Часть 12. «Что-то интересное»

В полной темноте время теряет смысл. Говорят, трудности делают из человека человека, но они так же из него могут сделать и животное. Варка проснулся от того, что было жарко. Слишком жарко. Одеяло сбилось в комок у ног, рубаха прилипла к спине. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как кровь стучит не только в висках. Твёрдо и настойчиво. Почти невыносимо. Он откинул одеяло, чуть оттянул штаны, и замер. Член стоял. Полностью. Плотно прижатый к животу, тяжёлый, чужой. Варка не знал, когда это случилось — во сне или после того, как он проснулся. — Дьявол, — прошептал он в темноту. Он дёрнул штаны обратно, накинул одеяло на паховую область. Полежал, сжимая кулаки. Сердце колотилось. Жар не уходил, а собирался где-то внизу тяжёлым, тлеющим комом. «Пройдёт, — подумал он. — Просто не думать. Не двигаться. Пройдёт». Он повернул голову в сторону койки Флинса. Темнота. Перевёл взгляд в потолок, считал удары сердца. Один. Два. Три. Он лежал неподвижно, стиснув челюсти, и ждал. Минуту. Другую. Тело не слушалось. Жар не спадал. Одеяло топорщилось на паху, и он чувствовал его — каждую нить, каждую складку ткани, касающуюся напряжённой плоти. Не проходило. Пустой стул. Тень на стене от спинки кровати. Оконная рама. Стекло. Дождь. Мокрое стекло — как спина, с которой стекает вода. Он зажмурился, выругался сквозь зубы. Вновь открыл глаза. Печь. Чугунная стенка. Отблески догорающих углей. Ничего. Ни одного женского образа в замутнённой памяти, ни одной чёткой груди, ни одного бледного бедра, за которое можно зацепиться. В голове — серый шум. Пустота. Только стук крови, только тяжесть в паху, только отчаяние от того, что он не может даже вообразить женщину как следует. Все они расплывались, стирались, становились тенями, как только он пытался их удержать. Он был один. Абсолютно, безнадёжно один в этой каменной коробке. Мужчина резко сел на койке. Одеяло сползло. Член всё ещё стоял — твёрдо, нагло, не собираясь сдаваться. Он опустил голову в ладони. Пальцы впились в кожу лба. Дыхание сбилось. Перед глазами встало другое. Мокрая спина. Лопатки под тонкой тканью. Вода, стекающая по позвоночнику — капля за каплей, по изгибу, вниз, туда, где поясница переходит в… Он вцепился в волосы сильнее, потянул так, что глаза защипало. Но образ не уходил. Он становился только ярче, чётче. Флинс снимает мокрый свитер. Ткань задирается, открывая полоску кожи на пояснице — белую, худую, с выступающими позвонками. Варка тогда смотрел и отвёл глаза. А сейчас вспоминал, открывая для себя новые подробности. Он медленно, словно чувствуя неправильность всей ситуации, но при этом сам нарушая свои же запреты, опустил руку в штаны. Чуть откинулся назад, упираясь спиной в холодную спинку кровати, запрокинул голову и прикрыл глаза. И начал двигать рукой. Сначала медленно. Потом быстрее. Почти грубо. Дышать стало трудно, он открыл рот, глотая спёртый воздух. Скрип пружин казался оглушительным, каждый звук бил по ушам, отдавался в висках. Но он не мог остановиться. И вот он подходит сзади. Тихо. Вкрадчиво. Флинс стоит у печки. Он не оборачивается. Не слышит шагов. Не чувствует чужого присутствия за своей спиной. Варка встаёт вплотную. Грудью к мокрой холодной спине. Жар его тела поглощается с тихой жадностью. Флинс не вздрагивает. Не отдёргивается. Стоит неподвижно, словно кукла, словно восковая фигура. Он не реагирует. Никак. И от этой неподвижности внутри у Варки что-то темнеет и срывается. Где проходит грань между нельзя и хочу? Он проводит пальцем — одним, медленно — от выступающего позвонка на шее вниз. По каждому бугорку хребта. По ложбинке между лопаток. По влажной дорожке ткани, прилипшей к коже. Ниже. До самого копчика. Палец чуть цепляет край штанов, оттягивает их вниз — самую малость, открывая бледную полосу ягодиц. Но Флинс не двигается. И тогда Варка ломается. Он хватает его поперёк живота — резко, грубо, одной рукой притягивая к себе так, что чужая спина впечатывается ему в грудь. Пальцы сжимаются на рёбрах, трогая влажную плоть. Он наклоняет голову, отбрасывает волосы с шеи, мокрые пряди липнут к его пальцам, он вгрызается ртом в открывшуюся кожу. Дикий, жадный укус в шею, где место тоньше, где пахнет солью и дождём. Тело Флинса даже не напрягается, оно податливо, словно тряпичная кукла. Варка сгибает его вперёд, переламывая в пояснице, удерживая на весу. Одна рука всё ещё поперёк живота, вторая — уже шарит по груди, по животу, по выступающим рёбрам. Он сминает и сжимает, оставляя красные полосы от ногтей на коже. Он трогает его везде — жадно, бешено, боясь, что этот человек исчезнет в его руках, как исчезают тени по углам. Тело, из которого ушла воля, свешивается вперёд, открывая шею. Оно ведёт себя беззащитно, оно ведёт себя отсутствующе. Варка снова впивается в шею ртом, зубами, дыханием, вжимается пахом в чужие ягодицы, вдавливая твёрдость своего желания в равнодушную плоть. Он задвигал рукой быстрее. Дыхание стало тяжелее, фантазия — яркая, грязная, отвратительная, но такая сладкая и нужная в этот момент — давила совесть и вытесняла благоразумие. Видение не отпускало. Он уже не просто вжимался в чужое тело — он тянул его штаны ниже. Грубо, нетерпеливо. Ткань поддавалась, сползала с бёдер. Пальцы Варки скользнули по выступающим тазовым костям, сжали, притянули ещё ближе. Он хотел большего. Гораздо большего. И уже не помнил, где проходит грань между сном и явью, между желанием и безумием. Он не заметил, когда именно Флинс повернул к нему голову. Тот не был ни удивлён, ни испуган. Будто эта сцена не принадлежала самому Варке полностью. Так, словно всё это время он знал, что Варка стоит за его спиной. Знал — и ждал. Позволял ему эту небольшую шалость. Его лицо было спокойным, бледным, с лёгкой тенью усталости под жёлтыми глазами. И эти глаза смотрели прямо в душу Варки — не мигая, не отстраняясь, без гнева и без страха. Губы Флинса дрогнули. Он заговорил — тихо, ровно, с той же учтивой, почти светской интонацией, с какой когда-то спрашивал: «Нашли что-то интересное?» — Моё терпение не вечно. Продолжите в том же духе — и очень скоро увидите его предел. Голос прозвучал не снаружи а изнутри. Прямо в черепе Варки, как будто кто-то вложил эти слова ему в мозг, минуя уши. Он замер. А потом вдруг Флинс чуть повернул голову вбок. Самую малость. На пару градусов. И уставился на то, что видно только ему. — А вы? Он наклонил голову ещё чуть ниже. — Вы тоже считаете это любопытным зрелищем ? Варка на краткий момент замер в непонимании, к кому только что это было сказано. Тоже? Он был один в этой фантазии. Его фантазии. В голове резко раздался тяжёлый, тонкий, пронзительный звон. Варка распахнул глаза, выныривая из видения от боли, тяжело дыша и оглядываясь. Темнота. Каморка. Печь. Он на своей койке, рука всё ещё в штанах, член всё ещё стоит, сердце колотится где-то в горле. Он дёрнулся всем телом — резко, судорожно, как от удара током. Он попытался быстро встать, но ноги запутались в одеяле, спина потеряла опору, и он рухнул с кровати. Глухой удар. Боль в плече. Холод досок под щекой. Он лежал на полу, тяжело дыша, уставившись в темноту. Холод обжёг. Член, ещё минуту назад болезненно упиравшийся в ткань штанов, упал и съёжился. Возбуждение схлынуло, сменившись ледяным, отрезвляющим ужасом. Он слышал это. Не придумал. Слышал. «Моё терпение не вечно». Он просидел так на холодном полу ещё минуту, слушая собственное сердце, стучащее в бешеном ритме. Никого. Ветер воет за окном, дождь хлещет в стекло, где-то внизу бьётся о скалы прибой. Варка с трудом поднялся с пола. С опаской подошёл к злополучной бочке. Зачерпнул ковш ледяной воды. Плеснул себе в лицо. На грудь. В штаны. Он был один. Варка вытер лицо рукавом. Постоял, глядя в темноту. Потом перевёл взгляд на лестницу, уходящую во мрак. На койку Флинса. — Есть кто? — спросил он. Тишина. Только дождь и ветер за окном бросали крошево песка, чуть постукивая по оконной раме. Варка подождал. Никто не ответил. Он стоял посреди каморки, мокрый, дрожащий, и прислушивался. Уже привычные ненавистные звуки. Дождь. Ветер. Стук. И тогда — Скрип. Медленный, ритмичный, до боли знакомый. Шаги. Наверху. По галерее. Туда-обратно. Туда-обратно. Варка медленно повернул голову к лестнице. В темноту. — Флинс? — тихо позвал он. Тишина, но вот опять этот тихий равномерный скрип. — Хозяин? — голос сел, сорвался. — Вы там? Шаги продолжались — ровно, привычно, будто так было всегда. Варка стоял, глядя в чёрный пролёт. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. Он сделал шаг. Потом ещё один. Его рука медленно, почти неслышно легла на деревянный поручень. Пальцы сжались — не сильно, осторожно, будто он боялся спугнуть того, кто был наверху. Или боялся разочароваться. Боялся снова увидеть пустоту. Он начал подниматься. Тихо. Медленно. Стараясь не скрипеть ступенями. Боясь, что тот, наверху, услышит — и исчезнет. Варка шёл в темноту. На звук шагов. На скрип, который стал его единственным ориентиром в этом мире. Наверх.