буквы становились крупнее, торопливее, иногда строчки наезжали друг на друга. 5 октября. «Не спал.Свет бьёт в глаза даже когда закрываешь. Говорят, нужно смотреть на зелёное. Зелени здесь нет. Только серое и чёрное. Иногда — белая пена. Голоса в ветре сегодня чётче.Особенно к утру. Не откликаться. Это важно. Не откликаться. Цветы на камне высохли и унесены ветром.Говорить не с кем. Говорил с чайками. Бесполезно. Они как всегда любят кричать, но не любят слушать. Сегодня рассчитал:если сложить все ступени лестницы, которые прошёл за год, можно дойти до города. Мысленно дошёл. Вернулся. Здесь свет нужен. 6 октября Иван привёз нового.Опять. Говорит, поможет. Они все мешают. Шумят. Дышат не так. Убирал кладовую, тронул бутылки. Они стояли правильно. Они — отметки. Без них время течёт иначе, неправильно. Теперь мы будем прокляты.» Варка резко захлопнул тетрадь,словно мог захлопнуть и эти голоса, поселившиеся у него в голове. Его руки дрожали. Именно в этот момент за его спиной раздался голос. Тихий, ровный, без тени сна — и совершенно бесстрастный: — Нашли что-то интересное? Варка вздрогнул так сильно,что тетрадь выскользнула из его пальцев и шлёпнулась на пол. Он резко, почти падая, обернулся. Флинс стоял в двух шагах от него. Он был одет — в те же темные брюки и серый свитер. Его волосы были аккуратно, неестественно гладко зачёсаны назад. На лице не было ни следа недавнего сна, ни усталости, ничего. Только плоские, желтые глаза, смотревшие на Варку без осуждения, без гнева, без любопытства. Просто смотрели. Как будто он стоял здесь уже давно. И наблюдал. Как он подошёл так бесшумно? Как он встал, оделся, пока Варка был поглощён чтением? — Я... — голос Варки сорвался на хрип. Он откашлялся, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Книга упала. Я поднимал. И... сундук был открыт. Он сам слышал, насколько жалко и неубедительно это звучало. Флинс не ответил. Он медленно наклонился — движения его были плавными, почти изящными — и поднял тетрадь. Стер с обложки невидимую пыль. Его пальцы, длинные и бледные, легли точно на то место, где были выдавленные слова. —Это не для чужих глаз, — произнес он все тем же ровным, мертвенным тоном. — Здесь много личного. — Он посмотрел на Варку. — Не красиво с вашей стороны. Он не стал ничего больше говорить. Просто развернулся и поднялся по лестнице, неся тетрадь, как святыню, или как улику. А Варка остался сидеть на корточках у открытого сундука, чувствуя, как холод от тех слов и от этого взгляда проникает в кости, замещая собой короткое утреннее спокойствие.