Часть 7. «Тепло»

Сон был тяжёлым и вязким. Варка знал, что он спит — где-то на краю сознания шевелилась эта мысль, — но знание было бесполезным. Тело лежало на койке, пригвождённое к матрасу невидимым свинцом. Он пытался шевельнуть пальцем, сглотнуть, открыть глаза — и не мог. Только страх, густой и липкий, как смола, поднимался из тёмных углов комнаты и заливался ему в горло. А потом на груди появилась тяжесть. Не резко, а так, словно кто-то очень осторожно опустился на него, не желая разбудить. Давление было точечным, холодным; два острых камня впились ему в грудную клетку. Потом ещё два, ниже. Колени. Кто-то сидел на нём верхом. Паника, дикая и слепая, вырвалась из оцепенения. Варка забился внутри своего неподвижного тела, мысленно упираясь в невидимый потолок, пытаясь крикнуть, дёрнуться, сбросить эту ледяную тяжесть. В горле стоял ком, не выпускающий ни звука. Холод от «сидящего» проникал сквозь одеяло и рубаху, прожигал кожу до костей. На его шею легли пальцы. Длинные, тонкие, костлявые. Они обхватили горло с неожиданной нежностью, словно затягивая тугой узел, привязывая старую, но любимую лодку к причалу. Холод стал невыносимым. Воздух перестал поступать. В ушах загудел нарастающий звон, в глазах поплыли тёмные пятна. Варка стал задыхаться, чувствуя постоянное, не ослабевающее давление на трахею. В узкое окно ударил луч света. Не от маяка, а бледного, больного лунного света, прорвавшегося сквозь разрыв в тучах. Он упал на фигуру, сидящую на Варке. Это был Флинс. Но не тот, которого Варка видел днём — усталый, раздражённый, живой. Этот Флинс был кем угодно, но не им. Его лицо, обрамлённое тёмными прядями, было серо-синеватым, как оттенок кожи уже разлагающегося и вздувшегося тела утопленника. На нём застыло выражение глубокой, немой обиды. Не злобы. Не ненависти. Обиды ребёнка, которого несправедливо обделили. Его жёлтые глаза, широко раскрытые, смотрели прямо в лицо Варке, не моргая, и в них не было ничего, кроме этого укоряющего, вечного вопроса. Его пальцы продолжали своё мерное, неумолимое давление. Варка попытался закричать сквозь сжатие. Звук так и не вырвался наружу, но внутри его черепа раздался немой рёв ярости и отчаяния. «Довольно!» — прошипело что-то в нём, и это «довольно» было обращено ко всему: к острову, к страху, к этому призраку, к его собственной беспомощности. Всё его существо, вся упрямая воля, спрессованная в один титанический спазм, сгруппировалась и вскинулась вверх. Он дёрнулся всем телом, сбрасывая с себя ледяные оковы сна и эту невыносимую тяжесть. Рука, живая и горячая, рефлекторно взметнулась, впилась во что-то твёрдое и холодное — в плечо. Вторая рука схватила за предплечье. И с рычащим выдохом, до боли реальным, он перекатился, повалив эту невесомую, костлявую фигуру на койку рядом с собой. Он лежал на боку, тяжело дыша, сердце колотилось как молот. Адреналин жёг кровь. Под пальцами он чувствовал тонкую кость плеча, резкий изгиб ключицы под мокрой от ночного холода тканью рубахи. Это был Флинс. Настоящий? Или всё ещё сон? Раздражение, острое и простое, заменило панику. Чёрт возьми, что это за цирк?! Его рука, будто сама по себе, не слушаясь смутных команд мозга, двинулась вперёд. Но не для удара. Просто чтобы… проверить. Ощупать. Убедиться. Его ладонь скользнула с плеча вниз, по напряжённому предплечью, ощущая каждую жилку, каждый сухожильный тяж. Движение было медленным, почти гипнотическим. Пальцы обрисовали твёрдый выступ локтя, спустились ниже, к запястью, где под кожей чётко бился частый, птичий пульс. Затем рука поднялась, легла на плоский, твёрдый живот под тонкой тканой рубахой. Варка замер, чувствуя, как под его ладонью мышцы вздрагивают и замирают. Он водил рукой вверх-вниз, очерчивая пресс, рёбра, и странное тепло начало проступать сквозь холод ткани — живое, человеческое тепло. Он был поглощён этим процессом, немым вопрошанием плоти. Ты всё же тёплый? Или ты холодный? Ты вообще настоящий? Его рука опустилась ещё ниже, скользнула по бедру, обхватила его, почувствовала упругую мускулатуру под грубой тканью брюк. Да. Осязаемо. Реально. Это не призрак. Это… Его сознание, отставшее на несколько страшных, важных секунд, наконец догнало происходящее. Что он делает? Кого он трогает? С отвращением к самому себе и леденящим ужасом он рванул голову вверх, чтобы посмотреть в лицо присмиревшему Флинсу. На койке лежал труп. Тот самый. Лицо было серо-синим, глаза затянуты молочной пеленой, а губы, синие и отвисшие, были искажены всё той же вежливой, застывшей улыбкой. Каменные стены каморки стали расплываться, как в миражной жаре. Деревянные доски пола превратились в сырую, холодную землю. Запах плесени, сырости и тлена ударил в нос. Он сидел не на койке. Он сидел в могиле. В той самой, что у стены маяка. Под ним вязкая глина облепила его брюки, холод просачивался сквозь ткань. А под ним, служа ему седлом, лежал разлагающийся труп в тёмной, истлевшей одежде. Буквы «Ч.Ф.» на мокром камне рядом сияли в лунном свете, будто только что высеченные. Его руки всё ещё обхватывали бедра трупа. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла, стон полного, абсолютного омерзения и ужаса. Он оттолкнулся от склизкой массы под собой, вскочил на ноги в тесной яме, задевая головой за края могилы, и… проснулся. По-настоящему. Резко сел на своей койке, в своей каморке, в полной, густой темноте, нарушаемой только багровым отсветом печки. Он был один. Грудь вздымалась, словно после спринта, рубаха прилипла к спине от холодного пота. Ладони горели — то ли от сна, то ли от памяти о прикосновении к тёплой, гнилой плоти. Он медленно поднял руки, разглядывая их в полумраке, будто ожидая увидеть на пальцах чёрную землю или следы разложения. Ничего. Только его собственная, трясущаяся кожа. Он сидел так долго, прислушиваясь к гулу в ушах и глухому, яростному стуку сердца. Руки всё ещё горели. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь изгнать из пальцев призрачное ощущение холода, сменявшегося гнилостным теплом. Каждое случайное прикосновение к собственному телу — к шее, к груди, к бедру — заставляло его вздрагивать. Он чувствовал себя осквернённым. Было ощущение, что с каждой проведённой здесь ночью происходит что-то, что в корне меняет его разум, затуманивая его, изменяя и извращая под стать этому проклятому месту. Но самое страшное было в том, что он так же не мог и покинуть его. Варка не мог доверять не только своему не совсем здравомыслящему начальнику, — он уже не мог доверять и себе. Его собственная голова была так предательски слаба. Мужчина ощущал, что он сам позволил во сне тому, что село ему на грудь, и тому, что ласково душило его, пересечь черту. Это должно было быть лишь кошмаром, не более. И хуже всего то, что его собственное тело, его разум, его руки откликнулись на это не просто одной логичной яростью, а и... исследованием. Признанием. Варка резко сорвался с койки, ноги подкосились, но он удержался, схватившись за спинку стула. Света не зажигал. В темноте, на ощупь, он натянул штаны, рубаху, бушлат. Всё было сырым и холодным от вчерашней непогоды. Сапоги заскрипели на мокрой подошве. Он украдкой, как вор, взглянул на лестницу. Подсвеченные ступени с каждым выступом уходили во мрак. Печь почти погасла. Он чиркнул спичкой, зажёг керосиновую лампу на столе. Жёлтый, неровный свет выхватил из тьмы знакомые очертания: грубый стол, стопку книг, толстый фолиант в кожаном переплёте. Тот самый официальный журнал маяка. В нём Флинс, судя по всему, вёл записи для отчётов: дата, время, погода, состояние лампы, уровень горючего, используя его также и как личный, жутковатый дневник. Варка даже не взглянул на него. Он отодвинул его, будто это была гремучая змея. Мужчина отыскал на полке чистую, ещё не начатую тетрадь в картонной обложке, которую привёз с собой Иван «для черновиков». Взял перо, обмакнул в чернильницу. Его собственный почерк, угловатый и решительный, лёг на бумагу. Он начал вести параллельный учёт. Реальный. «Третья ночь. Время — примерно 4 утра. Шторм не прекращается. Ветер сильный, с севера. Видимость нулевая. Давление падает. Волны перехлёстывают через восточный выступ скалы. Температура в помещении +5. Печь требует растопки. Запас дров в сарае — две трети поленницы. Горючего для лампы — достаточно.» Он писал, и это успокаивало. Возвращало ему контроль. Но пальцы всё ещё помнили то. Он перевернул страницу. Взгляд его упал на чистый лист. Замер. А потом, почти против своей воли, его рука снова потянулась к перу. Не для отчёта. Для чего-то другого. «Сон. 3-я (4-я?) ночь.» Он начал записывать. Сначала сухо, как донесение: «Кошмар. Сонный паралич. Ощущение удушения. Галлюцинация в виде Ф.» Но слова потекли сами,становясь подробнее, ядовитее. Он описывал холод, тяжесть, пальцы на горле. Бледное, укоряющее лицо. Свой собственный, животный рывок. И… прикосновения. Он записал и их как «Проверка на реальность.» «Ощупывание конечностей и торса.Температура вначале пониженная, затем — нормальная. Мышечный тонус. Пульс на запястье учащённый.» Дойдя до момента в могиле,перо дрогнуло, поставив кляксу. Варка отложил его, сжал переносицу. Запах тлена снова стоял в ноздрях. Он взглянул на свои записи. С одной стороны — чёткие, сухие колонки данных о погоде. С другой — бред сумасшедшего. Его собственный бред, аккуратно разложенный по полочкам. Что ж, он и сам не лучше своего блаженного начальника. Мужчина хмыкнул, глядя на разворот тетради. Одна сплошная чернильная истерика. Подробности кошмара, от которых до сих пор сводило живот. «Ну вот, Варка, поздравляю. Дошёл. Теперь и ты свой бред в книжечку записываешь. Только у того там дельфины и ветер на ноте "ля", а у тебя…» Напряжённая, кривая усмешка соскользнула с его лица. Он опустил голову в ладони, и пальцы впились в кожу лба, будто пытаясь выскрести оттуда навязчивые образы. Мысли, острые и неумолимые, как осколки, вонзились в сознание: Куда идти? На материк? С бумагами, которые не выдержат даже поверхностной проверки? С акцентом, с привычкой оглядываться на каждый резкий звук? Там уже рыщут, спрашивают про таких, как он. Им нужны виновные. А здесь… здесь просто безумец и море. Здесь можно сгнить тихо, без лишних вопросов. Это не убежище. Это яма. Но яма — тоже укрытие. Он поднял голову и уставился в окно. Серая муть за стеклом густела, превращаясь в бледное, больное молоко рассвета. Вой ветра стих, сменившись глухим, утробным гулом. В этой новой, хрупкой тишине послышались шаги. Не привычные, механические шаги часового у лампы. А медленные, тяжёлые, спотыкающиеся. Шаги человека, который тащит на себе не подъёмную ношу. Ступени скрипели с неохотой, будто каждую нужно было оторвать от налипшего мрака. Флинс спустился в проём лестницы и остановился, будто не сразу поняв, где находится. Его итак обычно бледное лицо выглядело ещё больнее, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. Волосы, ранее гладко причёсанные, висели мокрыми, прилипшими прядями на лбу и шее. Он стоял, слегка покачиваясь, и его жёлтые глаза, обычно такие острые и невидящие одновременно, теперь были затуманены чем-то вроде физической боли или полного истощения. Он медленно перевёл взгляд на Варку, сидящего за столом с пером в руке. Взгляд скользнул по тетради, по чернильнице, и что-то в нём дрогнуло. Усталое узнавание. Он видел этот жест. Делал его сам тысячи раз. — Шторм, — произнёс Флинс. Его голос был глухим, лишённым обычной ровной интонации, будто слова выцарапывались из пересохшего горла. — Закончился. До вечера. Он оперся рукой о косяк лестницы и уже чуть тише продолжил: — Уголь… в сарае кончается. Сходи. Притащи мешков пять. И насыпь в бункер у топки. — Он сделал паузу, перевёл дух, будто каждое слово давалось усилием. — Я два часа посплю. После заката… для лампы нужно будет. Иди. Не дожидаясь ответа или кивка, Флинс оттолкнулся от косяка и, почти не глядя, повалился на свою койку. Лёг на матрас, не раздеваясь, лицом к стене, согнувшись калачиком. Его спина, худая и угловатая под мокрым свитером, напряглась в один момент, а затем обмякла, будто из него выдернули стержень. Варка не двинулся с места ещё несколько секунд. Он смотрел на согнутую спину, слушал тяжёлое, ровное дыхание, которое уже граничило с сопением. Он медленно отодвинул стул,встал. Тетрадь с его записями осталась лежать на столе, открытая, уязвимая. На мгновение его взгляд метнулся к ней — спрятать? закрыть? — но он лишь сжал губы. Пусть видит. Пусть читает. Что изменится? Он натянул рукавицы, потянул капюшон бушлата поглубже и вышел. Дверь захлопнулась за ним с мягким стуком, отсекая внутренний мир башни — мир страха, чернил и спящего безумия. Утро встретило его ледяным, неподвижным, влажным холодом. Воздух был густым, как кисель, пропитанным запахом соли, водорослей и чего-то кислого — возможно, гниющей рыбины, выброшенной штормом куда-то в расщелины. Небо представляло собой сплошной, кучкаватый потолок, низко нависший над башней. Море, успокоившееся после ночного бешенства, лежало плоской, маслянисто-серой плитой, лишь изредка вздымая ленивые, тяжёлые валуны волн. Тишина была оглушительной. Молчали даже чайки. Варка направился к сараю, его сапоги хлюпали по мокрым камням. Он старался не смотреть на серый валун с буквами «Ч.Ф.», торчащий из земли в двадцати шагах. Но периферийным зрением отметил: камень казался темнее, будто впитал ночную влагу, и лишайник на нём отсвечивал болезненной желтизной. Он откинул щеколду сарая.Внутри пахло плесенью, старым деревом и угольной пылью. Мешки, наполненные чёрной глыбой, лежали у дальней стены, покрытые слоем серебристой пыли и паутины. Мужчина взвалил первый мешок на плечо. Тяжесть приятно вдавила ему ключицу, заставила мышцы спины и ног напрячься. Реальность веса успокаивала. Он вынес мешок наружу, поставил у стены сарая. Вернулся за вторым. С третьим мешком он уже вспотел,дыхание стало глубже, ритмичнее. Мысли, те самые липкие и ядовитые, отступили, уступив место простой физической силе. Он уже не думал о сне, о пальцах на горле, о тепле под мокрой рубахой. Он думал о том, как лучше взять мешок, чтобы не надорваться, как поставить ноги на скользких камнях. Вынося четвёртый мешок,он замер на пороге. На земле, в грязи, оставленной тачкой, он увидел отпечаток. Чёткий, свежий отпечаток босой человеческой стопы. Не его — он был в сапогах. И не Флинса — тот спит в башне, и к тому же в сапогах. Отпечаток был длинным, узким, с чётким следом пальцев. Он вёл от угла сарая… и обрывался у его порога, будто человек остановился здесь, посмотрел внутрь, а потом исчез или… поднялся на воздух. Лёд сковал Варку поверх вспотевшей спины. Он медленно обернулся, огляделся. Никого. Только камни, серая трава, низкое небо. И этот след. Один-единственный. «Придурок, — мысленно выругал он себя, но голос в голове прозвучал неуверенно. — Сам же натоптал вчера, когда верёвку поправлял. Или Флинс…» Но Флинс был в сапогах. И след был босой. И шёл от скалы. Варка резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Он грубо столкнул мешок к остальным, вернулся за последним, пятым. Больше следов не было. Сложив все пять мешков в кучу,он взялся за тачку. Она заскрипела, когда он начал грузить в неё уголь. Чёрная пыль поднялась облаком, осела на его рукавицах и лице. Тачка, тяжело нагруженная, с трудом катилась по мокрому булыжнику. Он толкал её к башне, к небольшому чёрному люку в фундаменте. Бункеру для угля. Каждый толчок отдавался звоном в ушах. В голове, освобождённой от мыслей, зазвучал навязчивый, простой мотив: пять мешков, пять мешков, пять мешков… Он откинул тяжёлую чугунную крышку бункера. Внутри зияла чёрная, пахнущая сыростью и вековой копотью яма. Он стал зачерпывать уголь лопатой и швырять вниз. Грохот падающих кусков был глухим, конечным, будто он хоронил что-то. Работа подходила к концу. Оставалось высыпать последнюю лопату. Он занёс её над люком, и в этот момент из башни, сквозь толщу камня и закрытую дверь, донёсся звук. Крик. Не громкий, не панический. Короткий, сдавленный, как стон человека, которого душат во сне. Или как звук, который издаёт тот, кто внезапно проснулся и не понял, где он, окружённый чем-то невыразимо чужим. Варка замер с лопатой в руке. Чёрный уголёк с неё упал в бункер с одиноким, гулким стуком. Тишина вернулась. Ещё более давящая, чем раньше. Варка откинул крышку бункера, захлопнул её с тяжёлым, металлическим лязгом, который прокатился эхом по камням. Работа выполнена. Приказ исполнен. Остальное уже не важно.