Часть 5. Курятник.

Сознание вернулось к Варке не сразу, а волнами — сперва сквозь плотный, тяжёлый сон. Ему что-то снилось. Всё было затянуто желтоватой мглой, словно запотевшее стекло в сумерках. Перед ним на корточках сидел человек, спиной к нему, руки за головой. Спина в потной, грязной гимнастёрке напряжена до дрожи. В ушах Варки стоял не свой собственный, а чужой, плоский и безразличный голос, отдающий команду. Команду, которая была не словом, а чистым, ледяным смыслом, вколоченным прямо в мозг. Ствол его автомата упирался в затылок незнакомца. Пот стекал с его собственного лба солёными ручьями, заливая глаза. Челюсти были сжаты так, что кости скрипели на пределе. Всё тело кричало от ужаса и протеста. Но рука — рука не дрожала. Она была холодной, мёртвой, идеальной частью машины. Она существовала отдельно от него. Палец на спуске. Давление. Резкий, оглушительный хлопок, от которого мир на секунду схлопнулся в белую точку. И тишина. Он проснулся. Резко, с хриплым всхлипом, как будто вынырнул из ледяной воды. Он вскочил — или попытался вскочить, — но мир опрокинулся, закружился в вихре боли и тошноты. Голова раскалывалась, каждый удар сердца отзывался огненным молотом в висках. Он рухнул обратно на койку, задыхаясь, хватая ртом липкий, спёртый воздух. Ладонь инстинктивно потянулась ко лбу и наткнулась на шершавую, тугую повязку. — Лежите. Голос прозвучал не сверху,а сбоку. Ровный, без интонации. Знакомый. Варка,преодолевая волну дурноты, медленно повернул голову. В метре от него, на единственном в каморке стуле, сидел Флинс. Он не смотрел на Варку. Его длинные, бледные пальцы методично складывали узкие полосы марли, сворачивая их в тугой, аккуратный рулон, и укладывали в жестяную коробку с красным крестом. Движения были экономичными, точными, как у хирурга или санитара. — Вас сюда привезли, чтобы вы предоставляли мне помощь, — произнёс Флинс, не отрываясь от своего занятия. Его голос был сухим и усталым. — Но от вас одни убытки. Лежите и не шевелитесь. У вас, вероятно, сотрясение. Хотя, — он наконец поднял взгляд, и его жёлтые глаза скользнули по лицу Варки с выражением скорее профессиональной оценки, чем участия, — учитывая толщину вашего черепа, всё может обойтись. Варка попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Он сглотнул, почувствовав привкус крови и пыли. — Я... — он снова попытался, и на этот раз получилось. — Что случилось? Флинс закончил с последним бинтом, закрыл коробку с лёгким щелчком. — Вы попытались сломать дверь в фонарную комнату, сорвались с лестницы и покатились кубарем, — перечислил он, как будто зачитывал скучный отчёт о поломке механизма. — К несчастью, не до самого низа. Пришлось вас за ноги до кровати тащить минут двадцать. Довольно неприятное и энергозатратное дело. Обрывки воспоминаний, острые и бессвязные, как осколки стекла, вонзились в сознание Варки: пустые глаза чаек, скрип, качающаяся фигура в темноте, ледяной ужас, звон разбитого стекла под ногой... — Ты... — прошипел Варка, и в его голосе зазвучала прежняя, животная уверенность. — Ты висел. В петле. Наверху. Я тебя видел. Флинс замер. Он медленно, очень медленно повернул к Варке всё своё лицо. На нём не было ни страха, ни гнева. Было нечто гораздо более уничижительное — чистое, безраздельное презрение к идиотизму. Он смотрел на Варку так, как смотрят на человека, который несёт бред в горячке. — Вы, — произнёс Флинс с ледяной, отчётливой дикцией, — видели галлюцинацию. Вышедшую, очевидно, из той же трещины в черепе, что и ваша внезапная потребность в крушении двери. Он встал, отодвинул стул и подошёл к печке, чтобы подбросить угля. Его спина была напряжённой. — Вчера вечером, — начал он, глядя на огонь, и в его голосе впервые прорвалось раздражение, — я топил печь. Вы, как одержимый, промчались мимо меня наверх. Я окликнул вас — вы не ответили. Я пошёл за вами. Не успел дойти до первой площадки, как услышал, как вы ломитесь в дверь. А потом — грохот и то, как вы катитесь вниз, словно мешок с костями. Он обернулся. — Вы чуть не разбили линзу. Вы понимаете? Чуть не погасили свет. Его слова падали, как удары. Они были логичными, простыми, ужасно правдоподобными. В них была ясная, бытовая причинно-следственная связь, которой так не хватало бредовому видению Варки. — А бутылки... — хрипло выдавил Варка, цепляясь за последнюю соломинку. — Я их убрал. Они снова стояли у печки. На лице Флинса мелькнула тень чего-то сложного — не то досады, не то усталой жалости. — Я их поставил обратно, — сказал он просто. — Они стоят так девять лет. Это не бутылки. Это отметки. Они помогают... не сбиться со счёта. Вы не имели права их трогать. Флинс, увидев, как побледнел Варка, вздохнул. Раздражение схлынуло, оставив лишь пустую усталость. — Спите, — сказал он, уже без прежней колкости. — Завтра, если не умрёте, будем разбираться с дверью. И с вами. --- Он проснулся поздно, когда серый свет из окна уже стал плоским. Низкие чёрные тучи нависали над островом, грозясь разрядиться тяжёлым ливнем. Голова была чугунной гирей, приваренной к подушке болью. Каждый вдох отдавался глухим ударом в висках. Варка медленно,с тихим стоном, сел на койке. Он потрогал повязку на лбу — аккуратную, тугую. Рядом слышался тихий шелест. Флинс сидел на низкой табуретке у печки, спиной к свету, так что его лицо было в тени. На коленях у него лежала миска, а в длинных, бледных пальцах — горсть белой фасоли. Он методично, с почти механической точностью, перебирал бобы, отбрасывая сухую скорлупу в ведро у своих ног. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Звук был сухим, крохотным, но в тишине он резал слух, как ножом по стеклу. Он делал это так, будто в мире не существовало ничего, кроме этой миски бобов. Варка встал. Ноги подкосились, мир накренился, но он удержался, ухватившись за спинку стула. Головокружение и тошнота накатили новой волной. Он сделал шаг, потом другой, двигаясь к бочке с водой, как по палубе в сильную качку. Флинс не поднял головы. Не прервал своего занятия. Он был полностью поглощён процессом. Щёлк. Хороший боб — в миску. Щёлк. Плохой — в банку. Он дышал ровно, почти неслышно. Варка наклонился над бочкой, зачерпнул жестяным ковшом. Вода была ледяной, пахла железом и стоячим мхом. Он прильнул к ней губами и пил, пил долго и жадно, пытаясь смыть привкус страха и той сладковатой гари, что всё ещё стояла в горле. А сам — не отрывал глаз от сгорбленной фигуры в углу. Он пил и смотрел.На эти пальцы, которые могли так нежно поливать капусту и так хладнокровно складывать бинты. На эту спину, которая могла казаться такой худощавой, но которая вытащила его, здоровенного мужика, вниз по лестнице. На это молчание, которое было не отсутствием слов, а преднамеренным, плотным барьером. Он опустил пустой ковш. Вода стекала с его подбородка, капала на грудь. Флинс закончил с горстью, отряхнул пальцы, взял следующую. — Дверь, — хрипло сказал Варка. Его голос прозвучал чужим, разбитым. Флинс не поднял головы. Его пальцы лишь на миг замерли над миской. —...сарае, — тихо, почти в унисон шелесту бобов, прошептал он. Варка нахмурился, больно моргнув. Звук слился с гулом в ушах. — Что? Флинс вздохнул — не раздражённо, а с лёгкой усталостью, как человек, вынужденный повторять очевидное. Он поставил миску на пол, поднялся. Его движения были по-прежнему плавными, но в них появилась какая-то новая, холодная резкость. — Инструменты в сарае, — произнёс он уже громко, отчётливо, глядя куда-то мимо Варки, на стену. — Пила, топор, молоток, гвозди в жестяной банке на полке. Он наклонился, сгрёб сухую шелуху и мусор с пола в пригоршню и бросил в ведро. Пыль на секунду повисла в воздухе, осела. Потом взял ведро за ручку, прошёл мимо Варки, склонив голову, и толкнул плечом дверь. Холодный, сырой ветер ворвался внутрь, закрутил пепел в печке. Дверь захлопнулась, оставив после себя звенящую тишину и ощущение внезапного, полного одиночества. Варка стоял несколько секунд после хлопнувшей двери, прислушиваясь к звенящей тишине и урчанию в пустом животе. Голова гудела, но мысль о хоть какой-то еде была простой и ясной. Он подошёл к печке и поставил закопчённый чайник, обходя рассыпанную у табуретки фасоль. Зёрна лежали на тёмных досках белыми пятнами. Раздражение кольнуло мужчину — убирать ещё и это. Занавеска в углу, отделявшая кладовую, шевельнулась от сквозняка. Варка отодвинул её плечом и шагнул в прохладный полумрак. Воздух пах сыростью, луком и металлом консервных банок. На полках, аккуратно расставленные его же руками, стояли ряды тушёнки, гороха, сгущёнки. Он потянулся было к банке, но вдруг решил — сварю картошки. Проще, сытнее. Он присел на корточки, стал шарить взглядом по нижним полкам, за ящиками. И тут, в самом углу, за ящиком с гвоздями, он увидел другой ящик. На нём была наброшена серая, засаленная тряпка. Под ней стояли бутыли.Большие, трёхлитровые, из прочного стекла. Штук пять или шесть. В них, чуть не доходя до горлышка, плескалась мутная, молочно-белая жидкость. Самогон. Запах, острый и дрожжевой, ударил в нос даже сквозь плотные пробки, залитые сургучом. Варка хмыкнул. Вот он, корень всех этих аккуратных пустых столбиков у печки. Он потянулся, взял одну бутыль за горло, чтобы рассмотреть ближе. Стекло было холодным и липким от осевшего пара. Жидкость внутри заколыхалась. Он поднял её к скудному свету из проёма. В мутной белизне,прямо в центре, плавала мошка. Маленькая, чёрная, с отчётливо видными лапками. Она не тонула и не всплывала. Её медленно, почти гипнотически, вращало и качало на невидимых течениях самогона. Будто она была не мёртвой, а застывшей в этом вечном, спиртовом танце. Варка долго смотрел на неё, а после не стал ставить бутыль обратно. Медленно, стараясь не звякнуть ею снова, он пронёс её в основное помещение. Подошёл к своему рюкзаку, сгруженному в углу у койки. Расстегнул молнию, отодвинул запасные портянки и тёплую фуфайку. Аккуратно, как мину, уложил тяжёлую бутыль внутрь, и стекло, холодное и живое, на мгновение прильнуло к его ладони, будто делясь с ним своим ядовитым, законсервированным холодом. Он обложил её одеждой, чтобы не брякала. Потом застегнул рюкзак и отодвинул его ногой под койку, в самую тень. Чайник на печке начал потихоньку закипать, издавая тонкий, надрывный свист. Варка резко выпрямился. Он повернулся к печке, чтобы снять чайник. Варить картошку уже не хотелось. Варка вышел на улицу, плотно прикрыв за собой дверь. Воздух был тяжёл и неподвижен, как перед ударом. Низкие, свинцовые тучи нависли над островом, почти касаясь вершины башни. «К вечеру разыграется», — без особой эмоции констатировал он про себя, доставая самокрутку. Он закурил, затягиваясь едким дымом, и почувствовал, как лёгкие наполняются никотином. Он направился к сараю, к работе, к долгу. Путь лежал мимо курятника. У низкого забора из сетки стояла тёмная фигура Флинса. Тот стоял, склонившись, уставясь на копошащихся кур. Его губы чуть шевелились, а указательный палец медленно, методично двигался в воздухе, будто тыкая в невидимые точки. Пересчитывал. — ...одиннадцать, двенадцать, тринадцать, — тихо, но отчётливо произнёс Флинс, закончив круг. Он сам себе кивнул, словно удовлетворившись результатом, достал из кармана горсть зерна и равномерно рассыпал его перед молчаливой стаей. Варка, проходя мимо, машинально скользнул взглядом по птицам. Он пробежался глазами по пёстрым спинам, по склонённым к земле головам. Раз. Два. ... Одиннадцать. Двенадцать. Остановился. Снова начал. С южной стороны загона, у самой скалы, где тень была гуще, — пусто. Ни одной птицы. — Их двенадцать, — хрипло сказал Варка, останавливаясь в шаге от Флинса. Тот медленно повернул голову. Его лицо было спокойным, только в мутно-жёлтых глазах плавала лёгкая тень недоумения, как если бы ему указали на очевидную ошибку в сложном, но давно решённом уравнении. — Тринадцать, — поправил он ровным тоном, без тени сомнения. — Всегда тринадцать. Чудомир завёл тринадцать. С тех пор так и держим. «Чудомир». Не «отец», не «папаша» — по имени. Как о начальнике, но не более. Уважение? — промелькнуло в голове Варки. Варка снова посмотрел на загон, уже вглядываясь, ища ту, тринадцатую, которая могла прятаться в сарайчике или за спиной другой. — Я вижу двенадцать, — повторил он упрямо. — Считал дважды. Флинс вздохнул, звук вышел усталым, будто он утомился от необходимости объяснять азбучные истины. — Вы не учитываете ту, что на жёрдочке в глубине, — сказал он, как будто это было само собой разумеющимся. — Она там всегда. Спит днём. Её не видно отсюда. Он кивнул в сторону тёмного входа в крошечный курятник,пристроенный к скале. Оттуда действительно доносилось тихое, размеренное поскрипывание дерева. Как будто кто-то там и правда сидел на жёрдочке. Варка не видел никакой птицы. Он видел пустую темноту и слышал скрип от ветра. Но в голосе Флинса была такая каменная, непоколебимая уверенность, что на секунду Варке и самому показалось — а вдруг он ослеп? Он ещё раз бросил взгляд на кур. Их было двенадцать. Явных, реальных, клюющих зерно. Он собирался уже отвернуться, когда взгляд его скользнул по лицу Флинса. Тот не смотрел больше на загон. Он смотрел в ту самую тёмную дверцу курятника, и на его лице расцветала улыбка. Не та кривая усмешка, что Варка видел раньше. А блаженная, почти нежная улыбка понимания, обращённая к пустоте. В голове у Варки,словно вспышка, возник другой образ: мертвенно-бледное лицо в темноте фонарной комнаты, и на нём — та же учтивая, застывшая улыбка. Улыбка мертвеца, который знает что-то о тебе, чего не знает и не должен знать никто. Лёд страха и ярости хлынул в жилы, смывая последние следы нерешительности. — Да пошёл ты, — глухо выругался Варка, уже разворачиваясь и зашагав прочь, к сараю. Он шёл быстро, тяжело топая сапогами по камням, и говорил громко, нарочито грубо, чтобы слова долетели до того, кто стоит у курятника. — Сам, поди, курицу сожрал, а теперь и голову людям морочишь. — Ненормальный! Он не оглядывался, дошёл до сарая и хлопнул дверью так, что с полки с грохотом свалился старый ржавый болт. За его спиной, у курятника, наступила тишина. Даже ветер на секунду стих. Фигура Флинса не двинулась с места. Его улыбка, обращённая к пустоте, растаяла, как пар на стекле. Теперь его лицо было совершенно пустым. Только жёлтые глаза, сузившиеся до щелей, были прикованы к захлопнувшейся двери сарая. В них не было гнева или обиды в человеческом понимании, только молчаливый укор. Он стоял так ещё долго, пока Варка внутри сарая начинал яростно греметь инструментами, а затем медленно, не оборачиваясь, побрёл к старому серому валуну с полуистёртыми буквами. Кирилл присел на корточки, как ребёнок, поджав длинные ноги, смотрел на могилу, будто вопрошая: «Что мне делать?» Он положил ладонь на холодный, шершавый камень, прямо на лишайник, покрывавший букву «Ф». Его пальцы слегка поскребли поверхность, в попытке стереть границу между живой кожей и мёртвым камнем. Внизу гудел прибой. Из сарая доносились отрывистые, злые звуки работы.