Часть 14. Степан.

1938 г. В стране пахло порохом. Пахло страхом, который ещё не стал привычным, но уже въелся в портьеры, в газетные заголовки, в разговоры, которые обрывали на полуслове. Люди исчезали по ночам. Те, кто оставались, делали вид, что ничего не замечают. Война ещё не началась, но все знали, что она придёт. Вопрос был только — когда. Лодка уткнулась носом в деревянный причал, и Степан подумал: «Как похоже на кладбище». Не то чтобы он бывал на кладбищах часто. Просто отсюда, с воды, башня казалась надгробием — чёрным, кривым, вросшим в скалу навсегда. Он сплюнул за борт, подхватил вещмешок и выпрыгнул на скользкие доски. Иван уже возился с верёвками, морщась от ветра. — Долго ты, — бросил Степан. — А ты не гони, — огрызнулся старик. — Здесь дело время требует. Степан усмехнулся. — Работа, говоришь. — Он оглядел башню, прищурился. — Главное, чтоб оплата достойная была. Я не за спасибо сюда тащился. Иван, возившийся с верёвками, усмехнулся в усы. Не глядя на Степана, не прекращая своего дела, ответил: — Не боись. Оплата будет равноценная. За все твои достижения. Слово «достижения» повисло в воздухе, как затянутый узел. Степан напрягся. Скосил глаза на старика. Тот спокойно закреплял швартовы, не поднимая головы. Лицо его было непроницаемо. Но в голосе — в этом едва уловимом смешке — Степану послышалось что-то, отчего захотелось схватить его за грудки и спросить: «Что ты знаешь? Откуда?» Он сдержался. Сжал зубы, подхватил вещмешок, перекинул через плечо. — Посмотрим, — бросил он. — Посмотрим, чего тут ваша оплата стоит. И пошёл к башне, чувствуя спиной взгляд Ивана. Тяжёлый, пристальный, как тот самый, в зале суда, когда зачитывали приговор. Тропа вела вверх, меж серых камней. Степан шёл медленно, разглядывая хозяйство. Слева — сарай, покосившийся, с провалившейся крышей. Справа — курятник, из которого доносилось тихое, деловитое кудахтанье. Ветер трепал жёсткую траву, гнал по земле мелкий сор. Небо было низким, сплошным, без единого просвета — ни солнца, ни облака, только серая, бесконечная пелена, нависшая над островом, как потолок в комнате без окон. Время здесь, казалось, застыло. Не текло, как на материке, где каждый день приносил новые слухи, новые сводки, новые лица в списках исчезнувших. Здесь было тихо. Мёртво-тихо. Звуки прибоя и стук собственного сердца, которое почему-то казалось чужим. Степан думал о смерти. Не о той, что ждала всех впереди. О той, что уже случилась. Он работал в порту кладовщиком. Тихое место, где можно было тянуть понемногу, не привлекая внимания. Он тянул — для неё. Он считал её самой красивой женщиной в блеклом пыльном городе, с запахом духов «Красная Москва» и привычкой смотреть мимо, будто он был не человеком, а окном, за которым маячило что-то другое. Степан украл не для себя. Он украл, чтобы подарить ей кольцо. С бриллиантом. С крошечным, мутным камнем, который стоил дороже, чем его совесть. Он писал ей письма — три, четыре, пять. Короткие, сбивчивые, с мольбой о любви. Она не ответила ни на одно. А потом кто-то из общих знакомых обронил в портовой таверне: «Слышал, Марго укатила за границу. С каким-то иностранцем. Говорят, кольцо у неё на пальце — ого-го». Степан тогда разбил кружку об стол и вышел на холодный ветер. Не потому что поверил. А потому что вдруг понял: ему всё равно, правда это или нет. Её уже нет. А кольцо — есть. Он не планировал убивать. Правда. Он просто хотел красивой жизни. Для себя. Для неё, чтобы она улыбалась ему в портовой таверне и называла «мой герой». Он взял чужое. Когда вскрылось — подставил другого. Тот повесился в сарае. Жена сошла с ума. Смотрела в стену, не ела, не говорила. Старшая дочь от безысходности ушла в публичный дом — оставила младшего брата на сумасшедшую мать. Через полгода её задушил пьяный клиент. Шёлковый чулок на тонкой шее, спутанные волосы. Ребёнок найден мёртвым в люльке. Голодный, холодный. Соседи спохватились слишком поздно. Дело попало под пересмотр. Кто-то из чиновников решил, что такое нельзя замалчивать. Огласка привлекла внимание. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Степана вычислили. Следователь, зачитывая приговор, смотрел на Степана так, будто видел насквозь. — Ты убил их, — сказал он. — Всех. Пятерых. Побег случился на второй день этапа. Грязно, подло — ночью, когда конвойный отвернулся закурить. Степан сиганул в кювет, затаился в придорожных кустах, потом петлял по лесам, пока не вышел к какой-то станции. Денег не было, документов — тем более. Он грузил баржи, чинил крыши, воровал хлеб у собак. Жил как зверь, потому что люди его выгнали. Справедливо выгнали. А потом его нашёл Иван. Не милиция. Не ищейки. Старик с мутными глазами, который высмотрел его в портовой ночлежке, подошёл, сел рядом и сказал: — Работа нужна? Степан спросил: — Какая? — На маяке. Степан согласился. Потому что бежать дальше не было куда. Тропа вывела его к башне. Степан уже собирался шагнуть к двери, когда взгляд зацепился за серый валун, вросший в землю у самой стены. Камень — грубо обтёсанный, с выбитыми буквами. Он наклонился, провёл пальцами по шершавой поверхности. — Не трожь, — голос Ивана заставил вздрогнуть. Степан обернулся. Старик стоял в двух шагах, прислонившись к скале, и сворачивал самокрутку. Движения его были неторопливыми, почти сонными. — Чья? — кивнул Степан на камень. — Папаша парня, что здесь работает. — Иван лизнул край папиросной бумаги, закрутил. — Чудомир. Хороший был мужик. Друг мой. Он чиркнул спичкой, прикурил. Дым поплыл в серое небо, такой же низкий, как тучи. — Что с ним случилось? — Море, — коротко ответил Иван. — Море и время. Тут всё от них. Степан посмотрел на камень. Буквы «Ч.Ф.» смотрели с него слепо, нечитаемо, но Степан вдруг отчётливо понял: они выбиты не наспех. Намертво. Навечно. — Не стой над душой, — сказал Иван, выпустив струю дыма в сторону. — Иди. Хозяин ждёт. Степан перевёл взгляд с камня на дверь. Тяжёлую, дубовую, с коваными петлями. На мгновение ему показалось, что дверь — это тоже надгробие. Просто стоит вертикально. Он дёрнул за скобу и шагнул внутрь. Внутри пахло иначе. Не морем, не сыростью. Пылью, старым железом и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, от чего перехватывало дыхание. Степан шагнул в полумрак, разглядывая скудное убранство: стол, лавку, печку, лестницу, уходящую вверх. — Здравствуй, — раздался голос сверху. Степан поднял голову. В проёме лестницы стоял человек. Молодой, бледный, с чёрными волосами, падающими на лоб. Жёлтые глаза смотрели спокойно, не мигая. — Кирилл, — представился он. — Хозяин. Степан усмехнулся. — Хозяин, говоришь. А выпить тут у хозяина найдётся? Флинс не ответил. Только смотрел — ровно, тяжело, как будто взвешивал. — Долго ты здесь? — спросил Степан, не дожидаясь реакции. — Или только устроился? Лицо у тебя больно молодое для маяка. — Девять лет, — тихо сказал Флинс. Голос был ровным, пустым. Как заученная фраза. Как будто он произносил её много раз. Степан вдруг отчётливо понял: ему всё равно. Этому парню — всё равно, сколько лет. Ему вообще всё равно. — Врёшь ведь, — усмехнулся Степан. Флинс отвернулся. Пошёл вниз, к столу, не проронив больше ни слова. Степан смотрел ему в спину, чувствуя, как раздражение поднимается из груди, застилает глаза. — Так выпить есть? — крикнул он. Флинс выдвинул ящик, достал бутылку. Поставил на стол. Степан взял, отпил прямо из горла. Самогон обжёг, растекся теплом. — Хорошо пошла, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Давно не пил. А ты? Парень молчал. Он стоял неподвижно, чуть склонив голову, и смотрел на Степана. Жёлтые глаза не моргали. В них не было ни злобы, ни презрения. Только учёт. Только холодное, безразличное наблюдение, от которого по спине пробежали мурашки. Степан вдруг почувствовал себя дохлым зайцем. Той самой тушкой, которую хищник зажал в зубах и теперь решает — точить когти или просто бросить, потому что мясо несвежее. Он сжал бутылку крепче. — Чего уставился? — огрызнулся он. И тогда снаружи раздался крик. — Кирилл! Кирилл, чёрт тебя дери! Голос Ивана — злой, хриплый, перекрывающий вой ветра. Флинс медленно повернул голову к двери. — Куры, мать их, разбежались! Я их по всему берегу собираю! Твои куры! Кирилл! Флинс перевёл взгляд на Степана. Секунду смотрел. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним хлопнула. Степан остался один. — Куры, — повторил он, глядя на закрытую дверь, и криво усмехнулся. Поднял бутылку, допил. Поставил на стол, вытер рот. — Что за бардак, — сказал он в пустоту. --- Дни потянулись серые, одинаковые. Степан пил, драил пол, таскал уголь, смотрел, как Флинс возится с линзой. Иногда они перебрасывались словами — редко, зло. Степан пробовал лезть наверх, к свету. Флинс не пускал. Степан воровал табак. Флинс молчал. Степан кричал по ночам — снилась люлька, шёлковый чулок на тонкой шее. Флинс не просыпался. Или делал вид. А потом кольцо вернулось. Степан продал его в городе, на первой же стоянке. За бесценок, лишь бы избавиться. Теперь оно лежало на столе — золото тускло поблёскивало в свете лампы, бриллиант смотрел мутным, обвиняющим глазом. Степан смотрел на него, не дыша. — Ты подбросил, — прошептал он, поднимая глаза на Флинса. Тот сидел на лавке, бесстрастный, как камень. — Зачем тебе? — усмехнулся Степан. — Чтобы мучить? Глядеть, как я... Он не договорил. Схватил кольцо, сжал в кулаке, выбежал на ветер. Размахнулся — и замер. Рука не поднялась. Кольцо жгло ладонь, напоминало. Вернулся назад. Флинс находился в темноте. Всегда. — Я убью тебя, — однажды сказал Степан. Голос сел, прозвучал чужим. — Убивайте, — спокойно ответил Флинс. Степана раздражало всё. Скрип половиц наверху — мерный, ритуальный. Степан знал, что Флинс ходит по галерее, проверяет механизмы, смотрит в море. Но звук был не живым. Механическим, как тиканье часов, которые никогда не заведут. — Да не маячь ты! — крикнул он однажды в потолок. Шаги не прекратились. Не ускорились. Не замерли. Просто продолжались — тук, тук, тук, как маятник, который не остановишь. Чайки тоже бесили. Они сидели на камнях у причала, на крыше сарая, на перилах галереи. Смотрели. Круглые, чёрные глаза следили за каждым его шагом. Степан кидал в них камнями — они взлетали, кружили, садились обратно. Ему казалось, они смеются. Не кричат — смеются беззвучно, одними головами, повёрнутыми набок. — Пошли вон! — орал он, швыряя в чаек комьями земли. Они улетали. Но тут же возвращались, словно игрались и не понимали своими глупыми птичьими мозгами, что это может быть опасно. Игра для них была превыше. Дни сливались в один — серый, мокрый, бесконечный. Степан пил каждую ночь и каждый день. Бутылка кончалась, но он находил её полной каждое утро. Пил, пока не переставал чувствовать холод. Пил, чтобы не слышать шаги наверху. Пил, чтобы забыть, как пахнет ртуть. Кошмары возвращались. Люлька, качающаяся сама по себе. Силуэт плачущей старухи в углу. Изогнутые в усмешке красивые губы в помаде. И море — тёмное, глубокое, безжалостное. Он просыпался с криком. Иногда — с мокрыми щеками или с кулаком, занесённым для удара, но бить было некого. Флинс сидел на лавке. Или стоял у окна. Или его не было. Степан перестал замечать разницу. Флинс вообще не оставлял ощущения присутствия. Когда Степан закрывал глаза, ему казалось, что он один во всей башне. Один на всём острове. Даже чайки не считались — они были просто шумом. Однажды он пропал и вовсе. И это было страшнее всего. Потому что если Флинса нет — то кто тогда ходит наверху? Как только он поднимался наверх, в фонарной комнате было пусто. Но стоило ему спуститься вниз — эти дьявольские шаги возвращались. Кто поправляет линзу по ночам? Кто выставляет бутылки в углу, хотя Степан клялся, что разбил их в приступе ярости все до последней? Спустя несколько дней он снова появился. Сидел на лавке. Спокойный, с кружкой чая в руках. Как ни в чём не бывало. Посмотрел на вновь разбитые бутылки, на Степана, сидящего на койке с трясущимися руками. — Где ты был? — голос Степана сорвался на хрип. — Вы искали меня? — спросил Флинс. — Вы нездорово выглядите. — Где ты был, я спрашиваю?! — Наверху. — Тебя там не было, — глухо сказал Степан, закрывая лицо ладонями. Флинс поставил чашку. Поднялся, подошёл к бочке, набрал воды в черпак. Протянул Степану. — Вы плохо искали, — сказал он. — Вам стоит отдохнуть. Выпейте. Вода была мутной. Не такой, как в бочке — чистой, прозрачной. В этом ковше она казалась грязной, маслянистой, с каким-то чёрным осадком на дне. Или ему только чудилось? Степан всмотрелся. На поверхности дрожало его отражение — бледное, с красными глазами, с чужой, незнакомой усмешкой. Он отшатнулся. — Что ты мне даёшь? — голос сорвался. — Что это? — Вода, — спокойно ответил Флинс. — Вода? — Степан вырвал у него черпак, опрокинул. Мутная жижа выплеснулась на пол, оставив на досках тёмный, маслянистый след. — Это грязь! Флинс не шелохнулся. — Морской чёрт, — прошептал Степан, отступая к койке. — Я знаю, кто ты. Я сразу понял. — Хозяин, — тихо поправил Флинс. — Нет. — Степан мотнул головой, пьяно, с надрывом. — Хозяева не такие. Хозяева говорят. Командуют. А ты… — он вдруг всхлипнул, и в этом звуке не было ничего человеческого. — Ты молчишь. Ты всегда молчишь. Ты смотришь и молчишь. Выжидаешь, как дьявол. Флинс не ответил. — Ты дьявол, — повторил Степан, уже тише, почти с восхищением. — Ты сидишь здесь и ждёшь, пока мы сами себя сожрём. А Иван привозит тебе новых. Как корм. — Иван привозит помощников, — спокойно сказал Флинс. — Помощников?! — Степан засмеялся — гортанно, страшно, с выкашливанием. — Он привозит обречённых! — Вы так ничего и не поняли, — сказал Флинс. — Пошёл ты, — прохрипел Степан. — Пошёл ты со своей водой, со своим чаем, со своим самогоном... Он сел на койку, потом сполз на пол. Прислонился спиной к холодной стене, поджал колени. И начал раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Не сильно, едва заметно, будто ветер качал его, а не собственное тело. — Дьявол, — прошептал он. — Дьявол. Он раскачивался всё сильнее, вцепившись пальцами в собственные плечи, и смотрел в одну точку на стене — туда, где тень от печи дрожала в такт его движениям. Словно кто-то другой раскачивался вместе с ним. Словно их было двое. Или больше. В ту ночь Степан напился как никогда. Утро пришло не со светом — с ливнем. Степан открыл глаза от того, что вода заливалась в щель под дверью, растекаясь по полу тёмной лужей. Голова гудела, во рту пересохло, тело ломило от неудобной позы — он так и уснул в углу, прижавшись спиной к холодной стене. Он поднялся, шатаясь. В комнате было серо и тихо. Флинс спал. Лежал на своей койке, лицом к стене, свернувшись калачиком. Дышал ровно, почти неслышно. Чёрные волосы разметались по подушке, рука свесилась с края, бледная, тонкая, с чёткими линиями вен. Степан смотрел на него несколько секунд. В голове что-то щёлкнуло. Не мысль — тихий, сухой звук, как ветка, переломленная пополам. Он не знал, зачем встал. Не знал, зачем пошёл к кладовой. Но ноги несли сами. Шагнул за грязную занавеску, нашарил на полке молоток. Тяжёлый, с длинной рукояткой. Взял, взвесил на руке. Степан подошёл к койке с молотком. Замахнулся. Рука не дрожала — она была тяжёлой, чужой, как будто принадлежала кому-то другому. Он смотрел на бледное лицо, на чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, и не мог опустить молоток. Не потому что жалел. Потому что боялся. А если он не умрёт? Если ударит — а этот откроет свои жёлтые глаза и посмотрит? Он опустил руку. — Не для того, — прошептал он. — Не для того. Развернулся и пошёл к лестнице. Ступени скрипели под его весом, но он не оглядывался. В ушах шумело — дождь, ветер, собственная кровь. В голове стучала одна мысль, ясная и простая, как удар: если не будет маяка, не будет и хозяина. Он поднялся наверх. Толкнул дверь в фонарную комнату. Линза стояла в тени. Степан подошёл, поднял молоток. — Если я разобью её, — прошептал он, — всё кончится. Свет погаснет. И он уйдёт. Они все уйдут. Он замахнулся. Но стекло смотрело на него слепо, равнодушно. В его гладкой холодной глубине отражалось что-то — чужое лицо, чужие глаза. Или просто тени. Или кто-то стоял за спиной. — Всё из-за этой суки, — прошипел Степан. Голос его набирал силу, срывался на хрип, слова выплёвывались, как гнилые зубы. — Из-за неё всё. Зачем она меня предала? Если бы дождалась, я бы сделал ей предложение. Кольцо бы подарил. — Он вытер лицо рукавом, сжимая молоток. — Мы бы уехали. Далеко. И никто бы нас не нашёл. Никто. Он перевёл дух, замотал головой. — Я не виноват, что у того мужика яйца слабые. Повесился из-за какой-то там недостачи. Сам дурак. И дочка его — сама пошла в бордель. Кто ж её заставлял? А мелкий гадёныш… ну умер и умер. Не я ж его люльку опрокинул. Не я печь погасил. Не я... Он занёс молоток. Степан хотел уже ударить, как холодные пальцы сомкнулись на запястье. — Положите молоток, — голос Флинса чеканил слова, как гвозди. Степан дёрнулся, попытался вырвать руку. Не смог. Развернулся — Флинс стоял вплотную, бледный, мрачный и до ужаса злой. Слеповатые глаза смотрели не мигая. Он даже не тяжело дышал — будто не бежал наверх, а всё это время был здесь. Ждал. — Ты… — прохрипел Степан. — Как ты… — Положите, — повторил Флинс. — Не разбивайте. Это не ваше. — А чьё? — Степан вдруг улыбнулся — криво, с надрывом. — Твоё, да? Всё твоё. И маяк твой, и куры твои, и самогон, который сам наливается… Он рванулся, пытаясь высвободить руку, ударил — плечом, не глядя, наотмашь. Флинс пошатнулся, но не отпустил. Молоток выпал, с грохотом покатился по металлическому полу. Степан зарычал — низко, по-звериному. Навалился всем телом, пытаясь скинуть Флинса с ног, повалить, ударить. Они столкнулись, закружились в тесной фонарной, задевая шестерни, задевая стены. Флинс не бил в ответ — только держал, уворачивался, теснил к выходу. Молча. Тяжело дыша, но молча. Степан всё орал — бессвязно, зло: — Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь! Ты здесь сгнил, понял? Сгнил! А я живой! Я живой, пока я… Флинс перехватил его руку, заломил за спину — и просто потащил. Степан упирался, скользил сапогами, но Флинс тащил его к лестнице, вниз, не останавливаясь. В каморке Степан вцепился в косяк. Флинс разжал его пальцы — один за другим, методично, без жестокости. — Не трогай меня! — захрипел Степан. — Не трогай, гнида! Флинс толкнул его к двери. Степан ударился спиной о притолоку, хотел рвануться обратно — но Флинс уже распахнул дверь. Холодный ливень хлынул внутрь, заливая пол. Вышвырнул его наружу. Степан упал на колени, в грязь, на камни. Дождь хлестал по лицу, по голове, по спине. Он попытался вскочить — поскользнулся, рухнул снова. Дверь захлопнулась. Степан заколотил по ней кулаками. — Открой! — орал он, не слыша собственного голоса. — Открой, паскуда! Я тебя убью! Из-за двери — ни звука. Только ветер. Только дождь. Только его собственная хриплая ругань, которую тут же смывало ливнем. Он бил и бил. Кулаки разбивались в кровь — о дерево, о железные петли, о камень косяка. Дверь не поддавалась. А потом он услышал. С той стороны — тихий, ровный звук. Кто-то прислонился к двери спиной. И просто ждал. Не говорил ничего. Не мешал бить. Просто был там. Степан ударил ещё раз. Потом ещё. Потом — опустил руки. Прислонился лбом к мокрому дереву. — Почему ты молчишь? — прошептал он. — Почему ты всегда молчишь? Он оторвал лоб от двери. Постоял секунду, глядя на собственные разбитые костяшки — чёрные от грязи, красные от крови, серые от дождя. Потом развернулся и пошёл. К обрыву. Ветер толкал в спину, дождь хлестал в лицо. Сапоги скользили по мокрым камням, он падал, поднимался, снова падал — и снова шёл. Мимо курятника, где птицы спали, прижавшись друг к другу. Мимо серого валуна с буквами «Ч.Ф.», который смотрел в небо слепо, как покойник. Он остановился на самом краю. Внизу — чёрная вода. Тяжёлая, маслянистая, без единого проблеска. Она не шумела. Она дышала — медленно, глубоко, как зверь, который залёг на дне и ждал. — Ну, — сказал Степан в темноту. — Чего ждёшь? Вода не ответила. Он постоял ещё минуту. Потом сел прямо на край, свесил ноги в пустоту. Дождь заливал лицо, он перестал его вытирать. В кармане отыскалась последняя самокрутка — мятая, намокшая. Он сунул её в рот, чиркнул спичкой. Спичка погасла. Он чиркнул снова — и снова. Плюнул, выбросил. — Всё равно, — сказал он. Снял сапоги. Поставил рядом, аккуратно, носки к обрыву. Потом встал. Шаг.