Часть 8. Крик.

Варка постоял у захлопнутого бункера, прислушиваясь к тишине. Крика больше не было. Только плотное, влажное безмолвие. Отпечаток босой ноги у сарая лежал на его сознании тяжёлым, тёплым камнем. Тело горело приятной усталостью, но под ложечкой всё ещё сидела та же ледяная дрожь — эхо крика из башни. «Чёрт с ним, — подумал он, глядя на запертую дверь. — Пусть там сам с собой разбирается». Он решительно стряхнул с себя остатки угольной пыли, потёр ладони о брюки, оставляя чёрные разводы. С углём покончено. Можно было вернуться в башню, растопить печь, молча переждать очередной серый, мёртвый день. Но взгляд сам собой потянулся к курятнику. К ещё одной обязанности. К простым, немым тварям, которые так много значат только в этом месте. В конце концов уже время и их нужно покормить. Мужчина налегке обогнул башню. Влажный воздух облепил лицо плёнкой соли. Ветер игриво игрался с прядями торчащих волос. Варка замер на пороге. Рука, уже протянувшаяся к мешку с зерном, повисла в воздухе. Птицы лежали везде. Серые, пёстрые, белые — они валялись на земле, на насесте, в углах, в спутанных комьях перьев, пропитанных влагой. Некоторые были ещё тёплыми. Некоторые уже начинали деревенеть. Шеи у всех были свёрнуты под одинаковым, неестественным углом, будто кто-то методично, одну за другой, брал их за голову и выворачивал суставы, пока не хрустнет. Варка сделал шаг внутрь. Сапог хрустнул по мелкому гравию, смешанному с пухом. Пахло кровью, помётом и чем-то сладковатым, тошнотворным — тем самым, что он уже чуял в башне, у двери фонаря. Он начал считать, переступая через неподвижные тушки. Один. Два. Три. В углу, у старого колеса, лежала рябая, та самая, что смотрела на него круглым, пустым глазом. Четыре. Пять. У поилки — белая, с подломанным крылом, вывернутым так, что кость торчала наружу белым, чистым осколком. Шесть. Семь. Восемь. Он считал, и с каждым числом внутри становилось всё холоднее. Девять. Десять. Одиннадцать. Он обошёл курятник, заглянул под насест, за ящик с опилками. Двенадцать. Все мертвы. Варка выпрямился. Он сел на ящик у входа, достал кисет, скрутил сигарету. Закурил. Дым тянулся в серое небо. Ветер шевелил перья на земле. Где-то внизу шумел прибой. Он смотрел на мешок с зерном. Потом на кур. Потом снова на мешок. Сигарета догорела. Он затушил её о подошву, встал и пошёл к башне. Варка толкнул дверь. Внутри было тихо и холодно. Печь не топилась. Койка Флинса пуста, одеяло скомкано, подушка смята — но не так, как если бы на ней спали. Скорее, как будто кто-то сидел, привалившись спиной к стене, и сполз вниз. Варка окинул взглядом каморку. У печки — никого. У стола — никого. Только тени в углах, только запах сырости и старого дыма. Он подошёл к лестнице, задрал голову. Наверху темно. Лампу не зажигали. — Флинс, — позвал он. Тишина. Варка начал подниматься. Ступени скрипели под его весом, и каждый звук разносился по каменному колодцу гулким, многократным эхом. Он не торопился, но и не медлил — шёл ровно, переставляя ноги одну за другой. В темноте. На площадке у двери в фонарную комнату он остановился. Дверь была приоткрыта. Не заперта, как в прошлый раз. Просто чуть приоткрыта, и из щели тянуло холодом и тем же сладковатым запахом, что и в курятнике. Варка толкнул дверь. Она отворилась без звука. Флинс сидел на корточках у стены. На коленях у него лежала курица. Живая. Чёрная, с поджатыми лапами, сонно моргающая. Он держал её одной рукой, а другой — аккуратно, медленно — заматывал ей лапу чистой тряпицей. Бинтовал. — Ты пришёл, — сказал Флинс, не поднимая головы. Голос его был ровным, будто ничего не случилось. — Я нашёл её у скалы. Сломана лишь нога. Ей повезло. Варка смотрел на курицу. На её живые, чёрные глаза. На целую, не свёрнутую шею. — Тринадцать, — тихо сказал Флинс. Он поднял взгляд. Жёлтые глаза смотрели спокойно, без вызова. — Всегда тринадцать. Я же говорил. — Теперь одна, — зло сказал Варка, кивая на дверь, за которой, внизу, в курятнике, остались двенадцать трупов. — Одна, мать твою, курица. Флинс не ответил. Продолжал заматывать лапу, медленно, аккуратно. — Зачем? — вырвалось у Варки. Громче, чем он хотел. — Зачем ты их… Зачем это всё? Флинс поднял голову. Посмотрел на него своими блеклыми глазами — спокойно, без удивления, без вины. Он бережно, почти невесомо, переложил курицу в стоящую рядом корзину, подоткнул край тряпицы, чтобы не замёрзла. Потом выпрямился во весь рост. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но голос звучал ровно. — Я ничего не делал, — сказал он. Варка сжал кулаки. — Двенадцать кур. Свёрнутые шеи. Кто, если не ты? Здесь больше никого. Флинс покачал головой. Один раз. Медленно. Его губы дрогнули в нерешительности. — Я спал. А когда проснулся — нашёл её у скалы. Одну. Живую. Остальных было… не спасти. Он перевёл пустой взгляд в угол тёмной комнаты, сцепив руки у груди. — Она хромала у скалы. Я принёс её сюда. Перевязал. Варка смотрел на его руки. На бинты. На живую, тёплую птицу. На спокойный профиль бледного лица. — Это ты кричал? — спросил он. — Я слышал. Снаружи. Флинс замер, потом кивнул. — Да, — просто ответил он. — Я тоже испугался. Когда увидел. Варка резко шагнул ближе. Он не спросил разрешения. Просто протянул руку и взял Флинса за запястье — выше кисти, где бился пульс. Часто. Слишком часто. Пальцы Флинса были холодными, но не мёртвыми. Живыми. Варка повернул его руку ладонью вверх. Осмотрел. Ни крови. Ни перьев. Ни чёрной земли под ногтями. Только старая, въевшаяся в складки кожи копоть от масла и ржавчина от инструментов. Флинс не отдёрнул руку. Не спросил, что тот делает. Стоял неподвижно, чуть склонив голову, и смотрел куда-то мимо — в стену, в окно, в пустоту. Его лицо было усталым, как у человека, который привык, что его проверяют. Который знает, что ему не верят. И принимает это как данность — без обиды, без гнева, без надежды, что когда-нибудь будет иначе. Варка отпустил запястье. Перевёл взгляд на его свитер. Тёмный, шерстяной, весь в катышках. На рукавах — влажные пятна. На груди — пыль и несколько сухих травинок. Ничего больше. Ничего, что выдавало бы недавнюю резню. Он поднял глаза выше. Шея — чистая. Подбородок — чуть небрит. Губы — бледные, потрескавшиеся, но обычные. Волосы — мокрые, спутанные, сосульками висят на лбу. Ни одного пера. Флинс стоял, позволяя себя рассматривать. Только когда взгляд Варки задержался на его лице слишком долго — медленно, очень медленно моргнул. Один раз. И чуть повернул голову, будто спрашивая: «Убедился?» Варка ничего не сказал. Отступил на шаг. Кивнул. Флинс взял корзину с птицей, бережно, двумя руками. Потом выпрямился и, не глядя на Варку, вышел из фонарной комнаты, понёс её вниз, к теплу. Варка спустился следом, не торопясь. Ступени скрипели под его весом, но внизу, в каморке, было тихо. Флинс уже надевал плащ — тот самый, длинный, чёрный, который висел у двери. Движения его были медленными, но точными. — Этого бы не случилось, если бы не начали первыми, — бросил Флинс, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти без интонации, но в нём чувствовалась усталая, глухая горечь. Варка нахмурился. — О чём ты? Флинс замер на секунду. Потом повернул голову — только голову, не всё тело. Его глаза скользнули по лицу Варки и остановились где-то у него над плечом. — Чайка, — сказал он сухо. — Вы не имели права делать это. Из-за ваших поступков страдает весь остров. И я. Он отвернулся, застегнул ремни, поднял воротник, скрывая шею, и, не оглядываясь, вышел наружу. Дверь за ним закрылась без стука. Варка остался один. Он постоял с минуту, глядя на закрытую дверь. Потом,чертыхнувшись, подошёл к своей койке, опустился на корточки и вытащил сумку. Расстегнул молнию. Отодвинул портянки, фуфайку. Бутыль была на месте — тяжёлая, холодная, с остатками мутной жидкости внутри. Быстро отвинтив пробку, приложил горлышко к губам и сделал затяжной глоток. Самогон обжёг горло, растёкся по пищеводу теплом. Он сделал ещё один. И ещё. Поставил бутыль на пол, вытер губы тыльной стороной ладони. Потом сел на лавку у стола, положил руки на колени и уставился в одну точку на стене. Ждал.