Часть 6. Глупая птица.

Работа в сарае выжгла из Варки всё, кроме тупой, целеустремлённой злобы. Он нашёл доски, крепкие скобы, новый засов. Он провозился с этой задачей всего за час. Упорство, граничащее с одержимостью, — и вот новая, добротная дверь готова. Мужчина вернулся в башню, намеренно громко топая, но никого там не застал. Флинс опять где-то пропадал, не собираясь посвящать его в свои планы, ревниво отваживая Варку от них, как нерадивого пса. В комнате стоял слабый запах гари. Догорающая кочерыжка в печи и тусклый свет в тёмном помещении не давали чувства уюта и комфорта, даже если за окном была непогода. Варка ощутил себя безнадёжно одиноко и... чужеродно. Прошло всего несколько дней, но ощущение времени на этом острове не было привычным. Оно было непонятным, отсутствующим, как будто дни не сменялись, а накапливались слоями пыли и тишины. Он подошёл к бочке у стены, чтобы смыть с рук липкую пыль и стружку. Вода была ледяной, почти парализующей. Он тёр ладони друг о друга, и первое, что он услышал, был слабый, отрывистый стук. Один. Пауза. Два. Он не обернулся. Ветер поднимал с камней мелкую гальку, швырял её и в стены, и в маленькое окошко. Буря, словно шкодливый ребёнок, проверяла на прочность как маяк, так и его обитателей. Но звук повторился. Уже не случайный, а ритмичный: тук-тук-тук... пауза... тук-тук-тук. Настырный, как тиканье сломанных часов. И сквозь этот стук, будто из-под пола или из самого черепа, прорвался другой звук — сухой, скрипучий, на грани слуха. Не смех даже, а его обезьянье подобие, склеенное из скрежета и шипения: «Вааркааа... не сбеееЖжиШШь...» Он замер. Кровь ударила в виски, отчего мир на секунду поплыл. Этого не могло произойти. Но это было. Звук висел в воздухе, ядовитый и чёткий. Варка резко обернулся, сердце колотило где-то в горле, глаза широко раскрыты, впивались в тусклое стекло окна. Там была чайка. Она сидела на узком каменном выступе, её уродливое, мокрое от надвигающейся влаги оперение казалось грязно-серым в потухшем свете. Птица тупо, с механической точностью поворачивала голову из стороны в сторону. И её клюв, тупой и сильный, методично, с тем же настойчивым ритмом, долбил в стекло. Тук-тук-тук. Одновременно она поднимала когтистую лапу и царапала ею по мокрой поверхности, издавая тот самый скрежещущий, противный звук, который за секунду до этого сложился в слова. Никакого смеха. Никакой речи. Только птица и её немой, бессмысленный ритуал. Варка медленно, не сводя с птицы взгляда, потянулся к столу. Его пальцы нашли краюху хлеба, отломили кусок. Затем он развернулся всем телом и медленно подошёл к окну. Глаза чайки, чёрные и круглые, прилипли к мякишу в его руке. Мужчина потянул раму на себя, приоткрыв окно. Ветер ворвался, закрутил пыль на полу. Чайка отшатнулась, замерла на краю. Она закачалась, её шея вытянулась в тугую струну, направленную на хлеб. Полный гипнотический взгляд голода и страха. Он стоял неподвижно, рука вытянута в проём. Минута. Другая. Птица переступила на подоконник. Ещё шаг. Она была внутри. Варка бросил хлеб вглубь комнаты за свою спину. Краюха глухо шлёпнулась о пол в углу. Рефлекс чайки сработал быстрее мысли.Её голова и шея рванулись за едой, тело подалось вперёд. И в тот же миг его рука взметнулась и сомкнулась на её лапе. Хрустнули тонкие кости. А потом началось. Чайка взорвалась криком. Пронзительным и визгливым. Она превратилась в бешеный вихрь: слепые удары крыльев, хлеставших по воздуху, когти, впивающиеся в его руку, тупые, сильные удары клюва, выдёргивающие куски кожи. Варка не издал ни звука. Его лицо было каменной маской, на которой только мышцы вдоль челюсти вздрагивали от напряжения. Он не пытался её удержать — он уже её поймал. Крепко держа её за лапу, он методично, с невозмутимостью палача, развернулся и припечатал её к массивному дубовому косяку окна. Тук. Глухой, сочный удар. Полетели перья. Птица завизжала ещё отчаянней,её тело забилось в конвульсиях. Тук. Ещё раз. А затем ещё, и ещё, и ещё, и ещё. Клюв разжался,из него брызнула алая пена. Крылья захлопали в последней, слабой агонии. Он ударил в последний раз. Тук. Уже просто так, для верности. Хруст прекратился.Вибрация жизни сменилась тяжёлой, тёплой дряблостью в его руке. Тишина вернулась, но теперь она была другой — насыщенной запахом крови, взбитых перьев и испражнений. Варка разжал пальцы. Тушка шлёпнулась на пол между его сапогами с мягким, влажным звуком. Крыло было вывернуто под невозможным углом, шея переломлена, один чёрный, стеклянный глаз смотрел в пустоту. Он наклонился, подобрал с пола выброшенный кусок хлеба, сунул его в карман. Потом повернулся к бочке с водой, вымыл руки ледяной водой. Тщательно, промывая каждую царапину, оставленную клювом. Его спина, обращённая к комнате и к тому, что лежало на полу, была прямая и непроницаемая. Только лопатки подскакивали в такт тяжёлому, ровному дыханию. Закончив,он вернулся к трупу. Взял его за оба крыла, собрав в один мокрый, тёплый комок. Пух прилип к его пальцам. Он вышел из башни, не оглядываясь на оставленные на полу перья и тёмные брызги. Ветер тут же обступил его, пытаясь вырвать ношу. Варка направился к тому краю скалы, где курил вчера и с надеждой смотрел на проплывающий корабль. Волны внизу уже ходили тяжёлой, злой зыбью, вздымая гребни пены. Он встал на самом краю, чувствуя, как порывы раскачивают его. Несколько секунд он просто смотрел в серую пустоту, где небо сливалось с водой. Потом, одним резким движением, словно выбрасывая мусор, швырнул комок перьев и костей в бездну. Тушка на миг задержалась в воздухе, распластав сломанные крылья, а потом исчезла в складке тёмно-зелёной волны. Не было всплеска — только быстрое поглощение, будто море ждало этой подачки. Варка стоял, замерев, и смотрел, как волны перекатываются, наслаиваясь друг на друга. Как будто ничего толком и не произошло. Туша уже растворилась. Была съедена. Он достал из внутреннего кармана бушлата ту самую бутыль с мутным самогоном. Его взгляд задержался на мутной жидкости. В центре, всё так же застывшая в вечном танце, плавала та самая чёрная мошка. Её чёткий, иссиня-чёрный силуэт колыхался в молочной мути, будто махая ему. Варка не стал её выплёвывать или выковыривать. Наконец, приставил горлышко к губам, наклонил голову и сделал долгий, обжигающий глоток. Жидкость, густая и едкая, хлынула в рот. Он почувствовал, как что-то маленькое и твёрдое, размером с песчинку, скользнуло по его языку, задело нёбо и проскочило в горло вместе с огненной волной. Теперь дрожь в руках была не от холода. Варка простоял так минуту, может, две, глядя в то место, где исчезла птица. Потом медленно повернул голову, чтобы идти обратно. На другом конце скальной площадки, у низких растяжек, металась тёмная фигура. Флинс. Он был без плаща, в одном свитере, и ветер швырял его, как тряпичную куклу. Он пытался одной рукой удержать толстый моток мокрой верёвки, другой — закрепить петлю на рым-болте, но порыв вырывал у него из рук и верёвку, и равновесие. Он поскользнулся, едва удержался на ногах, и в этом движении была неловкая, почти детская беспомощность. Варка наблюдал секунду. Не было мысли «помочь». Не было ни жалости, ни долга. Было лишь холодное и тупое, выжженное самогоном наблюдение: вот часть механизма этого места дала сбой. И если её не починить, всё развалится. Он заткнул бутыль, сунул её обратно в карман и неспеша пошёл через площадку. Тяжёлые, ровные шаги по мокрому камню. Мужчина подошёл сзади, в тот момент, когда Флинс, не видя его, снова потянулся к выскальзывающей верёвке. Варка молча протянул руку и перехватил канат. Его пальцы сомкнулись на грубой пеньке с такой силой, что та замерла. Другой рукой он взял металлический карабин у Флинса, ловко вщёлкнул его в петлю и с резким, профессиональным движением набросил на болт. Закрутил до упора. Потом сделал шаг назад, уступая место. Флинс замер. Он стоял, сгорбленный, мокрый, его плечи быстро вздымались. Он смотрел на закреплённую верёвку, будто не веря, что она больше не бьётся на ветру. Потом — кивнул. Словно наконец признавая того. Когда они закончили, парень, не предавая свои старые привычки, по своему обыкновению развернулся и, не оглядываясь, зашагал к башне, подставляя спину ледяным шквалам. Только теперь в глазах Варки его походка потеряла привычную пугающую плавность, в ней читалась усталость и та самая лёгкая неуклюжесть. Он просто шёл, спасаясь от стихии, как и положено людям, не желая подолгу оставаться в сырости и холоде. Варка последовал за ним, чувствуя, как самогон тяжёлым, тёплым шаром катится в пустом желудке. Дверь башни захлопнулась, отсекая вой. Внутри пахло сыростью, дымом и еле ощутимым, слабым металлическим оттенком крови, въевшимся в дерево пола. Флинс, не снимая промокших сапог, прошёл прямо к печке, упав на колени перед ней. Он сгрёб в охапку дрова из ящика и стал швырять их в жадное пламя, одно за другим, с лихорадочной поспешностью, будто от этого зависела его жизнь. Его спина, обтянутая мокрым свитером, вздрагивала. С одежды капало. Варка остановился у порога. Он прошёл за Флинсом в маяк, и этот короткий путь от двери до лавки дался ему, как переход через выжженное поле. Каждый шаг отзывался в костях глухим гулом усталости. Он грузно опустился на лавку у стены, и дерево под ним жалобно скрипнуло. Сидеть было тяжелее, чем стоять. Тело, разгорячённое адреналином и самогоном, теперь остывало, и сквозь потную рубаху проступал липкий холод. Он не торопился снимать промокшую насквозь одежду. Руки лежали на коленях, тяжелые и чужие, пальцы слегка подрагивали — то ли от напряжения, то ли от остаточного озноба. Его взгляд, мутный и невидящий, медленно проплыл по знакомой каморке — по трещине на потолке, по пятну сырости у бочки, по углу, где ещё лежали остатки перьев. И остановился. На единственном человеке в этом каменном мешке. Флинс стоял к печке спиной, отгородившись от него живым щитом тепла и света. Он стянул свитер через голову одним резким движением. Мокрая ткань с хлюпающим звуком упала на пол. Он остался в одном поношенном, прилипшем к телу исподнем. В свете огня его спина, худощавая и жилистая, проступила сквозь тонкую ткань чёткими тенями рёбер, хребта, выступающих лопаток. К затылку и шее прилипли тёмные, мокрые пряди волос, по которым струйками стекала вода, исчезая под воротником. Он стоял, слегка раскачиваясь, грея озябшие руки, и его поза — эта обнажённая, невольная усталость — была лишена всякой защиты. Сквозь алкогольный туман в Варку врезалось чуждое ему ощущение. Измученный разум и тело, словно решив добить хозяина вконец, откликнулось волной постыдного возбуждения. Волна жара, не имеющая ничего общего с теплом печки, прокатилась от живота и ниже, короткая, резкая, как судорога. Его затуманенный взгляд на мгновение сфокусировался на изгибе влажной ткани на пояснице, на чётком контуре лопатки под ней, на тонкой, белой полоске кожи у ворота исподнего. Он сглотнул, и звук вышел громким в тишине. Сердце, только что стучавшее от ярости и усилия, теперь забилось с новой и странной частотой. «Нервы, — тут же, почти панически, прошипело в голове. — Чёртовы нервы, самогон и… и отсутствие. Всё из-за этого. Давно не видел…» Он мысленно попытался дорисовать образ — пышные бёдра, мягкую грудь, запах духов, — но картинка расплывалась и тускнела, не в силах вытеснить то, что было перед глазами: угловатость плеч, хребет, впадину у ключицы, мокрые волосы на затылке. Мужском затылке. На единственном человеке в этом каменном мешке. Это было так неправильно, так чудовищно не к месту, что Варка почувствовал прилив тошноты. Он не из таких. Он никогда… Он просто устал. Съехал с катушек. Остров, безумие, и эта вся чертовщина. Это пройдёт. Обязательно пройдёт. Он резко отвёл глаза, уставившись в чёрный угол. Но образ уже был выжжен на сетчатке глаз. Флинс, словно почувствовав наблюдение за собой, медленно обернулся. Его лицо, освещённое снизу пламенем, было бледным, с глубокими тенями под глазами. Мокрые волосы падали на лоб. Он не пытался принять свою обычную, отстранённую маску. Он просто смотрел на Варку. Устало. Вопросительно. Будто и сам не знал, что теперь делать с этим большим, мокрым, пьяным и опасным чужаком. — Спирт есть? — хрипло спросил Варка, ломая тишину. Не «самогон». Спирт. Для дезинфекции. Флинс молча кивнул. Отвернулся, потянулся к полке над печкой, где стояли банки с мазями, бинтами, бутылочками. Его движение было плавным, знакомым. Он достал небольшую склянку с прозрачной жидкостью, обернул её тряпицей и протянул через комнату, не подходя близко. Варка взял. Их пальцы не соприкоснулись. Склянка была холодной. — Спасибо, — пробормотал он, и слово вышло неловким. Флинс ничего не ответил. Он снова повернулся к огню, скрестив на груди руки. Его силуэт, чёрный на фоне пламени, казался теперь не угрожающим, а... одиноким. Варка открутил пробку, плеснул спирта на рваные царапины на руке. Жжение было сильным. Он зашипел сквозь зубы. Запах спирта разорвал пьяный туман, вернув Варке хоть какую-то ясность. Он резко вздохнул его, после осмотрел свою руку. Капли неспешно стекали по ссадинам. Варка сухо вытер руку о штанину и поставил склянку на стол с таким звонким стуком, что Флинс вздрогнул, но не обернулся. — Всё, — хрипло бросил Варка в пространство между ними. — Хватит на сегодня. Он не стал ждать ответа. Прошёл к своей койке, с силой стянул с себя мокрый бушлат, бросил его на пол. — Завтра, — сказал он, уже обращаясь к тени Флинса у печки, — будем укреплять то стекло наверху. Пока не разнесло всю линзу вдребезги. А то ваш свет погаснет. Он лёг, повернувшись к стене, и натянул одеяло с головой, отрезая себя от мира. Через ткань доносился только вой ветра и тихий звук — Флинс, наконец, двинулся к своей каморке наверх. Он шёл медленно, осторожно, будто боялся разбудить спящего зверя. Ступени под его ногами поскрипывали с привычным, монотонным ритмом. Варка лежал, зарывшись лицом в подушку, втягивая в себя запах сырой шерсти и собственного пота. Он ждал — ждал щелчка спички, гула механизма, того ослепительного вторжения света, которое вывернет его внутренности наизнанку. Сверху, сквозь толщу камня и дерева, донёсся тихий, мерный скрип. Тот самый. Тот, что он постоянно слышал в комнате фонаря. Медленный, ритмичный, как качание маятника или... качелей. Варка замер, слушая. Сердце сначала ёкнуло, сжимаясь в ледяной комок страха. Он там. Он снова там. Висит. Но прошла минута. Другая. Скрип не умолкал. Он не нёсся вниз, не приближался. Он просто был. Часть ночи. Часть шума ветра и гула океана. И странное дело — напряжение начало спадать. Тело, зажатое в тисках ожидания ужаса, постепенно обмякло. Дыхание выровнялось. Этот скрип, мерзостный и необъяснимый, стал... метрономом. Он отмерял время в этом месте, где времени не было. Он был предсказуем. Постоянен. Мысли Варки, ещё недавно острые и ядовитые, стали тягучими, как смола. Образ мокрой спины в свете печи поплыл, смешался с тенью качающейся фигуры, растворился в монотонном скрипе. «Пусть висит...» — прошептало что-то внутри, усталое и безразличное. «...лишь бы не спускался». Варка не заметил, как веки его сомкнулись. Дыхание стало глубоким и шумным. Сознание сползло в тёмную, густую воду, где не было ни чаек, ни крови, ни стыда. Только далёкий, убаюкивающий скрип, сливающийся с рокотом прибоя, — колыбельная, спетая голосом самого маяка. А наверху, в холодном сиянии       зажжённой линзы, качалась тёмная фигура. И, казалось, в такт её мерному раскачиванию тихо поскрипывал не только трос, но и вся башня, медленно и неотвратимо ввинчиваясь в тёмное тело ночи, укладывая её обитателей в странный мёртвый сон.