Часть 11.«Присутствие»

Он не уходил. Всё это время — не уходил. Сидел здесь, на лавке, у стены, пока Варка мерил шагами каморку. Стоял у окна, пока тот вглядывался в серую муть, ища его. Шёл следом, когда Варка поднимался по лестнице — на три ступени позади, не ближе, — и стоял в дверях фонарной, пока тот возился с горелкой. Варка его не видел. Это случалось и раньше. Степан, когда напивался, смотрел сквозь него и разговаривал с бутылками. Михаил однажды прошёл так близко, что задел плечом — и не заметил. Андрей чертил мелом круги, отделяя себя от «нечистого», и Кирилл стоял внутри круга, глядя, как мел крошится под его сапогами. Никто из них не видел. Никто, кроме тех кто уже стал частью острова. Флинс привык. Это было похоже на то, как привыкаешь к гулу прибоя: сначала он рвёт тишину, потом становится ею. Варка был другим. Громче. Тяжелее. От него пахло табаком, потом и самогоном, и хоть он и занимал собой всё пространство. Флинсу было тесно, но... тепло. Как если бы в промёрзлую каморку втащили большую, дышащую печь, которая ещё не разгорелась, но уже обещала огонь. Он не сразу понял, что перестал быть видимым. Это происходило урывочно. Сначала Варка обращался к нему — резко, зло, но обращался. Потом стал реже. Потом — только когда нуждался в ответе. Потом — перестал вовсе. Флинс заметил это дня четыре назад . Или пять — он не считал. Время здесь шло не днями, а промежутками между светом и тьмой. Он сидел на лавке, Варка вошёл, хлопнул дверью, стянул мокрый бушлат, прошёл к печке, бросил дров, чертыхнулся, плеснул в кружку самогона — и ни разу не взглянул в его сторону. Кирилл сидел, не двигаясь, и ждал. Ждал, пока его заметят. Пока окликнут. Пока скажут хоть слово. Но Варка лёг на койку, отвернулся к стене и уснул. Тогда Флинс понял: началось. Или продолжилось. Или было всегда — просто он не замечал потому что тот ещё смотрел. Утром Варка копал могилы курам. Флинс видел это из окна — широкую спину в бушлате, лопату, летящую землю. Он спустился вниз, вышел под морось. Варка не обернулся. Не сказал ни слова. Флинс взял мёртвую курицу. Она была ещё тёплой. Пальцы помнили этот вес — столько раз он держал птицу, пересчитывал, кормил. Теперь лапки безвольно свисали, голова моталась на сломанной шее. Он отнёс её к яме. Положил на дно. Вернулся за следующей. Они работали молча. Варка копал. Флинс носил. Десять шагов туда, десять обратно. Слякоть мешала, земля липла к сапогам, мокрые перья прилипали к пальцам рукавиц — но он не останавливался. Когда последняя птица легла в землю, он шагнул назад. Варка стоял на краю ямы, тяжело дыша, сжимая лопату. Флинс развернулся и пошёл к башне. На полпути остановился, обернулся. Варка всё ещё стоял у ямы, засыпал, утрамбовывал. Один. Яркое пятно в сером свете среди мёртвых птиц. --- Варка подолгу стал смотреть в стену. Флинс смотрел туда же. Пытался понять, что тот там видит. Пятно сырости. Трещину. Тень. Ничего особенного. Флинс вздохнул. Он знал эту слепоту. Видел её раньше — у других, кто слишком долго смотрел на пустой горизонт. Одни начинали злиться. Другие — пить. Третьи — кричать по ночам. Варка делал всё сразу. — Там ничего нет, — сказал он вслух. Варка не шелохнулся. Флинс кивнул сам себе, как делал всегда, когда разговор заканчивался, не начавшись. Он взял бутылку из которой пил Варка,отпил. Самогон был крепкий — видимо Варка нашёл бутыль в кладовой и умыкнул себе, Кирилл не стал ничего говорить ему на это, тот бы не ответил при любом раскладе. Он видел, как Варка задремал — сначала голова опустилась ниже, потом дыхание стало ровным, тяжёлым. Флинс остался сидеть. Он не спал. Сон приходил к нему редко и странно — короткими, дёргаными кусками, в которых он всё равно продолжал слышать гул прибоя. Маяк не давал покоя. Свет требовал присутствия. Он не заметил момента, когда в каморке что-то изменилось. Просто воздух стал плотнее. Темнее. В углах сгустились тени, которых раньше не было. А потом — звук. Бульканье. Флинс медленно повернул голову. У бочки стоял Степан. Вернее, то, что от него осталось. Мокрый, вздутый, в истлевшей одежде, из которой сочилась вода. Он пил — жадно, захлёбываясь, как не пил при жизни. Вода текла по его подбородку, по груди, по полу — всё текла и текла, не кончаясь. Флинс смотрел спокойно. Он видел Степана не впервые. Иногда тот появлялся у причала, иногда — в сарае. Один раз сидел на могиле Ч. и натужно плакал без слёз. Флинс не боялся его. Он боялся только того, чего не видел. Варка дёрнулся на койке. Проснулся. Сел, уставившись в темноту. — Флинс? — хрипло спросил он. Кирилл не ответил. Он знал: если заговорить сейчас, Варка всё равно не услышит. Или услышит что-то другое. Степан повернул голову — медленно, с хрустом, — и уставился на Варку белыми глазами. Открыл рот. — Чище, — прохрипел он. — Здесь чище. Варка застыл. Флинс видел, как его рука потянулась к спичкам, как дрожали пальцы. Видел ужас в его глазах — настоящий, животный ужас человека, который ещё не привык. Который ещё не понимает, что здесь не все мёртвые уходят. Он молча встал с лавки. Сделал шаг. Встал между Варкой и бочкой — так, чтобы заслонить Степана, чтобы принять этот взгляд на себя. Степан дёрнулся, захрипел, но попятился. Флинс смотрел на него ровно, без гнева, без страха. Просто ждал. Степан ещё раз всхлипнул, наклонился к воде — и исчез. Бочка сомкнулась над ним, как смыкается вода над камнем. Тишина. Флинс обернулся к Варке. Тот сидел на койке, глядя в темноту. Дышал тяжело. Потом встал, шатаясь, подошёл к бочке, опустил руку в воду — по локоть. Что-то искал. — Спи, — негромко сказал Флинс. — Он не тронет тебя. При мне — не тронет. Варка не обернулся. Вытащил из воды пуговицу. Уставился на неё. Флинс застыл, он смотрел на пуговицу — и узнавал. Немецкая. Солдатская. Такие были у тех что убивали, сжигали деревни, сеяли хаос повсюду куда ступала нога. Варка вертел её в пальцах, потом уронил. Пуговица покатилась, звякнула о доски, исчезла во тьме. Флинс проводил её тяжёлым взглядом — она остановилась у его сапога. Он наклонился, поднял. Холодная, влажная, с зелёным налётом. Он не отводя взгляда протянул её Варке. Тот прошёл мимо, не заметив. Даже не задел плечом. Кирилл остался стоять с вытянутой рукой. Пуговица лежала на его ладони — маленькая, ржавая, никому не нужная. Он медленно опустил взгляд на свою руку — худую, бледную, с въевшейся в складки копотью, — и вдруг ощутил, до чего она похожа на руку мертвеца. Девять лет работы на маяке — а руки гладкие. Почему? Потому что он не живой? Варка тем временем стоял согнутый у печки. Он искал пуговицу. Но нашёл что-то другое. Из щели под печкой он вытащил тяжёлую, в кожаном переплёте, с медными уголками Библию. Флинс хмуро посмотрел на неё. — Это нужно сжечь, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Сжечь. Эта грязь не должна быть здесь. Варка открыл книгу, листал страницы. Не слышал. Флинс вздохнул. Он подошёл к лавке, сел. Положил пуговицу на самый край — та неловко, будто извиняясь за то, что она здесь тускло блеснула в свете лампы и замерла. Он сидел и смотрел, как Варка читает. Как бледнеет его лицо. Как дрожат пальцы, перелистывающие страницы чужого признания. Флинс знал, что там написано. Знал про «маленьких и доверчивых». Знал про молитвы, выцарапанные на полях дрожащей рукой. Он читал это раньше — и не хотел читать снова. — Сжечь, — повторил он тише. --- Днём Варка обыскивал остров. Кирилл видел его со скал — большую, громоздкую фигуру, которая карабкалась по камням, заглядывала в расщелины, кричала. Ветер уносил голос, рвал на куски, размазывал по волнам. Вечером он возвращался в башню, садился за стол, доставал нож и щепку. Вырезал. Флинс сидел на лестнице рядом, поджав колени, и смотрел. Курица спала в корзине. В печке спокойно трещал огонь. Он протянул руку к бутыли на столе. Варка не поднял головы. Кирилл приложил горлышко к губам, глотнул. Жидкость обожгла глотку, желудок сжался. Он хотел бы забыть этот вкус. Сквозь кашель он уткнулся носом в шершавый рукав свитера, втянул воздух, пахнущий дымом и собственной кожей. Дешёвый трюк. Но он помогал. Он поставил бутыль на пол. Вытер губы. Лампа горела ровно, без моргания. Жёлтый свет падал на стол, на деревянного волчонка, на руки Варки — большие, грубые, в чёрной въевшейся пыли. Кровь с порезанного пальца всё ещё сочилась, тягуче, не спеша. Мужчина не двигался. Он опёрся локтями о стол, опустил голову в ладони. Плечи его вздрагивали без звуков и всхлипов. Только мелкое, судорожное покачивание. Он плакал. Молча. Бессильно. Так плачут, когда сил не остаётся даже на голос. Флинс стоял на лестнице. Там, где свет уже не доставал, где тени сгущались, скрывая его лицо. Он смотрел. На вздрагивающие плечи. На голову, опущенную так низко, будто Варка просил о чём-то в мольбе. На каплю, которая сорвалась с кончика пальца, упала на деревянную морду волчонка — и рядом с ней, почти касаясь, легла другая капля. Прозрачная. Солёная. Кровь и слеза. Вместе. На одной щеке деревянного зверя. Флинс смотрел на это долго. Лицо его было неподвижным — ни жалости, ни злости, ни сочувствия. Только тяжесть. Глубокая, въевшаяся тяжесть человека, который знает то, чего другой не скажет вслух. Маяк жил дальше . Каждый камень, каждая щель в полу, каждый стон ветра в растяжках — всё здесь помнило. Чужие шаги, чужие крики, чужие руки, которые тянулись к теплу и оставляли после себя только холод. И Варка теперь был частью этой памяти. Его вина лежала не на бумаге, не в донесениях, не в словах, сказанных кому-то когда-то. Она лежала здесь — в том, как он дышал, как спал, как пил и как вырезал деревянных волчат. Остров впитывал её, как губка впитывает воду. И Флинс, девять лет стоявший на этом камне, чувствовал её кожей. Он не мог не чувствовать. Он не был судьёй. Он никогда им не был. Но маяк был местом где вина не прощается, а только оседает слоями пыли на полу, въедается в дерево, застывает в ртутных испарениях фонаря. И Кирилл, сам того не желая, стал его смотрителем. Не света. А этого. Тяжёлого, липкого, чужого. Он не имел права на жалость. Не здесь. И не сейчас. Лампа моргнула. Сначала чуть-чуть — будто сквозняк прошёлся по фитилю. Потом ещё раз. Жёлтый свет заколебался, тени на стенах дрогнули, вытянулись, заметались. Знакомый танец. Лампа догорала. Керосин кончался. Он не шевельнулся. Не подошёл налить новую. Пусть. Лампа моргнула в последний раз — долго, тяжело, будто не хотела уходить. Свет качнулся, ещё раз, ещё — и погас. Тьма накрыла комнату. Плотная, влажная, настоящая.