Часть 10. «Овца»

Шторм начался к ночи. Сначала просто ветер — сильнее обычного, злее. Он гулял по острову, завывал в растяжках, хлопал дверью сарая, которую Варка забыл подпереть. Потом пришёл дождь — не тот, моросящий, к которому он был привычен, а настоящий, стеной. Вода хлестала в окна, заливалась в щели, капала с потолка в каморке. Варка сидел на лавке, сжимая в руке кружку с давно остывшим нетронутым чаем, и слушал, как башня стонет. Каждый порыв ветра отдавался в стенах глухим, протяжным гулом, будто маяк сам пытался что-то сказать. Он не пошёл проверять растяжки. Не пошёл смотреть, не сорвало ли дверь сарая. Сидел и смотрел в одну точку на стене. Сверху, из фонарной комнаты, доносился гул ветра. Линза вращалась. Луч разрезал тьму, уходил в море и возвращался, пустой, никому не нужный. Варка давно перестал подниматься туда и проверять. Свет горел сам. Ему так хотелось думать. --- Второй день без Флинса. Варка вставал, затапливал печь, варил похлёбку, кормил единственную курицу — ту самую, чёрную, с перевязанной лапой. Она хромала, но клевала зерно. Он назвал её Дурой. Другая кличка не лезла. Он проверил запасы. Дров — на неделю. Горючего для лампы — дней на десять. Керосина — меньше, но хватит. Консервы почти кончились, картошка подгнивала, лук дал зелёные стрелки в темноте кладовой. Он съедал ровно столько, чтобы не чувствовать голода. Он курил днями. Смотрел в окно, вырезал. Нож был старый, туповатый, лезвие в пятнах ржавчины. Сидеть и вырезать научил его кто-то из сослуживцев — давно, в другой жизни. Тогда он вырезал собак. Простых, корявых, с торчащими ушами. Теперь под ножом рождался волчонок. Варка работал медленно, бездумно. Соскабливал стружку, прилаживал уши, вытачивал морду. Древесина была мягкой, податливой, пахла сухой смолой. Нож слушался плохо — пальцы окоченели, мелкая дрожь мешала. Он напевал. Не понимая зачем. Старую, рваную мелодию, которую выловил где-то в закоулках памяти. Про разлуку. Про дорогу. Про то, что назад пути нет. --- На третий день он обыскал скалы. Обогнул остров по периметру, заглядывая в каждую расщелину, в каждую пенную воронку у подножия. Вода была чёрной, маслянистой, мёртвой. Флинс мог упасть. Мог прыгнуть сам. Мог просто лечь где-нибудь в камнях и ждать. Он кричал, ветер уносил голос вдаль, рвал на куски, размазывал по волнам. Ему никто ни разу не ответил. Когда же он умолкал, буйство погоды тут же заполняло пустоту — завывало, свистело, смеялось ему в лицо. «Если с ним что... я найду тебя даже на дне моря». Слова Ивана всплыли сами, тяжёлые, как свинцовая плита. Тогда, в первый день, они показались пустой угрозой — дешёвым спектаклем для острастки. Теперь Варка понял: старик не шутил. И дело было не в магическом «найду». Дело в том, что он, Варка, останется здесь. Сядет на цепи. Будет ждать, пока Иван не вернётся с людьми, с фонарями, с собаками, которые возьмут след. И когда они спросят — где Кирилл? — он не сможет ответить. Потому что не знает, потому что не хочет знать. Потому что он спал, пил, резал деревянных волчат, пока тот исчезал где то в шторме, в камнях, в чёрной воде. Варка сплюнул под ноги. — Иди ты, старик, — прохрипел он в пустоту. — Иди ты со своими берегами. Но пальцы, сжимавшие кисет, дрожали. --- Он провёл большим пальцем по острому уху волчонка, проверяя, не сколется ли. Крошево. Мелкая стружка. Нож скользнул. Пластмассовая ручка, скользкая от пота. Лезвие вошло в подушечку пальца — глубоко, под углом. Варка отдёрнул руку. Кровь выступила сразу, густо, залила резьбу, потекла по деревянной морде, собираясь в глазах. Он смотрел, как волчонок медленно краснеет. --- На четвёртый день он сел писать донесение — по привычке, по выучке. «Пропал без вести. Обследование острова результатов не дало. Предположительно…» Он остановился. Предположительно что? Утонул? Сбежал на нетронутой лодке оставив его одного? Растворился в тумане? Что? Варка смял лист, бросил в печь. Смотрел, как бумага чернеет, съёживается, превращается в пепел. --- А глаза волчьи круглые, детские, вырезанные так криво, будто волчонок косил на один глаз. Кровь заливала их, делала красными, живыми. Варка вспомнил. Двор. Лето. Одуванчики. Деревянный волчонок — гладкий, лакированный, с маленьким хвостом-крючком. Он носился с ним по всей округе, спал в обнимку, отнял у какого-то мальчишки в драке. Мать тогда перевязывала ему разбитые костяшки. «Волчонок, — говорила она, затягивая бинт туже, чем нужно. — Смелый. Безрассудный. Как ты.» Её пальцы были тёплыми, пахли хлебом и йодом. «Вырастешь — волком станешь. Настоящим. Сильным. Но сейчас, маленький, научись силу держать. Чтоб других не поранить. Чтоб себя не потерять.» Она не дожила до того, как он стал «волком». Не видела ни погон, ни того, что он сделал с чужой спиной на корточках. Ни того, как он бежал. Варка посмотрел на свою руку. Кровь текла по ладони, собиралась в линии судьбы, жизни, сердца, капала на колено, на штанину, на пол. Деревянный волчонок смотрел на него красными глазами, и в этом взгляде не было ничего детского. --- На пятый день он перестал спать. Ложился, закрывал глаза, видел Флинса везде — в углах, в тенях, в дрожащем свете лампы. Силуэт стоял у двери, сидел на лестнице, лежал на койке. Варка вставал — никого. Курица спала в корзине у печки. Иногда вскрикивала во сне тонко по-птичьи. Варка не знал, что курицам снятся кошмары. --- Он засмеялся. Громко, хрипло, на разрыв. Смех бился о каменные стены, дробился, возвращался эхом, многоголосым и чужим. Ставни хлопали. Керосиновая лампа моргала — то заливая комнату жёлтым, то почти гасла, оставляя только тени. Ветер набрасывался на дверь. Стучал. Требовал. — Какой ты волк, Варка, — сказал он пустоте. Голос сел, сорвался на шёпот. — Овца ты. Всегда был овцой. И ею останешься. Он опёрся локтями о стол, опустил голову в ладони. Кровь с пальца потекла по запястью, по рукаву, к локтю. Тёплая. Липкая. Лампа моргнула в последний раз. Тьма накрыла комнату. Только ветер снаружи. Только дождь в окна. Тихий, беспомощный писк курицы в корзине. И деревянный волчонок, лежащий в лужице крови на столе.