Часть 4. Петля.

Варка не мог оставаться внутри. Воздух в каморке стал густым, как в склепе, и каждый предмет — сундук, койка, тень на стене — казался соучастником той тихой, методичной жестокости, что сочилась со страниц тетради. Он натянул сапоги, накинул бушлат и вывалился наружу, жадно глотая влажный, соленый воздух. Ветер сразу облепил его, пытаясь вырвать дверь из рук. Небо было затянуто сплошным, низким полотном туч цвета мокрого асфальта. Вода металась внизу, беспокойная и серая. Он сделал несколько шагов от башни, к краю скалы, и просто стоял, пытаясь унять дрожь в коленях. Вдали виднелся проплывающий корабль вдалеке, мужчина смотрел на него пока тот не превратился в чёрную точку, а затем и вовсе не растворился в серой пелене моря. Фраза «мы будем прокляты» висела в ушах, как навязчивый звон. Он тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Наконец успокоившись он сделал несколько шагов от обрыва сжимая кулаки. В висках стучало. «Сукин сын,— мысленно шипел он, глядя на мрачные стены. — Маленький, тощий, ненормальный… Чокнутый мальчишка с тетрадкой ужастиков. И чего? Он, прошедший ад, и тут… тут трясётся от сказок?» Он фыркнул, попытавшись вложить в этот звук всё своё недоверие, но получилось нервно и фальшиво. —Живой покойник, — проворчал он уже вслух, обращаясь к ветру. — Покойники не пишут жалобы в тетрадочках. Или пишут? Чёрт… Ему нужно было действие. Ясное, простое, мужское. Нужно было найти этого «мертвеца», посмотреть ему в глаза, задать прямой вопрос о работе. — Флинс! — рявкнул он, и голос его, подхваченный ветром, разнёсся по скалам и вернулся слабым, насмешливым эхом. — Эй, хозяин! Где вы? Ответа не было. Только гул океана. Варка двинулся вдоль скалы, протискиваясь между камней, обходя лужи солёной воды. Он проверял сарай — там было пусто и пахло мышами, как вчера. Заглянул за дальний выступ скалы, где валялись обломки старого причала и ржавые бочки. Никого. И вот, обогнув башню с южной, более пологой стороны, он его нашёл. Между скалой и низким, полуразрушенным каменным заборчиком ютился клочок земли. Не огород даже — так, жалкая попытка. Несколько грядок, отгороженных досками, где чахлая, блекло-зелёная листва капусты и какой-то неизвестной Варке зелени едва цеплялась за каменистую почву. И посреди этого уныния, спиной к нему, склонилась знакомая долговязая фигура в тёмном свитере. Флинс поливал землю. Из старой лейки с ржавым носиком тонкая струйка воды падала на листья. Движения его были медленными, ритуально-точными. Он не поворачивался. И тут Варка заметил остальное. У самого заборчика, в самодельном загоне из сетки и обломков досок, копошились куры.Пёстрые, невзрачных, молча клюющих что-то в земле. Они не квохтали, не суетились — просто тихо, деловито делали своё дело, будто и они были частью этого общего молчаливого уклада. Как он мог не заметить их вчера? Они же должны были шуметь, пугаться… Флинс закончил с одной грядкой, поставил лейку, выпрямился. Он всё ещё не видел Варку. Он повернулся к курятнику, достал из кармана горсть зерна и рассыпал его по земле. Птицы молча, без суеты, собрались вокруг, начиная клевать. Это была сцена абсолютной, сюрреалистичной нормальности. После дневника с его безумием, ртутными ваннами и тенями в углах — это была картина почти пасторальная. И от этого становилось ещё страшнее. — Хозяйство завели, — сказал Варка, заставляя свой голос звучать ровно и громко. Флинс обернулся. Не резко, а так же медленно, как делал всё остальное. Его лицо было спокойным, лишь в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок — не от улыбки, а будто от прищура против ветра. На его руках была земля. —Это не хозяйство, — ответил он своим ровным, лишённым металлом голосом. — Это напоминание. Чтобы не забыть, как выглядит зелёное. А они… — он кивнул на кур, — несут яйца. Иногда. Он вытер руки о брюки, оставив грязные пятна. Живые, настоящие пятна. —Вы искали меня? — спросил Флинс, и в его вопросе не было ни любопытства, ни раздражения. Была только констатация. Варка почувствовал, как его гневная решимость тает, уступая место полной растерянности. Он пришёл требовать, расспрашивать, искать изъян. А перед ним стоял просто очень уставший, немного чудаковатый парень с грязными руками, который пытался вырастить капусту на краю света. — Да, — выдохнул Варка. — Хотел спросить… насчёт работы. Что мне делать? Чем помочь? Я не для того здесь, чтобы булки на печке греть. Флинс посмотрел на него своими жёлтыми, размытыми глазами. Подумал. Пауза затянулась. —Дрова нужно наколоть. В сарае пила тупится, её наточить. И… — он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, — если хотите, можете покормить птиц. В шестом часу. Не раньше. Они привыкли. И с этими словами он взял пустую лейку, кивнул Варке — коротко, без улыбки, но и без прежней ледяной отстранённости — и пошёл обратно к башне, своей странной, плавной походкой, не оглядываясь. Варка остался стоять среди чахлой зелени, под аккомпанемент тихого клева. Он смотрел на спину удаляющегося Флинса, на тёмный свитер, на чёрные волосы, трепавшиеся на ветру. Он опустился на корточки у грядки, не в силах уйти. Потрогал вялую зелень,перевёл взгляд на худых кур. Одна из них, рябая, подняла голову и уставилась на него круглым, пустым глазом. Будто спрашивала: «Кто таков и чего ты тут делаешь ?» Варка не знал ответа. Он сидел на корточках, и холод камня через подошвы сапог медленно поднимался вверх по ногам. --- Пила в сарае действительно была тупая, зубья зализанные. Наточить её оказалось делом долгим и медитативным. Металл скрежетал под напильником, снимая Варке нервную дрожь с кончиков пальцев. Каждое движение — давление, тяга, сброс стружки. Простота. Ясность. Затем — дрова. Поленья, которые он принёс вчера, лежали горой. Он вонзил топор в плаху, и первый удар отозвался в ладонях звонким, живым откликом. Это был язык, который он понимал. Удар — раскол. Удар — раскол. Ритм задал себя сам, тело вспомнило давнюю, грубую мелодию труда. Дыхание стало ровным, лоб покрылся испариной, не оставляя места для вихрящихся мыслей. Он рубил,пока не кончилась гора. Пилил свежие чурбаки, а после колол и их. Складывал аккуратные поленницы у стены сарая. Когда он остановился, оглядевшись, то понял, что наколол дров, пожалуй, на неделю вперёд. Ладони горели, мышцы ныли приятной, честной усталостью. Варка достал из кармана бушлата самокрутку, присел на корточки у сложенных поленьев, спиной к ветру, и закурил. Дым, едкий и густой, смешивался с запахом свежей сосны и морской соли. Взгляд его блуждал по внутренней части сарая, выискивая следующие задачи. В самом дальнем углу, за баллоном с чем-то, торчали удилища. Простые, потёртые. К ним была привязана леска в аккуратном мотке, лежала жестяная коробка, наверное, с крючками. Мысль пришла сама собой, ясная и тёплая, как луч солнца в этой серости: рыбалка. Он представил себе это:сидеть на камнях, молча, удить, смотреть на поплавок. Дело, не требующее слов. Новый приятный досуг засел в голове тёплым, тлеющим угольком. Он закинул топор в колоду, собрал инструменты. До шести — времени вагон. Можно было бы вернуться в башню, но мысль о тех стенах, пропитанных безумием заставила его содрогнуться. Вместо этого он прошёлся к причалу, проверил растяжки, просто постоял, глядя на воду. Ровно в шесть, как было велено, он насыпал зерно в старую миску и пошёл к курятнику. Птицы встретили его тем же безмолвным, деловым ожиданием. Он высыпал зерно. Они молча клевали. Ни благодарности, ни суеты. Только шорох и пустые глаза. «Привыкли», — вспомнил он слова Флинса. Привыкли к чему? К тому, что корм появляется ровно в шесть? Или к тому, что на этом острове все живые звуки — лишние? Варка отряхнул руки и решил, что с него на сегодня достаточно. Он сделал свою работу. Теперь можно искать Флинса — не из потребности в общении, а просто чтобы... доложить. Он обошёл башню. Проверил огород — пусто. Заглянул в сарай — только запах стружки и свежего дерева, его же утренней работы. Обошёл остров по кругу, протискиваясь по узким тропкам между камнями, заглядывая во все щели и выступы. Нигде. Даже чайки, обычно парящие у обрывов, куда-то исчезли. Остров был пуст, как вымерший. Единственным звуком был рокот прибоя и настойчивый, злой гул ветра, который теперь казался не фоном, а активным присутствием, заполнявшим собой все пустоты. Тревога, вначале лёгкая, как щекотка, начала ползти по позвоночнику холодными мурашками. «Куда он мог деться? Лодки нет. В воду не прыгнул же...» — Флинс! — крикнул он снова, и в его голосе прозвучала уже не досада, а сдавленное напряжение. Ветер унёс крик в море.Ответа не было. Варка запрокинул голову и посмотрел вверх, на вершину башни. Там, за мутным стеклом фонаря, слабо мерцал отражённый свет угасающего неба. Ни движения, ни тени. — Да чтоб тебя... — выругался он сквозь зубы, и бросился к маяку. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, отсекая вой ветра. Внутри царила густая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печи. И первое, что бросилось в глаза Варке, — бутылки. Они снова стояли у печки. Тот же аккуратный, безупречный столбик, который он утром убрал в кладовую. Каждая пустая глотка стекла занимала своё прежнее место, будто никогда и не двигалась. По спине Варки пробежал ледяной сквозняк. «Он вернул их. Пока я был снаружи. Или... они сами вернулись?» — эта абсурдная мысль заставила его сглотнуть ком в горле. Он медленно подошёл к винтовой лестнице, ведущей наверх. Железные ступени уходили в сумрак, растворяясь в темноте. Кто зажжёт лампу? Время приближалось. Без света маяк — просто мёртвая башня. Если Флинса нет... Нет, он должен быть там. Наверху. — Флинс? — окликнул он, и его голос, глухой и неуверенный, затерялся в каменном колодце. Ответа не было. Варка начал подниматься. Каждый шаг отдавался оглушительным, предательским грохотом в тишине. Он чувствовал себя нарушителем, взломщиком, входящим в самое святилище безумия. Воздух становился гуще, пахнул маслом, металлом и чем-то ещё — сладким.Удушающе сладким. Он инстинктивно затаил дыхание. Он поднялся выше,темнота сгущалась, лишь слабый отсвет снизу выхватывал ржавые перила и его собственную тень, которая ползла по стене, огромная и уродливая. В голове стучало: «Где он?» Наконец он упёрся в потолок. Перед ним была дверь. Небольшая, деревянная, ведущая в помещение фонаря. Она была заперта. Изнутри. Засов, судя по всему, был задвинут. — Флинс! — Варка постучал кулаком, уже громче, нажимая на фамилию, на формальность. — Открой! Время свет зажигать! Тишина. Потом — скрип. Не похожий на скрип дерева. Металлический, тонкий, будто что-то тяжёлое и гладкое медленно проворачивается на крюке. Или качается. Лёд страха окончательно сковал грудь. — Кирилл! — закричал он уже отчаянно, вкладывая в имя всю накопленную ярость и ужас. — Чёрт тебя дери, отзовись! В ответ — только тот же мерзостный, размеренный скрип-скрип-скрип. Как маятник. Рассудок, натянутый как струна, лопнул. Варка отступил на шаг и с размаху, всем своим весом, ударил плечом в дверь.Потом ещё раз и ещё.Дерево треснуло с сухим хрустом, засов подался, и створка с грохотом распахнулась. Комната фонаря. Огромная линза, ловящая последний отсвет неба, блестела слепым, холодным глазом. Воздух был пронизан резким запахом горючего и той самой удушающей сладостью. И сначала, ослеплённый контрастом темноты и этого призрачного свечения, он ничего не увидел. Сердце бешено колотилось: пусто. В углу, в самом густом сумраке, качался силуэт. Высокий, долговязый, неестественно вытянутый. Он медленно поворачивался на каком-то тросе или проволоке, отчего и исходил тот скрип. Лицо было скрыто в тени, но силуэт... силуэт был слишком знакомым. Тёмный свитер. Тёмные брюки. Но что-то было не так. Ужасно не так. Поза была неестественно расслабленной, почти обмякшей, как у большой тряпичной куклы. А главное — во всём облике, в том, как свесилась голова, как безвольно откинулись руки, чувствовалась не свежая, а давняя, окостеневшая неподвижность. Так висит вещь в чулане годами. Так висит мокрое пальто, забытое на крюке. На нём не было и намёка на недавнее напряжение жизни, которое Варка видел всего несколько часов назад у грядки. Он выглядел так, будто провисел здесь дни. Может, недели. Будто тот человек, что давал указания насчёт дров и кур, был лишь тенью, а это — его застывшая, окончательная форма. — Нет... — выдохнул Варка, и мир сузился до этой качающейся фигуры. В его голове столкнулись два несовместимых факта: я только что видел его живым и он мёртв уже давно. Логика рассыпалась в прах. Кто тогда с ним говорил? Кто вернул бутылки? Он инстинктивно отпрянул, споткнулся, и его пятка со всего размаху продавила хрустальное стекло. Раздался оглушительный, хрустальный звон. Под ногой что-то покатилось — бутылка. Откуда?! Здесь, наверху, их не было! Она пронзительно зазвенела по железной решётке пола. Потеряв точку опоры, Варка, уже не в силах удержать равновесие, кувыркнулся назад, в чёрный пролёт лестницы. Мир взмыл вверх, ударил его по спине, по затылку, завертелся в карусели боли и обрывков света из распахнутой двери. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма накрыла его с головой. В момент падения, в хаосе звуков и мелькании теней, силуэт в углу совершил плавный, завершающий оборот. И теперь на Варку смотрело лицо. Лицо Флинса. Бледное, как восковая маска. Но на нём не было гримасы удушья или предсмертного ужаса. Напротив. Уголки синих губ были вежливо приподняты. Всё в этой улыбке было неправильно: она была неживой, застывшей, как у куклы, которую кто-то наспех приладил к голове. И при этом — невероятно, парадоксально учтивой. Она не сулила ничего хорошего. В мозгу Варки что-то коротко и ярко щёлкнуло, как перегоревшая нить накала. Мысль не успела оформиться в слова, но её отзвуком стало абсолютное, оглушающее непонимание. Из его горла вырвался короткий, хриплый звук — недоуменный выдох, половинчатый и оборванный, как незаконченный вопрос. «Как...» Тьма нахлынула, не дожидаясь ответа.