Часть 15 «Пьяные косички»

Варка грёб. Сначала яростно, с остервенением. Вёсла врезались в воду, выныривали, снова врезались. Плечи горели, спина ныла, но он не останавливался. Спустя около двух часов он выдохся. Ветер стих. Дождь перестал хлестать в лицо. Вода под лодкой была чёрной, маслянистой, тёплой. Не такой, какой должна быть вода в открытом море. Варка опустил вёсла на колени. Лодка покачивалась, медленно вращаясь вокруг своей оси. Он поднял голову — и не понял, куда смотрит. Неба не было. Горизонта не было. Вода сливалась с туманом в одну серую, бесконечную, дышащую массу. Ни верха, ни низа. Ни права, ни лева. Только лодка. Только он. И тишина, которая давила на уши так, что начинало звенеть. Мужчина закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось. Он посмотрел на свои руки. Они были здесь. Пальцы сжимали вёсла. Ладони стёрты в кровь. Он пошевелил ими и скривился от боли. Но лодка... лодка не двигалась. Он грёб два часа, а казалось, что стоит на месте. Или не стоит. Может, он плыл по кругу. Может, вода несла его куда-то туда, куда сама хотела. Варка выругался сквозь зубы. Звук утонул в тумане, не пролетев и метра. Он снова взялся за вёсла. Грёб теперь ровнее, без надрыва. Уже без цели, просто чтобы не сойти с ума. Вёсла входили в воду без плеска, выходили без брызг. Тихо. Слишком тихо. Время растянулось. Оно перестало ощущаться. Может, прошёл час. Может, день. Может, он всё это время стоял на том же месте и просто думал, что гребёт. Варка попробовал сосредоточиться на боли в ладонях — она была настоящей, живой. Значит, он ещё здесь. Значит, не спит. Значит, не умер. Туман не рассеивался. Он стал другим — светлее, что ли. Или это глаза привыкли. Варка щурился, вглядывался в серую муть. Сначала ему показалось — ещё одна волна. Или игра света. Но свету неоткуда было взяться. А потом пятно стало чётче. Твёрже. Темнее на фоне серого. Башня. Варка замер. Вёсла выпали из рук, глухо стукнув о борта лодки. Он смотрел, не моргая, как маяк медленно, неумолимо вырастал из тумана. Сначала серый камень, потом тёмные окна, потом — острый шпиль, уходящий в белое ничто. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он схватил вёсла, налёг на них так, что жилы на шее вздулись. Грёб прочь от маяка, туда, где туман был гуще. Маяк не исчезал. Он оставался на месте — чёрный, неподвижный, как надгробие. Сколько бы Варка ни грёб, расстояние не менялось. Башня не приближалась. И не отдалялась. Просто была. Всегда. Варка перестал грести. Он запрокинул голову, чувствуя, как перехватывает сбившееся нервное дыхание. — Ты шутишь, — сказал он небу. — Ты, блядь, шутишь. Лодка медленно развернулась. Теперь башня была у него за спиной. Он не видел её, но чувствовал — тяжесть в затылке, давящую, как чужие пальцы на шее. Он просидел так несколько минут. Потом снова взялся за вёсла. И снова налёг. И снова грёб, пока руки не онемели, а спина не закаменела. Башня была везде. Он отворачивался — она вырастала справа. Пытался изменить маршрут в противоположную сторону, но по итогу только приближался. Закрывал глаза — видел её на внутренней стороне век. Куда бы он ни поворачивал лодку, итог был один. И в конце концов он выдохся. Одно весло выскользнуло. Он не сразу понял. Просто вдруг стало легче грести, и в тот же миг лодка дёрнулась сильнее, разворачиваясь носом в сторону. Варка выронил второе весло — оно глухо стукнуло о борт и повисло, зацепившись за уключину. Первое уже уходило в воду. Медленно, неохотно, будто вода не хотела его принимать. Варка рванулся вперёд, перегнулся через борт, вытянул руку. Пальцы скользнули по мокрому дереву, не удержали — весло упало набок и поплыло прочь, покачиваясь, как мелкая щепка. — Чёрт, — прохрипел он. Перегнулся сильнее, почти повис на борту, достал — второй рукой, нашарил, вцепился. Тяжёлое, мокрое, скользкое. Он потянул его к себе, пятясь назад, балансируя на краю лодки. И в тот самый миг — когда он уже почти выпрямился, когда одна нога упёрлась в скамью, а другая заскользила по мокрому днищу — он почувствовал. Лодка чуть накренилась. Сзади. С кормы. Как будто кто-то сел на неё. Не спрыгнул, не упал — именно сел. Аккуратно, осторожно, стараясь не расплескать воду. Варка замер. Весло застыло в руке. Холод пополз по спине — от поясницы к затылку, от затылка к вискам. Он не дышал. Медленно, стараясь не делать резких движений, он повернул голову. Корма была пуста. Только мокрые доски. Варка смотрел секунду. Другую. Потом перевёл взгляд на свои пальцы, сжимающие весло. Они дрожали. Мелко, противно. Он втянул весло в лодку, положил поперёк бортов. Сел. Огляделся. Никого. Но он чувствовал. Спиной, затылком, тем местом между лопаток, которое холодеет, когда на тебя смотрят. Кто-то был здесь. Кто-то сидел у него за спиной. Только что. Варка обернулся ещё раз. Пусто. Он замер и сидел, вцепившись в борта, и ждал. Но ничего не происходило. Тишина. Туман. И лёгкое, едва заметное покачивание лодки. — Так, — тихо сказал он. Голос сел, прозвучал чужим, хриплым. — Хорошо. Хорошо. Я понял. Варка осторожно, почти невесомо, развернул лодку. Носом к маяку. Он налёг на вёсла, направляясь туда, откуда ещё недавно пытался сбежать. Теперь не яростно и с остервенением, а тихо, плавно. Так, будто боялся расплескать то, что осталось внутри. Каждый гребок давался тяжело, но он не останавливался. Башня вырастала из тумана медленно. Сначала тень. Потом камень. Потом окна — тёмные, слепые, как глазницы. Мужчина смотрел на неё, не отводя взгляда, и грёб. Лодка ткнулась в берег. В камни, в гальку, в мокрый песок. Днище заскребло по дну. Варка не стал искать удобного места. Вывалился через борт прямо в воду по бедро. Сапоги налились ледяной тяжестью, но он не чувствовал. Он выполз на берег на четвереньках. Упал лицом в мокрые камни, на секунду прижался щекой к холодной, шершавой поверхности. Дышал тяжело, хрипло, втягивая запах соли, водорослей и собственной усталости. Мокрый, дрожащий, с песком в зубах и водорослями, облепившими лицо. Над ним — низкое серое небо. Под ним — жёсткая, колючая галька. Он пролежал так с минуту, потом поднял голову. Маяк был здесь. Прямо перед ним. Чёрный, кривой, вросший в скалу. Варка встал. Ноги не держали, он шатался, но шёл. Туман сгущался. С каждым шагом он становился плотнее, липче. Он обволакивал лицо, оседал на ресницах, губах и щеках. Варка почти ничего не видел — только серую мглу и тёмное пятно башни, которое то появлялось, то исчезало, как пламя свечи на ветру. Он шёл. Спотыкался о камни, падал, поднимался — и снова шёл. И когда он уже почти коснулся рукой стены — когда в серой пелене сумерек проступила шершавая поверхность камня — туман расступился, словно занавес. Мгла рассеялась ровно настолько, чтобы открыть взгляду каменную стену, низкое крыльцо — и серый валун в пятнадцати шагах слева. Варка стоял у самого порога башни, держась за ручку двери и собираясь уже открыть её, и переступить сырые бурые доски. Как вдруг его взгляд зацепился за другое. Могила. Варка смотрел на валун, на влажную чёрную землю у его подножия. И не мог отвести взгляд. Он знал, что не должен. Знал, что это безумие — копать чужую могилу среди надвигающейся ночи, в тумане, на острове с говорящими курами. Но в голове билась одна мысль, навязчивая, как больной зуб: «А кто там? Кто там на самом деле?» «Флинс сказал — отец. А если... нет? Если там…» Мысль оборвалась. Он не договорил её даже про себя. Рука сама собой соскользнула с дверной скобы. Он оттолкнулся, шагнул назад от неё. Туман клубился у ног, облизывал сапоги, ластился в коленях. Ещё в сомнениях мужчина отправился в сторону, от башни, к сараю за лопатой. Ноги не слушались, сапоги чавкали по мокрой земле, но он не останавливался. Шёл, глядя прямо перед собой, не сворачивая. Сарай встретил привычным запахом мышиного помёта. Варка, словно вор, шарил в полумраке рукой по стенам, пытаясь ухватиться за черенок инструмента. Наконец он отыскал её в углу — старую, с подгнившей основой, но ещё крепкую и добротную. Взял, взвесил в руке и вышел. Мимо курятника. Мимо серых валунов. Чайки уже сидели на перекладине, словно зрители. Одна. Другая. Третья. Они взбудораженно кричали, хлопали крыльями, поворачивали головы, провожая его взглядом. Круглые, чёрные, блестящие глаза следили за каждым шагом в ожидании зрелища. Он остановился у могилы. Секунду смотрел на землю — тёмную, влажную, с редкими пучками жёсткой травы. Потом вонзил лопату в землю. Земля поддалась легко — слишком легко для промёрзшего островного грунта. Первый ком полетел в сторону. Второй. Третий. Варка копал, не произнося ни слова. Лишь иногда, когда лопата вязла в глине, сквозь зубы вырывалось глухое ругательство. Движения были резкими, злыми, с надрывом. Лопата входила в землю, выворачивала её. Земля летела в стороны, шлёпалась о камни, растекалась лужами грязи. Глубже. Ещё глубже. Чайки на перекладине зашевелились пуще прежнего. Одна чистила клюв о перила. Другая нервно переступала с лапы на лапу. Третья — та, что постарше, с мутным глазом — сидела неподвижно, как чучело. Рассевшись в ряд, они поворачивали головы то вправо, то влево, словно перешёптывались. Их тени скользили по земле, мешаясь с тенями от лопаты. Сначала земля была мягкой, почти нежной. Потом пошла глина — серая, вязкая, с белыми прожилками. Лопата чавкала, всасывалась, не хотела вылезать. Варка дёргал, вырывал её с мясом. Глина летела в лицо, забивалась под ногти, въедалась в кожу. Яма становилась глубже. Края осыпались, глина скользила, и приходилось отгребать снова. И вот — стук о дерево. Глухой, с отдачей, от которой заныли пальцы. Варка замер. Выпрямился, опираясь на рукоятку. Дышал тяжело, с хрипом. Пот заливал глаза, смешивался с грязью, стекал по щекам. Он опустил взгляд в яму. Там, в глубине, в глинистой жиже, угадывались очертания. Доски. Тёмные, мокрые, покрытые чёрной плесенью. Гроб. Старый, покосившийся, вросший в землю. Он спрыгнул в яму. Ноги увязли в глине по щиколотку, чавкнули, втянулись глубже. Руками, уже без лопаты, начал разгребать чёрную, липкую землю, обдирая пальцы о корни и камни. Гроб был старым. Дуб, почерневший от времени, с тусклыми медными ручками, покрывшимися зеленью. Мужчина нащупал крышку, провёл пальцами по щели. Потом взялся за край, дёрнул. Крышка не сдвинулась. Варка дёрнул сильнее — с рывком, с хрипом. Доски заскрипели, но не поддались. Он вцепился обеими руками, рванул так, что хрустнули пальцы. Крышка треснула посередине — не раскрылась, а переломилась, как гнилая кость. Внутри было темно. Варка отбросил обломок, нашарил второй. Рванул, оторвал вместе с гвоздями, которые вылетели с мокрым, чавкающим звуком. Мужчина наконец добрался до внутренностей, всмотрелся. Гроб был пуст. Ни остатков костей и истлевшей одежды. Ни праха, ни тряпок, ни горсти земли, которую можно было бы принять за то, что от человека остаётся. Только доски, гниль и сырой, тяжёлый воздух, который пах так же, как воздух снаружи. Абсолютно ничего. Совсем. Он замер на мгновение, а потом выдохнул — резко, шумно, почти с хрипом. — Кенотаф, — пробормотал он себе под нос. Голос сел, прозвучал чужим, хриплым. — Утонул ведь. Старик говорил — море. Море и время. Тела могло и не быть. Пустая могила. Для памяти. У моряков такое бывает. Он выпрямился, опираясь спиной о край ямы, достал кисет. Пальцы дрожали — но уже не от ужаса, а от дикой усталости и холодной глины, въевшейся в кожу. Он скрутил сигарету, чиркнул спичкой. Дым поплыл в сырой воздух, смешиваясь с туманом. Варка затянулся глубоко, чувствуя, как никотин растекается по лёгким, принося обманчивое, хрупкое спокойствие. Всё объяснимо и просто до ужаса. Нет никакого «живого покойника». Никто не сидит в гробу и не ждёт. Просто старый камень. Просто старый грустный обычай. И всё. Он поднял голову к небу — тёмному, низкому, бесконечному. Туман клубился над ним, как дырявое одеяло, сквозь которое не пробивалось ни луча света. Варка запрокинул голову, прикрыл глаза. Холодные капли оседали на лице, смешивались с потом и грязью. Ему стало тошно. Не от усталости. Не от страха. От того, что он сделал. Вскрыл чужую могилу. Поломал крышку. Влез в чужую боль, как свинья в огород, и теперь стоял здесь, дымил, как ни в чём не бывало, и пытался оправдать себя чужим горем. — Дурак, — тихо сказал он себе. Он открыл глаза и посмотрел на разрытую землю, на сломанные доски, на этот пустой, зияющий провал, который он сам вырыл. Ему захотелось засыпать всё обратно, притоптать, сделать вид, что ничего не было. Но лопата валялась в стороне, руки не поднимались. Он опустил голову. Посмотрел на свои руки — чёрные, в глине, с обломанными ногтями. Потом перевёл взгляд вниз, в яму, на пустой гроб. — Ты уж... прости, Чудомир Чудомирович. Не со зла я, — сказал он тихо. Ветер донёс слабый, далёкий звук треплющихся растяжек. Он уже собирался выбраться из ямы. Подобрал лопату. Застыл на секунду, глядя на разрытую землю, ещё раз затянулся, выпустил дым в небо. Потом, уже почти расслабленно, без прежней дрожи, наклонился над гробом. Просто так. Просто чтобы убедиться окончательно. Он поднёс окурок ближе. Жёлтый, дрожащий свет выхватил из темноты доски. Внутреннюю сторону крышки — той, которую он сломал, когда рывком открывал гроб. И замер. Окурок выпал из пальцев, утонул в глине, зашипел, погас. Царапины. Хаотичные, рваные, впивающиеся в дерево под разными углами. Кто-то скрёб их изнутри. Не просто царапал — бился, метался, пытался вырваться. Доски были изодраны в щепки, в некоторых местах ногти вырывали целые полосы, обнажая светлую, не тронутую гнилью древесину. Свежую. Будто это случилось не годы назад. Будто совсем недавно. И вдруг — вспышка. Короткая, резкая, как удар ножом в затылок. Темнота. Теснота. Дубовая крышка в сантиметре от лица. Воздух кончается, в груди жжёт, лёгкие кричат, а рта не открыть — глина, земля, что-то липкое забило рот, нос, глаза. М-м-м-м… м-м-м-м… Мычание. Глухое, надрывное, в такт ударам — кулаками, локтями, лбом, всем телом в эту проклятую крышку. Ногти срываются, пальцы в крови, но нет ощущения боли, только страх — животный, слепой, последний. Крышка не поддаётся. М-м-м-м!!! — Хватит! Варка отшатнулся назад так резко, что нога соскользнула с мокрой глины. Он рухнул на колени, потом на четвереньки, упал боком в грязь, больно ударившись плечом о камень. Лопата звякнула, отлетев в сторону. Он лежал в мокрой, липкой земле, тяжело дыша, хватая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало. Грудную клетку сдавило. Голова взорвалась болью — от висков к затылку, от затылка к шее, глухо, пульсирующе, в такт бешеному сердцу. Каждый удар отдавался в черепе молотом. Он перевернулся на спину, дышал открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Глина холодила щёки, забивалась в уши, в волосы, под воротник. — Ч-чёрт, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Чёрт... В этот момент чайки сорвались с перекладины. Все разом — как по команде, как будто только и ждали этого мгновения. Крылья захлопали, воздух наполнился шумом, криком, возмущением. Они взмыли в небо, закружили над башней, над могилой, над ним. И закричали. Пронзительно, зло, требовательно. Не как обычно — хрипло и лениво, а с какой-то человеческой, обидчивой нотой. Будто ругали его за неуместное любопытство. Будто видели всё, что он сделал, и не одобряли. Карр-карр-карр! Варка проводил их взглядом. Крики затихали, растворялись в тумане, но осадок остался — тяжесть на плечах, на сердце, на затылке. Он лежал на дне ямы, не в силах подняться. Голова резко закружилась. Сначала плавно, как если бы он всё ещё был в лодке, а под ним ходила чёрная тёплая вода. Потом сильнее — мир накренился, поплыл, размазался в серую кашу. Земля под спиной перестала быть твёрдой. Она качалась, дышала, утекала из-под пальцев. Варка попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Руки и ноги налились свинцом, голова стала огромной, чужой, неподъёмной. Веки тяжелели. Сознание уходило куда-то вбок, как вода в песок, — не резко, а с каким-то тягучим, почти сладким принятием. И сквозь эту ускользающую явь он услышал шаги. Лёгкие. Быстрые. Почти невесомые. Они не были похожи на тяжёлую поступь Флинса по металлическому полу фонарной. Эти шаги ступали мягко, вкрадчиво, касались земли, как лапы зверя — или босые ступни человека, который не боится холода и камней. Трава. Глина. Камни под подошвами. Ш-ш-ш… ш-ш-ш… А потом — песня. Тихая, едва слышная, но до странного чёткая. Голос был низким, чуть скрипучим, старым — или очень усталым. Слова не разбирались. Они расплывались, как пятна на мокром стекле, оставляя только ритм. Колыбельный, тягучий, похожий на покачивание лодки на волнах. Варка не понимал, о чём она. Но что-то в этой песне было до боли знакомым. Не из памяти, а глубже. Из того места, где человек ещё не умеет говорить, но уже умеет чувствовать. Глаза слипались. Сознание цеплялось за последнюю ниточку — за этот голос, за эти шаги, за странное спокойствие, которое разливалось по телу, гася боль, усталость, страх. Он лежал на дне ямы. Глина холодила спину, въедалась в волосы. Над ним — глубокое небо, разорванное туманом. И чей-то силуэт на краю. Кирилл. Он стоял на самом верху, там, где только что была могила — теперь разрытая, зияющая, с осыпавшимися краями. Стоял легко, как на парапете башни, не боясь сорваться. Чёрные волосы трепал ветер, отбрасывая их с лица. Свитер был тёмным, почти сливался с небом. Он постоял секунду, глядя вниз. Потом присел на корточки. Рядом, на земле, валялась пачка. Варка не помнил, чтобы оставлял её здесь. Но он плохо помнил многое в последние часы. Флинс достал сигарету, не торопясь, длинными, бледными пальцами. Чиркнул спичкой — огонь вспыхнул жёлтым, осветил лицо на секунду. Глаза были полуприкрыты, губы чуть тронуты тем, что Варка уже научился распознавать как улыбку. Флинс затянулся, выпустил дым в сторону лица мужчины. Посмотрел на Варку сверху вниз. Сидел на корточках, уперев локти в колени, и смотрел — спокойно, не мигая. Как смотрят на что-то неизбежное. Или на то, что уже случилось. Он докурил. Бросил окурок в грязь. И медленно, не торопясь, наклонился над ямой — низко, почти касаясь лицом осыпавшейся глины. Теперь он висел над Варкой, как маятник, как та тень в фонарной комнате, которую Варка видел в первую ночь. Чёрные волосы свесились вниз, закрывая лицо. — Спи, — сказал Флинс. Тихо. Нежно. Так, как не говорил никогда — ни с ним, ни с кем другим на этом острове. В голосе не было команды или угрозы. Только усталое, бесконечное спокойствие человека, который видел подобное уже много раз. Он протянул руку. Длинные, холодные пальцы легли на лицо Варки — закрыли глаза, погладили по щеке, как ребёнка. — Спи, Варка. Тьма сомкнулась. Мягкая, плотная, тёплая. Она укутала его, как одеяло. Варка почувствовал, как тело отпускает. Боль и страх ушли. Только где-то далеко-далеко, на самом донышке сознания, теплилась последняя мысль — крошечная, беспомощная, как спичка на ветру. «Кто ты?» Он не успел её договорить. Пальцы на веках чуть сжались ещё и Варка провалился в сон. --- Лето. Тёплая, липкая ночь. Где-то в тылу, до первого боя. Костёр догорает, угли ещё светятся красным. Варка сидит на бревне, в руке — кружка. В голове шумит. — Венти, слезь, дурак! Кто-то кричит снизу. Варка поднимает голову. Венти на дереве. Старый дуб, раскидистый, с толстыми сучьями. Он забрался высоко, привалился спиной к стволу, свесил ноги. Лицо красное — от алкоголя, от счастья, от духоты. Волосы давно не стриженные, отросли до плеч, и он заплёл их в две дурацкие тонкие косички. Торчат в разные стороны, как у девчонки. — Венти! — кричит кто-то ещё. — Слезай, упадёшь! — Не упаду! — парень машет рукой, чуть не теряет равновесие, хватается за ветку. Хохочет. — Я артист! Я на канате ходил! Кто-то смеётся. Кто-то качает головой. Венти никого не слушает. Он откидывается назад, запрокидывает лицо к небу — туда, где между листьями видны звёзды. И начинает стих. «Как жирно рельсы в линии сплошные Слились — мимо домов, мимо гробов. Бананы на углу, углы смешные. Пусть тешатся, не расшибали б лбов.» Голос у него высокий, чуть хриплый, но чистый. Он говорит громко, во весь голос, не стесняясь никого. Ночная тишина разрывается на куски. — Яблоком упадёшь! — кричит ему кто-то из солдат. Венти прерывается, смотрит вниз, щурится. — Так тогда и ловите меня пьяные свиньи! — И снова читает. «Растерянные люди, люди-звери По резкой, мерзкой улице скользят. Летят трудяги с фабрик, ржавы двери. Как в лабиринт, устало входят в сад.» — Гейм, — цокает кто-то. — Про смерть всё. Венти снова обрывает себя, смотрит недовольно вниз. Разводит руки, чуть не падает, хватается за ветку — и кричит: — Про жизнь, дураки! Про жизнь! И продолжает, хохоча между фразами: «И, запряжённый вороными, зябко Змей-катафалк расслабленно трусит…» Варка смотрит снизу. На дурацкие косички. На красное лицо. На то, как ветер треплет волосы. Как он счастлив — просто потому что жив. «Придурок», — думает Варка. Улыбается. «…и небо по-над городом — как тряпка…» Венти выдыхает, откидывается на ствол. Смотрит на звёзды. Тишина. «Геройски и бессмысленно висит» Варка допивает своё, протягивает руку за новой флягой. Парень с косичками выдыхает, откидывается на ствол. Поднимает кружку за другими — и в этот момент, ветка под ним трещит. Короткий, сухой хруст. Венти не успевает даже вскрикнуть. Он просто исчезает из поля зрения — срывается вниз, путаясь в ветках, сшибая листву. Глухой удар о землю. Тяжёлый, влажный — не то чтобы кости, скорее, мокрый мешок с мукой. На секунду тишина. Потом — взрыв. Солдаты ржут. Кто-то согнулся пополам, держится за живот. Кто-то упал на землю, колотит по траве кулаком. Кто-то орёт сквозь смех: «Пьяные косички, а тебе говорили же что упадёшь!» — Венти, ты живой? Парень не отвечает. Лежит на спине, раскинув руки. Глаза открыты. Смотрит в небо. Потом медленно садится. Трогает затылок. Смотрит на пальцы — нет крови. Облегчённо выдыхает. Косички растрепались, торчат во все стороны, в листве, в репьях. Он сидит такой — красный, в грязи, с палками в волосах — и вдруг сам начинает смеяться. — Господь дураков бережёт! — кричит кто-то. — Черти! — кричит Венти в ответ, вытирая лицо рукавом. — Вы же не поймали меня! Варка смотрит на него и качает головой. Улыбается. Кличка прижилась. Потом, спустя месяцы — когда Венти уводили в наручниках, когда он проходил мимо, опустив голову, и грязные верёвки косичек висели вдоль щёк, — кто-то из конвоиров спросил: «Это тот артист, которого Косичками звали?» Варка тогда просто медленно кивнул. Не оборачиваясь.