Часть 9. Пуговица.

Флинс не вернулся. Варка прождал до позднего вечера. Стоял у двери, курил, всматривался в серую муть, где небо сливалось с камнем. Ни тени. Ни звука. Только ветер, только прибой. Он не пошёл искать сразу. Решил что тот бродит где-то как обычно. Варка зажёг лампу в каморке, когда стемнело окончательно. Сел на койку, положил руки на колени. Ждал. Никто не пришёл. Тогда он поднялся в нетерпеливой поспешности, взял со стола спички, и начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под его весом, но теперь этот скрип был другим — не тем, мерным, к которому он привык, теперь тихим, даже робким. Он был совершенно один. И лестница знала это. На площадке у двери в фонарную комнату он остановился. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её плечом, и она отворилась с тихим, жалобным скрипом. Внутри было темно и холодно. Линза молчала — огромная, многоглазая, мёртвая. Воздух пах маслом, металлом и той сладковатой приторностью, которую он уже узнавал. Ртуть. Варка зажёг спичку. Пламя дрогнуло, выхватило из тьмы блеск отполированной латуни, стеклянные грани, тёмную гладь открытой ванны внизу. Он подошёл ближе. Механизм был сложнее, чем он думал. Рычаги, шестерни, фитили, краники. Ничего не напоминало привычные ему военные машины. Это было другое. Чужое. Он нашёл основную горелку — или то, что принял за неё, — поднёс спичку. Пламя лизнуло фитиль, взметнулось, и комната наполнилась жёлтым, неровным светом. Линза ожила. Луч ударил в стёкла, отразившись, закружился, разрезая тьму снаружи на сотню ослепительных полос. Варка стоял у механизма, чувствуя, как вибрация от его работы уходит в пол, в стены, в его собственные кости. Он смог зажечь свет. Но это был не его свет. Он постоял ещё минуту, глядя на вращающиеся грани, на то, как луч уходит в море и возвращается, пустой, никому не нужный. Потом развернулся и пошёл вниз. --- На следующий день Флинс тоже не появился. Варка обыскал остров. Каждый камень, каждую расщелину. Сарай. Причал. Курятник. Башню — снизу доверху. Никого. Только куры. Двенадцать мёртвых кур, которые уже начинали дурно пахнуть. Он стоял у порога курятника, смотрел на серые, окоченевшие тушки, и понимал, что оставлять их нельзя. Запах привлечёт чаек. Крыс. Может...что-то ещё. Он взял лопату и начал копать за сараем,где земля была мягче. Всё же эти птицы достойны похорон. Копал долго, тяжело, обливаясь потом. Камни попадались один за другим, лопата скрежетала, высекая искры. Он матерился, вытирал лицо рукавом, пил самогон из горла. Бутылка была странно тяжёлой,будто уровень не опускался, будто он не отпивал из неё и вовсе. Яма вышла неглубокой, но достаточной. Птицы в курятнике уже окоченели, но ещё не разложились. Он брал их за холодные, сухие лапы и относил к яме. Одну за другой. Серые, пёстрые, белые. Та, что смотрела на него круглым глазом. Та, что теперь с подломанным крылом и свёрнутой шеей. Он складывал их в яму аккуратно, будто они могли чувствовать боль. Потом засыпал землёй. Земля была тяжёлой, влажной, пахла глиной и червями. Он утрамбовывал её ногами, не глядя вниз. Когда всё было кончено, мужчина сел на край могилы. Он сидел там, пока не начал замерзать. Потом встал, отряхнул землю с колен и пошёл в башню. Растопил печь. Сварил картошки. Поел молча, глядя в стену. Записал в тетрадь: «Флинс не вернулся. Второй день. Кур закопал». После лёг спать до вечера. --- Бульканье. Варка проснулся от того, что кто-то пил воду. Звук был мерный, чавкающий, с долгими влажными глотками — как пьёт лошадь после долгой дороги. Или человек, которого мучила жажда несколько дней. Варка лежал не двигаясь, слушая, как этот звук наполняет тишину. Потом он сел на койке. В темноте, у бочки с водой, стояла фигура. Она была сгорбленной, неестественно вытянутой. Голова её, мокрая и тяжёлая, свесилась на грудь, длинные волосы закрывали лицо. Фигура держалась обеими руками за край бочки, и её плечи вздрагивали в такт глоткам. — Флинс? — хрипло спросил Варка. Фигура не ответила. Только пила. Бульк-бульк-бульк. Варка зажёг спичку. Пламя дрогнуло, осветило комнату. Это был не Флинс. У бочки стоял человек в грязной, изорванной гимнастёрке. Его лицо было серым, одутловатым, кожа на щеках лоснилась и отслаивалась хлопьями. Глаза — белые, закатившиеся, без зрачков. Он улыбался. Широко, блаженно, пустым ртом, из которого текла вода, смешанная с чёрной, гнилой слюной. Нечто у бочки перестало пить. Будто почувствовав внимание оно медленно, с хрустом шейных позвонков, повернуло голову. Белые глаза уставились на него — или сквозь него, в темноту за спиной. Рот открылся. Из него хлынула вода — мутная, с песком, с мелкими обломками ракушек. Она текла и текла, не кончаясь. — Чище, — прохрипело оно. Голос был влажным, булькающим, будто оно говорило из-под воды. — Здесь чище. У Варки будто что то стрельнуло в голове. Степан. «Степан. Свинья в человечьей шкуре. Пытался пить воду из бочки с песком. Говорит, она чище». Запись из дневника всплыла сама, без усилия. Степан. Первый помощник. Тот, кого Флинс выгнал в шторм. Тот, кто выл, что здесь «все мертвецы». Степан прислушиваясь и ничего не учуяв снова повернулся к бочке. Наклонился ниже. Ещё ниже. Варка смотрел, не в силах отвести взгляд, как он погружает лицо в воду. По плечи. По грудь. Бочка была слишком мала для человека — но он входил в неё, как в колодец. Вода поднялась, хлынула через край, потекла по полу. Бульканье стало громче, судорожней, будто кто-то захлёбывался. А потом стихло. Поверхность воды в бочке сомкнулась. Гладкая. Чёрная. Неподвижная. Варка сидел на койке. Спичка догорела до пальцев, обожгла кожу. Он не почувствовал. Только смотрел на бочку, на мокрый пол, на тёмную воду, в которой только что исчез человек. Тишина стояла такая, что он слышал собственное сердце. Он сполз с кровати. Ноги держали плохо, колени дрожали. Босые ступни ступили в холодную лужу на полу. Он сделал шаг. Ещё один. Подошёл к бочке. Вода была гладкой. Ни кругов. Ни ряби. Только его собственное отражение — смазанное, нечёткое в слабом свете догорающей печи. Он вгляделся. На дне бочки что-то было, тёмное и маленькое. Оно приковывало взгляд . Он опустил руку в воду по локоть,вода под напором пролилась на без того мокрый пол вокруг. Нащупал. Мокрое мелкое. Что-то твёрдое, круглое. Пальцы сомкнулись. Он вытащил это из воды и поднёс к свету. Пуговица. Обычная, тяжёлая солдатская, с четырьмя дырочками. Ржавая, зелёная от времени. Он вертел её в пальцах, и в голове билась одна мысль: здесь же не было военных. Никогда не было. Или были? Нет...не такие как он. Не с такими немецкими пуговицами, нет. Пуговица выскользнула из мокрых пальцев, упала на пол, покатилась под печку. Варка чертыхнувшись подошёл и опустился на колени перед печкой. Чугунная стенка ещё хранила тепло, но пол был ледяным. Он лёг на живот, засунул руку в узкую щель между полом и печкой, туда, куда укатилась пуговица. Пыль. Толстый слой вековой пыли, въевшейся в доски. Он шарил пальцами по шершавому дереву. Рука нащупала что-то круглое — нет, не пуговица. Просто камешек, закатившийся неизвестно когда. Он отбросил его, полез дальше. Конечность уходила в темноту. Глубже, чем должна была. Печка стояла на месте, пол был твёрдым, но пальцы уходили в пустоту, будто под полом была яма. Холод поднимался оттуда, могильный, липкий. Варка замер, прислушиваясь. Где-то там, внизу, в этой щели, ему показалось, что кто-то дышит. Негромко, ровно. Ждёт. Он отдёрнул руку. Посидел, глядя на черноту под печкой. Потом выругался на себя и снова засунул руку. На этот раз быстро, решительно. Пальцы наткнулись на что-то мягкое. Ткань. Старая, истлевшая. Он потянул. Ткань поддалась, и вместе с ней из-под печки выползло что-то тяжёлое, глухо стукнувшись о пол. Варка вытащил её на свет. Книга. Старая, в кожаном переплёте, с медными уголками, покрывшимися зеленью. На обложке — стёртый, едва различимый крест. Он перевернул её, открыл. Страницы были жёлтыми, хрупкими, пахли воском и плесенью. Библия. На форзаце — почерк. Крупный, размашистый, с нажимом. «Андрей Михайлович Козловский. Год 1933. Храни меня Господь в пути и на месте. Аминь.» Варка перелистнул страницу. На полях — заметки. Торопливые, неровные. «Господи, я согрешил перед тобой и перед ними. Я знаю, что это было неправильно. Но они были такие маленькие и такие доверчивые, такие...». Варка захлопнул книгу. Посидел, глядя на потрескавшийся переплёт. На медные уголки, позеленевшие от времени. На стёртый крест, который когда-то, может быть, целовали дрожащие губы. Он не стал читать дальше. Не хотел. Сунул Библию обратно под печку. Туда, где темно, где пыльно, где, может быть, до сих пор лежат следы чужих пальцев, листавших эти страницы в надежде на прощение, которого они не заслужили. Мужчина вздохнул и снова пригнувшись сунул руку в щель — по локоть, до плеча, насколько хватало. Пальцы продолжили шарить по холодным доскам, по пыли, по пустоте. Ничего. Только паутина липла к коже, только липкий холод поднимался откуда-то снизу. Он вытащил руку. Посидел, глядя на чёрную щель. Потом перевёл взгляд на лавку. Пуговица лежала на самом краю, на виду. Маленькая, ржавая, с четырьмя дырочками. Зелёный налёт тускло блестел в свете лампы. Она не могла там оказаться. Он помнил, как она покатилась под печку. Видел, как скрылась в темноте. Но вот она лежала. Спокойно. Ждала. Варка взял её дрожащей рукой. Поднёс к глазам. Пальцы плохо слушались, пуговица чуть не выскользнула, но он сжал её крепче. — Сам положил, — сказал он вслух. Голос был хриплым, чужим. — Не заметил. Сам. Когда книгу доставал или ещё раньше. Он кивнул, будто соглашаясь с самим собой. Сунул пуговицу в карман штанов, похлопал по нему ладонью. Так. Всё на месте. Ничего странного. Просто забыл. Просто не заметил. Но пальцы помнили, как пуговица укатилась в темноту. Помнили стук — сначала громкий, потом тише, тише, пока не стих. Он потрогал пуговицу в кармане. Она была сухой. Он сел на лавку, положил руки на колени. Посмотрел на печку, на чёрную щель под ней. Посмотрел на бочку, разлитую воду вокруг. Посмотрел на свои дрожащие руки . — Сам, — повторил он тихо. — Сам. Ветер выл за окном. Где-то внизу бился о скалы прибой. И маяк молчал. Только пуговица в кармане жгла бедро — холодная, маленькая, упрямая. Как напоминание о том, что он пытался забыть. И не мог.