Часть 16. Падальщик.

Тёплая мокрая тряпка скользит по его лбу, счищая глину, которая успела въесться в кожу, стянуть её и сделать чужеродной. Варка не открывает глаза. Голова гудит — тяжело, на одной ноте, как натянутая струна, которую вот-вот перетрёт. Тошнота подкатывает к горлу, отступает, подкатывает снова. Он дышит через раз, осторожно, боясь спровоцировать новый приступ. Ткань снова проходит по лбу. От переносицы к виску, от виска к скуле. Тёплая. Почти нежная. Она пахнет чем-то травяным — ромашкой, может, или ещё чем-то, что он не может определить сейчас, когда в голове только шум и боль. Где-то справа трещат дрова. Ровно, спокойно. Печка дышит теплом, которое почти не достаёт до койки — но он чувствует его краем щеки и ладони, которая лежит поверх одеяла, безвольно и чуждо. Тряпка останавливается у него на лбу. Лежит неподвижно, тяжело, закрывая глаза. — Вы в порядке? — голос тихий, ровный. Почти без интонации — но в нём есть что-то, от чего Варку почти бросает в дрожь. У него не хватает сил на ответ. — Вы самый безрассудный человек, которого я знаю, — добавляет голос. Варка слышит движение. Скрип половиц. Ткань исчезает со лба, оставляя влажный прохладный след. Потом — возня у его ног. Пальцы Флинса нащупывают пряжки сапог, дёргают, стягивают мокрую кожу с онемевших ступней. Сапоги с глухим стуком падают на пол, один за другим. Тяжёлые, налитые водой. Шаги обходят койку. Слышно, как Флинс выжимает тряпку над ведром — вода падает с глухим, тяжёлым шлепком. Потом направляются к лестнице. Варка открывает глаза. Резко, через силу. Боль стреляет от затылка к переносице. Всё плывёт — стены, потолок, жёлтый круг от лампы на столе. — Стой, — вырывается из горла. Хрипло, почти беззвучно. Варка тянется вперёд. Пальцы дрожат, не слушаются, но он заставляет себя приподняться. Он почти падает с койки, перекашиваясь на бок, хватаясь за край матраса и одеяло, тянет руку вперёд, хватается за спинку кровати. Одеяло сползает. Ноги соскальзывают на пол, он почти встаёт — и тут же оседает, хватаясь за воздух. — Вернитесь в постель, — слышит он за спиной. Флинс замер у лестницы, обернувшись, смотрит на Варку. В жёлтых глазах мелькает раздражение и усталость. — Вернусь, — хрипит Варка. — Просто… не уходи. Кирилл вздыхает, медленно и тяжело. Подходит. Берёт Варку под руку, небрежно помогает опуститься обратно на койку. Поправляет одеяло, подтыкая край, чтобы не сползало. Варка чувствует его холодные пальцы на своём плече. Флинс садится на край койки, на расстоянии вытянутой руки. Молчит. Варка успокаивается и закрывает глаза. Дрова трещат. Тряпка лежит на краю таза. Пахнет ромашкой. — Зачем вы полезли в могилу? — голос Флинса тихий и монотонный. Варка молчит. Долго. Потом тяжело выдыхает с хрипом. — Понимаешь… я не уверен, что ты живой, — говорит он. И смотрит прямо в мутные глаза, наверное, впервые за всё это время не отводя от них взгляд. Флинс замирает. В комнате становится тихо. Даже дрова перестают трещать, будто и они ждут. Варка видит, как лицо Флинса плавно меняется. Сначала чуть подрагивают пальцы, лежащие на колене. Потом уголки губ опускаются. Глаза сужаются, становятся вдруг очень внимательными, почти хищными. — Так что же, — Флинс говорит медленно, чеканя каждое слово, и в голосе его появляется что-то новое, чего Варка раньше не слышал. Обида. Уязвлённая, горькая, как прокисшее вино. — По-вашему, я мертвец? Так изволите изъясняться? Варка вздрагивает. — Уплыли на лодке, — продолжает Флинс, и голос его становится тусклее, — оставили меня одного. Ждать, когда прибьёт ваш труп. Залезли в чужую могилу. Разбили гроб. Увидели пустоту — и что вы подумали? Что я не похоронен? Что я не умирал? Или что я не заслужил даже этого — лежать в земле, как человек. Рот Флинса перекошен, как от глубоко укоренённой давней обиды, которую тот не в силах в полной мере высказать словами — только так, всем лицом. — А теперь вы ещё и не считаете меня за человека, — хмыкает в конце. Он резко откидывается назад, поворачивает голову к печке. Плечи сжаты, желваки на скулах ходят ходуном. Он дышит тяжело, с присвистом — как человек, который одновременно сдерживает какофонию чувств из гнева и разочарования и при этом пытается не зарыдать, словно маленький ребёнок. Варка виновато переводит взгляд на сжатые плечи, на желваки. На то, как он тяжело дышит. И вдруг — холодок. «А если он притворяется? — проносится в голове. — Если это спектакль? Если он хочет, чтобы я ему поверил, разжалобил — а потом…» Он вспоминает лицо Флинса из ямы. Холодное. Неподвижное. Жёлтые глаза, смотрящие на него, как на муравья. И не может соединить то лицо с этим — сбитым дыханием, с дрожащими пальцами, с голосом, который вот-вот сорвётся. «Словно это два разных человека, — думает Варка. — Либо он притворяется. Или…» Он не додумывает. Варка долго молчит. Потом тихо спрашивает: — Кирилл. Флинс не поворачивается. — Как ты стал работать на маяке? Молчание. Дрова трещат. Ветер скрипит ставнями рамы. — Тебе это не нужно знать, — наконец говорит Флинс. В его голосе снова ровная, ничего не выражающая пустота. Но он не сказал «не помню». Сказал «не нужно». — А что ты помнишь? — Варка напирает тихо, почти шёпотом. — До маяка. До того, как стал… смотрителем. Флинс замирает. Плечи напряжены, спина прямая, как струна. Он долго сидит так, не двигаясь. Потом медленно поворачивает голову. Жёлтые глаза смотрят на Варку — вместо привычного отсутствия растерянность. Будто он сам не знает, что сказать. — Я… не уверен, — выдыхает Флинс. — К чему вообще эти вопросы? Есть свет, я должен его хранить… Последняя фраза прозвучала уже не так уверенно, как хотел бы произносящий. — Кирилл. — Варка хрипит, перекатываясь на бок, нашаривает холодные пальцы, сжимает, не давая отдёрнуть. — Это важно. Как давно ты работаешь на маяке? Флинс дёргается — не сильно, едва заметно, пытаясь вырваться. Его пальцы непривычно лежат в сжатых ладонях Варки. — Девять лет, — говорит он механически. — Ты говорил. А до этого? — До этого… — Флинс замирает. Смотрит куда-то сквозь Варку, в стену, в печку, в никуда. — До этого я тоже был здесь. — Всегда? — Я не помню. — Не помнишь или не хочешь говорить? Молчание. Флинс переводит взгляд в угол. Его лицо медленно, по миллиметру, теряет остатки выражения. — Не помню, — тихо повторяет Кирилл. — Или… помню, но каждый раз по-разному. Как сон. Кто-то зовёт меня по имени. Но когда просыпаюсь — не могу вспомнить, кто. Варка сжимает его пальцы сильнее, напирая с вопросами. — Твой отец. Чудомир. Он работал здесь до тебя? Флинс кивнул. Один раз, словно нехотя. — Как он погиб? — Море, — говорит он наконец. Голос его упал до шёпота. — Всегда море. Я вышел наверх. Он остался внизу. А потом — нет. Чего-то нет. Кого-то нет. Иногда мне кажется, что это был он. Иногда — что я. Слова ударили под череп — не болью даже, а коротким, ледяным толчком, от которого перехватило дыхание. Варка сглотнул. Горло сжалось, во рту стало сухо, будто в него засунули комок старой ваты. Он дышал через раз, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, отступает и тут же подкатывает вновь. «Не сейчас, — велел он себе. — Не смей. Это редкий шанс, когда Кирилл сговорчив и может дать хоть какой-то ответ». Он заставил себя выдохнуть — медленно, через шипение. Сжал пальцы Флинса сильнее, чтобы не отпустить, чтобы не рухнуть обратно на подушку. — Как он выглядел? — выдавил он, и голос его прозвучал чужим, хриплым, будто это сказал не он. Флинс поднимает голову. Жёлтые глаза смотрят прямо на Варку в непонимании. — А какая разница? Варка теряется от такого ответа, переводит взгляд на его руки. Худые, тонкие, с длинными, чуть сероватыми ногтями, с сеткой бледных вен, виднеющихся сквозь кожу даже при тусклом свете. — А Иван не вернётся, — вновь продолжает Варка. — Почему ты так сказал? Тогда, в фонарной. «Вы всё ещё надеетесь, что Иван приедет за вами?» Флинс молчит. Долго. Так долго, что Варка уже не ждёт ответа. — Потому что он уже приезжал, — наконец выдавливает Кирилл. — Не за вами. Не за мной. Он приезжает за тем, кто готов. Кто признал. Кто больше не будет грести против ветра. Я не готов. Вы… вы тоже ещё не готовы. — И как мне уйти? — Варка хрипит, наклоняясь ближе. Голос его соскальзывает со спокойной интонации, ломается, становится ниже, почти угрожающим. — Как мне понять, что нужно сделать, чтобы уйти? Он подаётся вперёд всем телом, наваливаясь на койку. Пальцы, требовательно сжимающие ладонь Флинса, наливаются тяжестью. Флинс молчит. Незаметно пытается выдернуть пальцы — Варка не отпускает. — Отпустите, — голос Флинса звучит протестующе, срываясь с привычной ровной интонации. — Вы делаете больно. Он дёргает рукой. Варка сжимает ещё сильнее. Он уже не слышит себя. Не видит, что творит. Только чувствует, как чужое запястье бьётся в его ладони, как пойманная птица. И не может разжать пальцы. Потому что если отпустит — Флинс уйдёт. Снова. В темноту. Наверх. В эту чёртову пустоту, где его не достать. Варка дышит тяжело, рвано. Он сам себя не контролирует. И Флинс это видит — по расширенным зрачкам, по тому, как подрагивают его пальцы, сжимающие чужую руку. Он дёргает рукой в последний раз. Варка сжимает ещё сильнее, цепляясь ногтями в кожу. И Флинс застывает. Не постепенно — а резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Дёрганье прекращается, пальцы в ладони Варки расслабляются, становятся безвольными. Дыхание — поверхностное, почти незаметное. Глаза полуприкрыты, смотрят сквозь, в никуда. «Не трогай меня, — говорит эта застывшая поза. — Я уже мёртвый. Я уже разлагаюсь. От меня разит трупным ядом. Отойди, живой, обойди стороной, как обходят чумные ямы и павших лошадей». Здоровые звери чуют болезнь за версту. Они не тронут дохлятину, даже если голодны — слишком велик риск. Смерть пугает. Смерть отвращает. Смерть заставляет живых отворачиваться и идти прочь. Это единственный щит у того, кто уже много раз притворялся трупом. Варка видел такое раньше — у раненых зверей, которые затихают в руках, надеясь, что хищник потеряет интерес. И у людей. У тех, кому приходилось притворяться трупом, чтобы выжить. Он не знает, откуда у Флинса этот рефлекс. И не хочет знать. Но проблема в том, что Варка — падальщик. В этом вся его беда. Он не шарахается от мертвечины. Он лезет туда, где другие брезгливо отворачиваются. Он копается в том, что гниёт. Он вытаскивает из могил то, что должно лежать глубоко. Падальщика не обманешь дохлой позой. Он всё равно подойдёт. Всё равно сунет нос. Но хватка его ослабевает. На мгновение — и этого хватает, чтобы Флинс выдернулся. Одного короткого мига достаточно. Взгляд Флинса скользит в сторону — к лестнице, к спасительной темноте наверху. Кирилл срывается ураганом с места. Одним движением, резким, отчаянным, как зверёк, которого наконец выпустили из клетки. Локоть в живот, плечо в грудь. Стул у кровати летит в сторону — грохот, треск, вещи разлетаются по полу. Кирилл уже на ногах, уже у лестницы, уже хватается за перила. — Стой! Варка всполошенно быстро движется за ним. Плечо, лопатка, край свитера — пальцы скользят по шерстяной ткани, срываются, хватают снова, но не удерживают. Но тут же — вторая рука. Хватает поперёк живота, поперёк туловища. Намертво. Флинс замирает в этом захвате — спина к груди, лопатки к его рёбрам. Капкан сомкнулся. Дышит часто, поверхностно. Бьётся — уже всерьёз, уже с настоящим, животным страхом. Дёргается, пытаясь высвободить тело, но Варка держит крепко — невыносимо, неумолимо крепко, как держат то, без чего утонешь. Каждая мышца в его теле застыла в одном-единственном приказе: не отпускать. — Нет, нет, нет… — голос Варки позади срывается, ломается, становится истеричным, больным. — Не исчезай. Не бросай меня здесь. Опять. Я не выдержу ещё одну неделю. Ещё хоть одну. В этом проклятом месте один. Он не помнит, когда последний раз просил. Не помнит, когда последний раз в его голосе было столько страха. Флинс дёргается — сильнее, отчаяннее. Локоть в рёбра, пятка в голень. Теперь он боится по-настоящему — не притворно, не по привычке, а взаправду. Потому что этот человек за спиной не контролирует себя. Потому что он не отпустит теперь так легко. Потому что старый трюк с замиранием больше не сработает — Варка уже видел мёртвую позу, и она его не обманула. Козыри, что раньше позволяли выскользнуть, теперь вскрыты. Не в этот раз. Варка больше не поддастся. Не отступит. Не даст шанса. А грубая сила — на стороне Варки. Флинс легче, быстрее, он мог бы выскользнуть, если бы его держали за руку или за край одежды. Но сейчас его держат поперёк туловища — мёртвой хваткой, в которую не вцепишься зубами, не вывернешься. Вес Варки придавливает его к полу, не даёт сделать лишнего шага. Ловкость разбивается о массу. А попытки вырваться — о глухое, отчаянное «ни за что не пущу». Дыхание Кирилла всё ещё сбитое, пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, будто ищут что-то, за что можно ухватиться. Но тело его обмякает — не в притворстве, не в старой мёртвой привычке, а в простом, животном истощении. Глаза продолжают работать. Они бегают. Быстро, лихорадочно, как у зверька, который забился в угол и всё ещё надеется найти щель. Скользят по стене — там пусто. По столу — там далеко. По полу — там разбросанные вещи, осколки, стул на боку. Может, схватить что-то. Ударить. Оттолкнуть. Варка тяжелее, но если застать врасплох, если попасть по лицу, по горлу, по рёбрам — может, получится. Может, получится… Ничего. Рука не достанет. Тело зажато. Каждое движение требует разворота, а для разворота нужно пространство, которого нет. Глаза Флинса расширяются. Дыхание сбивается окончательно — часто, поверхностно, почти как у Варки за его спиной. Паника накрывает во второй раз, слепая и безвыходная. Он не знает, что делать. Он привык быть неуловимым, привык исчезать, привык замирать — но сейчас всё это не работает. Он заперт. В железных, мокрых от слёз объятиях свихнувшегося человека. А Варка плачет. Не слышит себя. Не видит. Просто сжимает чужое тело, прижимает к себе, будто это единственное, что держит его на этом свете. Щетинистая щека мокрая, губы дрожат, глаза закрыты — и из-под век всё течёт и течёт и течёт. Медленно и осторожно Флинс поворачивается в надежде достучаться до благоразумия мужчины. Высвобождает одну руку — Варка напрягается, но не останавливает, не сжимает снова. Кирилл в захвате — лицом к лицу, грудью к груди. Теперь его лопатки упираются в колени Варки, сидящего на полу, а сам он стоит на коленях между его ног, зажатый, но смотрящий прямо. Брови Флинса поднимаются. Медленно, будто он сам не верит в то, что делает. — Не плачьте, — тихо говорит Флинс, и голос его всё ещё ломается, но он старается — старается быть ровным, спокойным, благоразумным. — Слезами ничего не получить. Они бесполезны. Вам нужно прийти в себя. Его освобождённая рука неуверенно ложится Варке на плечо, скользит выше, по шее — и замирает на затылке. Пальцы гладят. Коротко, жёстко, неумело — как гладят напуганное животное, чтобы оно перестало дрожать. Кирилл не умеет утешать. Девять лет отшельничества не учат нежности. Флинс обнимает. Осторожно. Ладонь ложится на спину Варки, замирает, потом сжимается сильнее. Он вжимается лицом в чужое плечо — щекой в мокрую, пропахшую табаком и морем ткань. Закрывает глаза. — Мне нужно идти, — продолжает он, чуть тише. — К свету. Это важно. Я никуда не пропаду. Просто… отпустите. Пожалуйста. Варка. Хватка Варки не ослабевает. Но что-то в нём меняется — не лицо, не поза, а воздух вокруг. Становится тяжелее. Гуще. — Варка, — зовёт он осторожно вновь. — Вы слышите меня? Варка слышит. Но вместо ответа — необдуманное, отчаянное и резкое движение. Он вжимает Флинса в себя, приподнимается на коленях, заставляя того запрокинуть голову — и целует. Сначала в уголок рта, в щеку, в скулу. Смазано, грубо, неловко. Губы дрожат, пахнут слезами и табаком. Флинс не понимает. Он в ступоре. Мозг отказывается обрабатывать то, что происходит. Губы на его губах. Чужие. Мокрые. Настойчивые. Варка ловит его голову — ладонь на затылок, пальцы в волосы. Держит крепко, не давая отдёрнуться, не давая сбежать. Находит чужой рот, тянется к нему и углубляет поцелуй. Флинс мычит. Прямо в губы, в чужой рот, глухо, испуганно. Он дёргает головой, пытаясь отвернуться, вырваться из захвата. Пальцы вжимаются в плечи Варки, хватаются, ищут точку опоры. Голова кружится, сердце стучит так, что отдаёт дробью в горле, он смиряется, позволяя этому быть. И только когда воздух кончается — когда лёгкие начинают гореть, а в ушах шумит, — Флинс приходит в себя. Он упирается ладонями в грудь Варки. Толкает — резко, со всей силы, на которую способно его истощённое тело. Звук — мокрый, хлюпающий. Слюна тянется за разъединяющимися губами тонкой, серебристой нитью. Рвётся. Кирилл отшатывается назад, ударяясь лопатками о перила лестницы. Дышит тяжело, рвано. Глаза распахнуты — смотрят на Варку так, будто он видит его впервые. Или будто не узнаёт. Варка смотрит в ответ. Осознание приходит медленно — как сквозь толщу воды. — …прости, — выдыхает он. Голос чужой, хриплый, сломанный. — Прости. Я не знаю, что нашло. Я не… прости. Флинс тяжело дышит, трогает свои губы — кончиками пальцев, осторожно, будто проверяя, на месте ли они. Кожу жжёт. Чужие слюна и вкус — горечь, табак, слёзы — остались на губах липким налётом. Он свободен. Лестница в двух шагах. Но он стоит, прижимаясь спиной к перилам, и смотрит на Варку. В шоке трогает губы. Снова и снова, раз за разом, словно пытается что-то понять для себя этими действиями. Варка срывается на это действие во второй раз. Он не помнит, как оказывается на ногах. Не помнит, как делает шаг. Снова перед Флинсом. Ладонь на подбородок — пальцы сжимают челюсть, заставляя поднять лицо. Вторая рука хватает за бедро, тянет на себя, закидывая ногу Флинса себе на плечо. Они падают на ступени — первые, низкие. Флинс вжимается спиной в острые края деревянных лестничных досок, вскрикивает коротко и глухо. Язык врывается в чужой рот без спроса вновь. Грязно. Мокро. Безобразно. Варка держит его голову, не давая выдохнуть. Дышит сам через нос, тяжело, хрипло. Колено упирается в ступень между ног Флинса, не давая сомкнуться. Губы давят, кусают и требуют. О, как много они требуют. Флинс перестаёт отталкиваться во второй раз. Он втягивается. Губы его, ещё секунду назад сжатые в растерянности, приоткрываются. Язык — осторожно, почти несмело — касается чужого языка. Отвечает. А потом — укус. Резкий, почти злой, в нижнюю губу. Несильный — скорее предупреждение, чем боль. Но Варка чувствует его всем телом — как электрический разряд. Кирилл дышит тяжело, рвано, прямо в чужой рот. Грудная клетка ходит ходуном, пальцы, только что беспомощно висевшие вдоль тела, вцепляются в плечи Варки — уже не ища опоры, а царапая. Ногти въедаются в ткань свитера, сквозь неё — в кожу. Оставляют полосы. Глаза слезятся от напряжения, нехватки воздуха, от того, что происходит внутри. Он моргает, и уже его собственные слёзы скатываются по щекам, смешиваясь с чужими. Варка обнимает его — крепко, почти ломая. Одной рукой держит за затылок, не давая отстраниться, второй — прижимает к себе, вдавливая в собственную грудь. Он чувствует, как колени Флинса упираются ему в живот, как острые кости таза давят на рёбра. Он старается удержать его на весу — не давая биться спиной о ступени. Флинс целует в ответ смелее и настойчивее. Губы его больше не дрожат, зубы жадно то и дело норовят укусить в уголок губ, в щеку, в подбородок. Оставляет мокрые следы с отпечатками. Смотрит в сторону жилища, смущаясь прямого взгляда на Варку. А потом он замирает. Не притворством. По-другому. Резко, будто кто-то щёлкнул пальцами у самого уха. Он панически отстраняется. Поворачивает голову к окну. Варка следит за его взглядом. Там, за мутным стеклом, — темнота. Не сумерки и не вечерняя синева, а плотная, глубокая настоящая ночь. Они не заметили, как пришла темнота. Как часы проскочили мимо. Глаза Флинса расширяются от страха. От того, что он забыл. Впервые за столько лет забыл про свет. — Мне нужно… — он дёргается, пытаясь высвободиться из объятий. Голос его срывается, становится торопливым, почти паническим. — Свет нельзя… нельзя оставлять. Потом, всё потом. Я вернусь. Обещаю. Флинс тяжело дышит, прижимаясь спиной к перилам. Его губы припухшие, мокрые. Он смотрит на Варку — не мигая, не отстраняясь, будто видит впервые. Варка сжимает пальцы на его бедре. Не отпускает. Не хочет отпускать. — Кирилл… — начинает он. — Пустите, — голос Флинса срывается, ломается, становится выше, почти истеричным. Он упирается ладонями в грудь Варки. Толкает. Слабо, потому что сил почти нет. Варка смотрит в чужое перекошенное лицо с непониманием, чуть ослабляет хват, но не отстраняясь полностью. — Пустите же, что вы как упёртый осёл! Вы что, не понимаете? Корабли разобьются, — шипит Флинс. — Люди умрут. По вашей милости, по вашей тупой, эгоистичной… Он чуть привстаёт на дрожащие ноги, цепляясь за холодные перила. Пальцы его скользят по дереву — мокрому, склизкому от постоянной сырости. Он почти не держится, но упрямо тянет себя вверх. Варка подхватывает под локоть — помогает выпрямиться. — Держись. Я помогу, — хрипит Варка. Флинс не принимает помощь. Он бьёт по рукам Варки — резко, зло, с каким-то отчаянным раздражением. Не больно — скорее обидно. Ладони встречаются с чужими пальцами, сшибают их, отбрасывают прочь, будто прикосновение Варки жжётся. Чужие ладони, которые посмели его снова касаться. — Не надо! — выкрикивает Флинс. — Не надо мне помогать! Не трогайте! Голос его срывается на высокой ноте. Он сам не свой. За эти секунды, пока Варка держал его, пока целовал, пока не отпускал — произошло что-то непоправимое. Сломалось. То, ради чего он живёт. То, что важнее сна, важнее еды, важнее тепла. Он забыл про свет. Позволил себе забыть. Позволил этому человеку — огромному, шумному, пахнущему табаком и морем — заслонить собой то, что никогда не должно заслоняться. И сейчас он зол. На Варку. На себя. — Уйдите, — шипит Флинс, отступая на ступеньку выше. Глаза его горят — жёлтые, мутные, безумные в этом тусклом свете. — Уйдите с дороги. Или иначе… Он не договаривает. Разворачивается, хватается за перила и начинает подниматься — быстро, почти бегом, не оглядываясь. Спина его мелькает в проёме лестницы, поднимается всё выше и выше. Варка остаётся внизу. Смотрит вверх, туда, где уже хлопает дверь фонарной. Сверху — возня. Не привычные, мерные шаги. Другое. Стук — глухой, короткий. Будто Флинс ударил кулаком по стене. Или по столу. Потом — тишина. Секунда. Другая. И снова — шорох, торопливый, нервный. Будто он шарит по стене, не может найти выключатель, хотя знает это место наизусть девять лет. Спичка чиркает. Раз. Мимо. Два. Тлеет, загорается. Падает. Третий раз — вспышка, и свет зажигается. Но лампа горит неровно, будто фитиль скрутили дрожащие пальцы. А потом — шаги. Туда-обратно. Туда-обратно. Привычно. Монотонно. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Он прижимается лбом к холодным перилам. Закрывает глаза. — Чёрт, — выдыхает в пустоту. Губы горчат. --- Спустя час он сидит за столом. Тетрадь раскрыта. Перо дрожит в руке. «Уплыть не получается. Лодка возвращает к острову. Проверял.» Строка ниже. «Могила пустая. Внутри царапины на крышке — изнутри. Думал, кенотаф. Теперь не уверен.» Пауза. Перо замирает. «Флинс не помнит отца. Не помнит, как попал сюда. Многое не помнит. Или притворяется. Но… слишком убедительно.» «Удалось разговорить. Он отвечал. Но скользил — от темы.» Варка смотрит на последнюю строчку. В голову лезет другое. Его руки на чужом теле. Пальцы, вжимающиеся в бёдра. Чужой рот под его губами — сначала непонимающий, потом отвечающий. Язык. Укус. Тяжёлое, хриплое дыхание. Флинс, прижатый спиной к ступеням, его голова, зажатая в ладонях. Варка бросает перо. Оно катится по столу, падает на пол. Он хватается за голову. Пальцы впиваются в волосы, тянут. — Блядь, — выдыхает. — Блядь… Сжимает голову сильнее, почти вырывая. — Что я делаю? Что я, сука, делаю? Сверху — скрип. Шаги. Туда-обратно. Туда-обратно. Свет горит. Как всегда. Всё как всегда.