Часть 13. «Тринадцать»

Ступени кончились. Варка замер на верхней площадке, прислушиваясь. Скрип не стихал — он шёл из комнаты. Дверь была слегка приоткрыта. Щель в палец шириной, из которой тянуло маслом, ртутью и, что самое главное, живым теплом. Варка толкнул дверь плечом. Она отворилась без звука. Тёмный силуэт стоял у механизма, спиной к нему. Всё тот же тёмный свитер, волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди на шею. Кирилл не обернулся. Поливал что-то из маленькой маслёнки в открытые шестерни — медленно, аккуратно, как делал всё, к чему прикасался. Линза вращалась. Луч разрезал тьму за стёклами, уходил в море и возвращался, выхватывая из мрака капли дождя на окне. Варка стоял в дверях, не дыша. — Господи, — выдохнул он. Голос сел, сорвался на хрип. — Ты здесь. Он шагнул вперёд. Нога задела пустую бутылку. Стекло звонко покатилось по металлическому полу, описало дугу и замерло в углу, у самой стены. Звук разнёсся по комнате. Флинс замер и обернулся. Плечи чуть напряглись под тканью свитера. — Ты… — голос Варки сорвался. Он сделал ещё шаг, сжимая кулаки. — Как давно ты здесь? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. За толстыми стёклами окон небо успело перелистнуть ещё одну страницу своей бесконечно серой повести. Дождь, который ещё час назад хлестал стеной, превратился в противную, мелкую, нудную морось. Тишина сгущалась. Она выползала, словно полноправная хозяйка, из щелей, половиц, ржавых углов фонарной, затягивала горло, уши, лёгкие. Флинс молчал. Стоял спиной, чуть склонив голову, и смотрел куда-то в механизм. И это привычное молчание раздражало как никогда прежде. Оно было плотным и затхлым, как вода из проклятой трижды Варкой бочки. Он не собирался отвечать. Вообще. Никогда. Варка ждал. Секунду. Другую. Третью. Не услышав ничего в ответ, взбешённый, измученный днями одиночества, он не выдержал и взорвался криком. — Ты вообще в курсе, что я тут эти пять дней делал?! Я камни лизал, Кирилл! В прямом смысле — каждый чёртов камень на этом острове, каждую трещину, каждую щель, куда ты мог провалиться! Я вставал в темноте, я вёл этот чёртов журнал, потому что боялся, что забуду, как меня зовут! Я сидел и жрал эту проклятую похлёбку, глядя на твою пустую койку, и думал — не сошёл ли я уже с ума? — он покачнулся, шагнул ближе. Голос его дрожал, срывался на хрип, но он уже не мог остановиться. — Ты пропал на пять дней! Пять! Я думал, ты уже на дне, а я один… Ещё немного — и я бы начал говорить с чайками. Мужчина тяжело опустился на пол. Просто сел, прислонившись спиной к холодной латуни ограждения, уронив руки на колени. Сила ушла из ног, из голоса, из всего тела. Дверь фонарной осталась открытой, и оттуда тянуло маслом и ртутью. Флинс наконец посмотрел на него сверху вниз — бледный, спокойный, с масляным пятном на рукаве. — Чайки плохие слушатели, — тихо сказал он. Голос его был ровным, почти усталым. — Не любят, когда им возражают. Варка не нашёл в себе сил усмехнуться. Он просто сидел, глядя в пол, на тёмные доски, на лужицу масла, которая медленно расползалась к его сапогу. — Я ничего не понимаю, — сказал он глухо, в себя. — Совсем ничего. Я хочу уехать. Как Иван придёт — уеду. К чёрту. К чёрту этот остров, к чёрту маяк, к чёрту… Он замолчал. Поднял голову. Взгляд его нашёл Флинса — тот стоял неподвижно, опустив маслёнку, и смотрел куда-то мимо, в окно, за которым билась тьма. — Ответь мне, парниша, — тихо, но твёрдо сказал Варка. — Что случилось с твоими прошлыми помощниками? Флинс задумался. Потом пожал плечом — слишком легко, слишком небрежно для этого разговора. — О чём вы? — сказал он ровным, чуть усталым голосом. — Конечно, они уехали. Домой. К семьям. Иван забирал их баркасом. — Не надо врать мне, Кирилл, — голос Варки снова полез вверх, сорвался, но он не стал его сдерживать. — Степан, Михаил, Андрей — они не просто уехали. Флинс повернул голову набок и уже в открытую уставился мутными глазами прямо в лицо мужчины, будто вопрошая: что ж тебе всё не уймётся? Тишина. — Степан утонул, — сказал Флинс сухо, почти равнодушно. — Михаила забрали. Андрей отказался уезжать. — Отказался? — усмешка вышла кривой. — Кто отказывается уезжать с этого камня? Флинс пожал плечом. — Тот, кому ещё рано. Варка медленно встал. Ноги затекли, колени хрустнули. Он опёрся рукой о латунное ограждение, распрямился во весь рост. Флинс стоял напротив со всё тем же непроницаемым лицом. И это неестественное спокойствие, это вечное глухое молчание, эти жёлтые глаза, которые смотрели сквозь, — всё это вдруг сложилось в одну простую, ясную мысль. Варка выдохнул. Склонился к нему и тихо, почти без злости прошептал на ухо: — Я устал, Кирилл. Я не знаю, что тут происходит. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, убил ты этих кур или нет. — Он наклонился ещё ближе. — Но когда Иван приедет — а он приедет, — я ему всё расскажу. Всё. Про кур. Про то, что ты тут девять лет сидишь и людей до ручки доводишь. Тебя упекут в дурдом. И будут правы. Потому что нормальный человек так не живёт. Нормальный человек не заставляет других гадать, жив он или уже… Он осёкся. Слово «мертвец» застряло в горле. Флинс неспешно повёл подбородком и улыбнулся одной из тех своих улыбок, от которых у Варки внутри всё сжималось. Жёлтые глаза скользнули по лицу Варки, задержались на чём-то у виска, у скулы, на морщинах, которых Варка сам у себя не замечал. И остановились. Не мигая. Не отстраняясь. Совсем близко. Варка вдруг понял, что они стоят почти вплотную. Полшага — не больше. От парня пахло обычным маслом и железом. И ещё — морем. Тем самым, которое Варка уже ненавидел. Видел, как у того чуть подрагивает жилка на шее — там, где ворот свитера прилегал к бледной коже. Чувствовал дрожь. Мелкую, злую, едва сдерживаемую. — А вы, — произнёс Флинс тихо, — вы всё ещё надеетесь, что Иван приедет за вами? Варка сглотнул. Отвёл взгляд. Потом снова поднял. — Я не надеюсь, — сказал он хрипло. — Я знаю. Иван приедет. Флинс усмехнулся. — И вы ему пожалуетесь на меня? — Ты думаешь, я тут шучу? — огрызнулся Варка. — В дурдом, — повторил Флинс, игнорируя его возглас, будто пробуя слово на вкус. — Что ж. Рассказывайте. Он сделал шаг. Ближе, чем нужно. — А заодно расскажите, откуда у вас эта немецкая пуговица. — Его голос упал почти до шипения. — И откуда у вас этот акцент. Несмотря на все старания, он всё равно слышен. Особенно когда вы злитесь. Особенно когда вы кричите. Это не вам мне угрожать дурдомом. Ваша участь в таком случае будет куда хуже. Он чуть склонил голову к плечу. Слеповатые глаза смотрели прямо в душу. — Как вы думаете, кому из нас двоих старик поверит? Варка замер. Воздух между ними загустел. Линза вращалась, отбрасывая на стены жёлтые полосы. Никто не двигался. Никто не отводил взгляда. Варка слышал своё дыхание — хриплое, сбитое, слишком громкое — и другое, тихое, ровное, почти неслышное. Флинс ждал. Чего — Варка не понимал. Ответа? Удара? Или просто хотел, чтобы он сдался и отступил? Пауза затянулась. Где-то в груди тяжело, неровно билось сердце. Варка считал удары — раз, два, три, четыре — и не мог остановиться. Пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в горле. Пять. Шесть. Откуда он знает? Мысль всплыла сама. Пуговица. Он ведь никому её не показывал. Никогда не доставал при Флинсе. Она всё время лежала в кармане — тяжёлая, холодная, чужая. Варка сам трогал её иногда, просто чтобы убедиться, что она ещё там. Чтобы не забыть. Или наоборот — чтобы забыть и однажды не найти её вовсе, сославшись на кошмар. Он дёрнул рукой, ощупал карман штанов. Нет, она есть. Семь. Восемь. Девять. Сердце колотилось в груди не переставая, словно птица о прутья клетки. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. А потом снизу донёсся крик. Не человеческий. Гортанный, клокочущий, будто что-то давилось собственным горлом. Он длился и длился, не прерываясь для вдоха. А потом, на самом пике, сложился в слово: — Трина́дцать. --- Варка сорвался с места. Лестница грохотала под его сапогами, ступени мелькали, перила скользили под ладонью. Он не чувствовал ни холода, ни усталости. Только одну мысль: Дура. Курица. Эта чёртова курица с перевязанной лапой, которая спала в корзине у печки. Он влетел в каморку и замер. Перья. Они были повсюду. Лежали на полу, на столе, на койке, плавали в лужах чёрной, склизкой жидкости, которая сочилась откуда-то сверху, покрывала стены, стекала по ним медленными маслянистыми потоками. Воздух стал густым, тяжёлым, пах прелыми тряпками и чем-то сладковатым — тем самым, от чего у Варки каждый раз сводило желудок. — Дура, — позвал он. Голос сорвался, прозвучал чужим, тонким. Тишина. Только капли падали с потолка — кап, кап, шлёп — и чёрные брызги разлетались в стороны. Он бросился к печке. Корзина стояла на месте. Пустая. Дно было влажным, тёмным. Он сунул руку под койку — но там только пыль, паутина. — Дура! Он метнулся в кладовку, отодвинул занавеску — ткань взметнулась. Внутри темно. Шарил руками по полкам, по ящикам, сбрасывал на пол банки, мешки. Никого. Звук шёл сверху. Варка вылетел из кладовки, задрал голову. Чёрная жидкость попала на лицо, скатилась от лба к щеке, от щеки на губы — солёная, липкая, тошнотворная. Он вытер лицо рукавом. Кап. Кап. Кап. Шлёп. Он поднял голову выше. Потолок был мокрым, чёрным, в разводах и следах. В самом углу, там, где балка сходилась со стеной, висела она. Дура. Она сидела на потолке. Вверх тормашками. Когти вцепились в дерево, перевязанная лапа болталась в воздухе. Она не кудахтала, не хлопала крыльями. Она медленно, методично чесала клювом о потолок — цок-цок-цок — и от этого звука у Варки закладывало уши. А потом она остановилась. Повернула голову. Чёрный, круглый, блестящий глаз уставился на него. — Трина́дцать, — сказала она. Не кудахтнула. Сказала. Человеческим, хриплым голосом, который звучал отовсюду и ниоткуда сразу. Варка не пошевелился. Не моргнул. Только смотрел на эту курицу, которая сидела на потолке и говорила. Весь ужас последних дней — пропавший Флинс, мёртвые куры, пуговица, крики, бульканье, призрак Степана — всё это вдруг сжалось в одну точку. В эту чёрную, липкую точку на потолке, которая только что назвала число. Он медленно повернул голову. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Флинс. Он не выглядел ни удивлённым, ни испуганным. Только усталым. Очень, бесконечно усталым. Он поднял голову, посмотрел на курицу, потом перевёл взгляд на Варку. И поднял руки. Дура сорвалась с потолка. Не полетела — упала. Вниз, камнем, прямо в ладони Флинса. Он поймал её, прижал к груди, провёл пальцем по спинке, по крыльям, по перевязанной лапе. Курица замерла, притихла, только чёрные глаза продолжали смотреть на Варку. — Тшшш, — сказал Флинс ей. Или ему. Варка отступил на шаг. Нога скользнула в чёрной луже. Он дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и с размаху опёрся о стол. Стол заскрежетал ножками по мокрому полу, отодвинулся назад, ударился в стену. Варка стоял, вцепившись в край, тяжело дыша, и смотрел на Флинса. Тот гладил курицу. Спокойно. Размеренно. Как будто ничего не случилось. Как будто куры на этом острове всегда падали с потолка и говорили. — Ты это слышал? — спросил Варка. Флинс медленно поднял на него глаза. — Что слышал? Варка открыл рот. Закрыл. Хотел возразить — и осёкся. Он медленно поднял руки, повернул ладонями вверх. Пальцы были чёрными. Та самая жидкость с потолка — липкая, маслянистая, солёная на вкус — покрывала подушечки, забилась под ногти, растеклась по линиям ладоней. Он сжал кулаки. Перевёл взгляд на Флинса. Тот смотрел на его руки спокойно. Варка нервно вытер ладони о штаны — грубо, раз, другой. Чёрные полосы остались на ткани. Потом поднял руку, указал пальцем на корзину, перевёл палец выше — на потолок, на чёрные влажные разводы, на капли, которые всё ещё мерно падали на пол. — Дура… Нет, эта курица сказала «тринадцать». Он вновь обернулся к корзине. Флинс проследил за его пальцем, посмотрел на потолок, потом снова на Варку. — Вам показалось, — спокойно сказал он. — Вы устали. Вы не спали несколько дней. Вы много пили всё это время. — Мне не показалось! — голос Варки сорвался на хрип. — Вам показалось, — повторил Флинс. Твёрже. — Куры не говорят. Они кудахчут. Он переложил Дуру в корзину, поправил тряпицу. Курица свернулась клубком, сунула голову под крыло. — Вы больны, Варка. Вам нужен покой. Или врач. Тот, кто выписывает лекарства от головы. Варка слушал и не верил. Слова Флинса были ровными, почти ласковыми, и от этого становилось только страшнее. Потому что если он прав — значит, всё это время Варка сходил с ума один. Если нет — Флинс лгал. И лгал спокойно, как дышал. Он оттолкнулся от стола. Резко, со всей силы. Стол скрипнул ножками, отодвинулся назад. Варка развернулся, шагнул к койке, схватил бушлат. Потом — рюкзак. — Вы куда? — спросил Флинс за спиной. Варка не ответил. Натянул бушлат одной рукой, второй сжимая лямку рюкзака. Пошёл к двери. Сапоги хлюпали в чёрной жиже, оставляя следы. — Вам не стоит выходить. На улице шторм. Варка дёрнул дверь. Она поддалась не сразу, заскрипела, но он дёрнул сильнее — и ветер ворвался внутрь, холодный, мокрый, злой. — Варка, — позвал Флинс. Он не обернулся. Выскочил наружу, пригибаясь под порывами. Дождь хлестал в лицо. Ветер сбивал с ног. Он побрёл к причалу, туда, где у деревянных свай покачивалась маленькая лодка. Флинс вышел следом. Он не пытался остановить Варку, не кричал. Просто стоял на пороге башни и смотрел, как тот возится с лодкой. Варка вытащил её на берег, схватился за борт, потянул к воде. Руки скользили, лодка была тяжёлой. Он матерился, дышал тяжело, дёргал. Наконец она тронулась, заскрежетала днищем по камням — вода приняла её, лизнула борта. — Это опасно, лодку смоет, — сказал Флинс. Спокойно, но громко, чтобы перекрыть ветер. Варка обернулся. Флинс стоял у башни, мокрый, бледный, спокойный. Жёлтые глаза смотрели из-под намокшей чёлки. — Возвращайтесь, — добавил он. И больше ничего. Варка смотрел на него секунду. Потом отвернулся. Столкнул лодку в воду, спрыгнул в неё, тяжело плюхнувшись на влажные доски. Схватил вёсла. Лодка закачалась. Ветер толкнул её в сторону, развернул. Варка налёг на вёсла — раз, два. Отчаянно гребя прочь от этого маяка, от этой говорящей курицы, от этого проклятого и забытого всеми места — и такого же забытого, жуткого хозяина. Он грёб, не оглядываясь. Пока лодка не скрылась в серой пелене.