Часть 17. Синие ленточки.

Свет падал на пол узкими, цветными полосами. Витраж в высоком окне горел синим и алым, и в этом сиянии медленно и бесконечно плыли пылинки. Андрей сидел на скамье у самого окна. Пальцы его, длинные и сухие, перебирали деревянные чётки, стёртые до гладкости, с тёмными пятнами на бусинах там, где их касались пальцы много лет подряд. Движение было механическим, привычным до того, что он перестал его замечать. Губы его шевелились беззвучно. Он читал молитву, чтобы заполнить пустоту внутри словами, которые давно перестали что-либо значить. «Отче наш, иже еси на небесех…» За окном было лето. Яркое, пыльное, почти ослепительное. Дети играли на церковном дворе — бегали, смеялись, падали в траву, поднимались, снова бежали. Андрей видел их боковым зрением, заостряя внимание лишь на свете, падающем сквозь витраж. Цветные блики ложились на его руки, на рясу, на разворот Библии, лежащей на коленях. Мелькание. Голоса. Смех. «…да святится имя Твое…» Маленькая, тёмная бабочка с бархатными крыльями, на которых угадывался узор, словно вышитый тонкой нитью, билась о стекло. Тихо, настойчиво, с тем же механическим упорством, с каким его пальцы перебирали чётки. Бабочка ползла к самому верху витража, туда, где синий переходил в алый, — останавливалась, поворачивала, снова ползла. Она искала выход там, где его не было. Там, где свет обещал свободу, но на самом деле был только стеклом. «…да приидет Царствие Твое…» Звонкий голос ворвался в молитву. — Батюшка! Андрей вздрогнул. Пальцы на мгновение сжали чётки сильнее, потом разжались. Он медленно поднял голову. За окном, прижавшись лицом к стеклу, стояла девочка. Лет девяти, не больше. Светлые волосы заплетены в две тонкие косички, на концах — синие ленточки, такие же, как цвет на витраже. Лицо круглое, раскрасневшееся от беготни, на щеке — царапина, наверное, упала в траву. Светлая открытая улыбка. Широкие серые глаза, смотрящие прямо на него сквозь стекло. — Батюшка! Выходите к нам! Мы в салочки играем! Молитва оборвалась на полуслове. Андрей смотрел на неё. На синие ленточки. На царапину на щеке. Он не хотел улыбаться. Не хотел отвечать. Не хотел ничего, что могло бы привязать его к этому окну или к этому голосу. Но губы его дрогнули сами. Тонкая, почти незаметная улыбка — та, что он не позволял себе уже много месяцев — скользнула по лицу. — Иди, — сказал он тихо. Голос прозвучал спокойно. — Я выйду попозже. Плохо себя чувствую. Девочка наклонила голову, глядя на него так, будто ей что-то было не до конца понятно. — А вы поправитесь? Андрей кивнул, не глядя ей в глаза. — Поправлюсь. — Ну ладно, — сказала она легко, как ни в чём не бывало, и улыбнулась снова. Не дожидаясь ответа, развернулась и побежала обратно к детям. Мелькнули синие ленточки на её косичках, взметнулась пыль на дорожке. Она уже забыла. Уже играла. Уже смеялась. Кто-то из детей — мальчик постарше, лет двенадцати, с вихрами и грязными коленями — промчался мимо неё, задел плечом, крикнул на бегу: — Надя во́да! Надя во́да! Он отвернулся. Поднялся со скамьи, сделал шаг в глубину храма, скрываясь в тени. --- Он был простым священником в небольшом приходе, в версте от уездного города. Место глухое, но до войны — спокойное. Люди приходили крестить, венчаться, отпевать. Андрей знал всех по именам. Знал, у кого какой огород, кто болеет, кто ждёт ребёнка. А потом пришла война. Сначала — мобилизация. Мужчины уходили на фронт, и церковь опустела. Только женщины с детьми, только старики. Андрей служил панихиды по убитым — сначала редко, потом всё чаще. Списки приходили длинные, и он уже не успевал запоминать лица, только фамилии. Чёрные буквы на серой бумаге. И каждый раз — новый всхлип в первом ряду, новая вдова, которая не знает, как кормить детей. Потом — голод. Не сразу, а постепенно. Сначала просто стало меньше хлеба. Потом — не стало совсем. Люди ели лебеду, кору, прошлогодний картофель, который уже пророс и горчил. Дети худели на глазах. Глаза становились слишком большими для их лиц. Андрей раздавал крупу из церковных запасов, пока она не кончилась. — Батюшка, у меня нет сил поднять ребёнка, — говорили ему женщины. — Господь не даст больше, чем ты можешь вынести, — отвечал он каждой. В 1917-м году случилось то, о чём он боялся думать. Сначала февраль, потом октябрь. Церкви закрывались одна за другой. Священников арестовывали. Кто-то бежал, кто-то отрекался от сана. Андрей остался. Не из храбрости — из нежелания уходить. Приход стал приютом. Сначала к нему привели пятерых детей. Потом ещё десять. Детей, которые остались без родителей — отцы погибли на фронте, матери умирали от голода или тифа, который прошёл по губернии в 1918-м, выкашивая целые деревни. Смерть, казалось, дышала в затылок каждому, кто остался жив. Дети спали на полу, на соломе, на скамьях в притворе, сбившись в кучу, как щенки. Андрей считал их. Запоминал имена. Но их становилось всё больше. И иногда он не мог вспомнить, как зовут того или этого. Сестра Варвара была старой, сухой, как корочка хлеба. Она пришла к нему ещё до войны, помогала по хозяйству, стирала, готовила. Когда начался голод, она не ушла. Только посмотрела на него своими тёмными, запавшими глазами и сказала: — Андрей Михайлович, вы не спасёте их всех. Но попытаться — можете. Она была единственной, кто называл его по имени-отчеству. Единственной, кто не боялся говорить ему правду или отчитывать. Варвара часто повторяла про колодец, который Андрей сам и вырыл в церковном дворе, когда воды стало не хватать. Он был глубокий, почти в два человеческих роста. Воду брали оттуда, но после тифа, когда в округе начали хоронить умерших прямо в огородах, воду пить перестали. Колодец стоял открытый, накрытый старой гнилой крышкой. Он каждый раз отмахивался от неё, говорил, что никто туда всё равно не ходит. Детская смертность была привычной — слишком привычной. Андрей отпевал их. Маленькие гробы, белые ленточки. Он говорил слова, в которые уже не верил. Но дети верили. Они смотрели на него с такой верой, от которой хотелось зажмуриться. Время стёрло лица многих из них. Но некоторые остались. Те, кто выжил. Кто прижился. Кто начал бегать по двору, смеяться, падать в траву, царапать колени — как обычные дети. Как будто ничего не случилось. Как будто всё теперь будет хорошо. Он зажмуривался и видел перед собой каждый маленький гроб и каждого выжившего. Молчаливых, скорбных, слабых, отчаянных. И громких, живых, сильных. Тех, кто улыбался, несмотря ни на что. Тех, кто не боялся. Тех, кто подходил к нему сам. Одной из них была Надя. Она появилась зимой 1919-го. Её привезли из деревни, которую сожгли. Непонятно кто — то ли белые, то ли красные. Андрей не спрашивал. Она стояла на пороге в одной тонкой, драной кофтёнке, с растрёпанными пшеничными волосами, которые были единственным ярким пятном в её облике. Глаза огромные, серые, смотрят прямо. Молчит. — Как тебя зовут? — спросил он. — Надя, — ответила она, и голос у неё был тонкий, дрожащий, но звенел в нём молодой, несгибаемый колос, который выжил в пожаре. Светлый, ясный, он резал тишину, как обещание того, что жизнь продолжается. Она прижилась быстро. Оказалась смешливой, любопытной, бегала по двору, играла с другими детьми, падала, вставала, бежала дальше. Иногда он смотрел в окно, искал её взглядом среди серых, грязных фигурок, и когда находил — выдыхал. Она была живой, несмотря ни на что. Она напоминала ему, что мир всё ещё может быть таким простым. Однажды, когда он стоял у алтаря, она подошла к нему и сказала: «Батюшка, я не хочу умирать». Он не знал, что ответить. Он не знал, что сказать. Он только смотрел на её серьёзное лицо и думал: «Господи, зачем Ты создал мир, в котором дети боятся умирать?» Он не получил ответа. Он никогда не получал ответов от Него. А она тогда стояла и ждала. Из притвора донёсся детский плач — тонкий, надрывный. Плакала маленькая Анюта, та, что болела уже третью неделю. Её голос дрожал и срывался, как мокрый лист на ветру. Плач Анюты становился громче, но вдруг смолк. Кто-то из сестёр взял её на руки, закачал, запел что-то нехитрое, баюкающее. Андрей открыл глаза. Свеча догорела почти до конца, оставив на столе лужицу застывшего воска. Он не заметил, как провалился в дремоту прямо за столом. В келье было тихо — только за стеной, в притворе, кто-то ворочался на соломе, вздыхал, бормотал во сне. Он поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Сделал шаг к двери, но замер. В тишине доносился голос Варвары. Низкий, сухой, без всякой ласки — только деловая, жёсткая усталость. Андрей шагнул в притвор. Слабый свет керосиновой лампы выхватывал из полутьмы тени. На соломе, сбившись в кучу, спали дети — кто лицом вниз, кто поджав колени к груди. Маленькая Анютка лежала отдельно, на старом тюфяке, укрытая двумя шинелями. Лицо её было мокрым от пота, губы бледные, веки припухшие. Дыхание — частое, рваное, как у загнанного зверька. Варвара стояла рядом. В руках она держала глиняную плошку с тёплой водой, но Андрей видел — она уже не знает, что делать. Её лицо, и без того сухое, стало ещё жестче. Тёмные глаза запали — там, в глубине, плескалась тревога, которую она не показывала детям. — А это вы здесь, — сказал Андрей. Варвара подняла на него глаза. Долго смотрела, не мигая. — А кто же, Андрей Михайлович? Никого уже не осталось. Кроме нас. — А сёстры? — спросил Андрей. — Где они? Варвара усмехнулась. Криво, горько, по-старчески. — Сёстры? — переспросила она. — Нет их больше. Одни ушли, другие заболели, третьи... — она запнулась, — ...не выдержали. Я одна осталась. Одна на всех. Она покачала головой, и в этом жесте было больше отчаяния, чем в любых словах. — Вы не замечаете, что вокруг вас творится, Андрей Михайлович? Ни врачей, ни лекарств, ни хлеба. Ни сестёр. Она замолчала. В тишине стало слышно, как тяжело дышит Анютка. — ...Третью неделю не спадает. Я уже и отвары давала, и растёрки делала. Температура как стояла, так и стоит. — Она перевела дыхание. — Андрей Михайлович, ей нужны лекарства. Настоящие. Не мои травки, не угли да молитвы. Я три дня изводила себя, но теперь скажу прямо: без хины она не выживет. И без молока. Силы ушли совсем — она уже не плачет, просто лежит. Знаете, что это значит? Она посмотрела на него в упор. И в этом взгляде было всё: и горечь от бессилия, и злость на него самого, и та пугающая правда, которую она не боялась произносить вслух. — Хина, — повторил Андрей глухо. Голос его звучал как скрип несмазанной двери. — Где я возьму хину, Варвара? Её нет в уезде уже полгода. Даже в городе — и то говорят, последние запасы ушли в лазареты. Кто нам продаст? Кому мы нужны? — Я знаю, — ответила она, и в голосе её вдруг прорезалась та же сталь, что звенела когда-то в голосе Нади. — Не продаст. Но можно обменять. У Фёдора Кузьмича. Он держит аптеку в городе. Говорят, у него есть запасы — припрятал ещё с прошлого года. Но он не отдаёт просто так. Ему нужно... — она запнулась, — ...нужны деньги. Серебро. Церковное серебро. Его можно продать и купить лекарства. Андрей почувствовал, как слова Варвары врезаются в него, как лезвие. — Ты хочешь, чтобы я продал церковное серебро? — переспросил он тихо, почти шёпотом. — Ризы с икон? Кресты? Даровницу?.. — Я хочу, чтобы Анюта жила, — отрезала Варвара. Голос её дрогнул — впервые за всё время. — Она умрёт через три дня, если ничего не сделать. А может, и раньше. Вы слышали её плач сегодня? Её душа уже не хочет оставаться в теле. Она замолчала. В притворе стало тихо — только дыхание спящих детей, треск керосиновой лампы, тонкий, едва слышный стон Анюты, которую лихорадка колотила даже во сне. — Я знаю, что вы думаете. Что это предательство. Что вы дали обет, что церковь — это не торг, что вы не имеете права. Но я вам скажу, батюшка. — Она посмотрела на спящих детей. На Анюту. На Глашу. На мальчика с вихрами, у которого на коленках засохла кровь от ссадин. — Вы видите их? Они не знают, кто такой Бог. Они знают только вас. Вы для них — всё, что осталось от неба. Если вы позволите ей умереть, когда могли спасти... что тогда останется от вашей веры? И от их? Андрей молчал. Мысль о том, чтобы снять ризу с иконы Спасителя — той самой, что висела в алтаре с незапамятных времён, той, которую его отец, тоже священник, целовал каждое утро, — резала его изнутри острее ножа. Но за спиной стояла Варвара. И в её глазах не было прощения. — Вы думаете, что Он не отвечает вам? — сказала она вдруг, повторяя его же мысли. — А если Он ответил? Если Он дал вам этих детей? Если Он поставил вас перед выбором — не между добром и злом, а между тем, что вы считаете святым, и тем, что свято на самом деле? Андрей смотрел на неё, и в груди его поднималась злость. Глубокая, давно копившаяся, как гной в старой ране. Его пальцы сжали край рясы. Побелели костяшки. — Ты не смеешь, — сказал он. Голос его дрогнул, сорвался, стал чужим. — Ты не смеешь говорить мне о святости. Ты не стояла у алтаря двадцать лет. Ты не слушала исповеди людей, которые теряли детей. Ты не хоронила их. Ты не знаешь, что это такое — говорить «Господь призвал» и знать, что Он просто молчал. Варвара стояла неподвижно. Она не отвела взгляд. Только смотрела на него — и в этом взгляде не было ни страха, ни сожаления. Только то, что он не мог вынести: тихое, спокойное понимание. — Я не отдам, — сказал он. Теперь твёрже, почти с вызовом. — Ни ризы. Ни кресты. Ничего. Это не моё. Это не торг. Это не базар, где можно... Он не договорил. Запнулся. Голос его сорвался, и он замолчал, глядя в пол. Варвара смотрела на него ещё мгновение. Потом медленно, почти беззвучно, перевела взгляд на Анюту. На её бледное лицо. На её влажные от пота волосы. А потом она посмотрела на него. И в этом взгляде было то, от чего у Андрея похолодели пальцы. Не злоба. Не гнев. Не презрение. Что-то, что было хуже любого осуждения. Жалость. — Ты боишься, Андрей Михайлович, — сказала она тихо. — Ты боишься, что если отдашь серебро, то останешься ни с чем. Что не будет ни храма, ни алтаря, ни сана — только ты, пустой, как колокол без языка. Ты боишься, что станешь просто человеком. Смертным. Слабым. А по итогу останешься с ризами и станешь тем, кто не спас ребёнка, потому что был слишком горд. Она покачала головой. Медленно, будто прощаясь с чем-то, во что когда-то верила. Она повернулась. Шагнула к двери. Её туфли стукнули по деревянному полу — глухо, тяжело, как молот по гвоздю. Она вышла. Дверь за ней тихо закрылась. И в наступившей тишине остались только эти укорительные шаги. Отдаляющиеся, уходящие, растворяющиеся в сером надвигающемся раннем утре. Цок. Цок. Цок. Андрей стоял у алтаря. Слушал, как затихает звук её обуви. Как он становится тише, тоньше, дальше. Как исчезает совсем. Он остался один. В пустом храме. С иконой, которая молчала. С детьми, которые спали. С Анной, которая умирала. Он поднял голову к тёмному лицу Спасителя. И долго смотрел в эти глаза — потемневшие, древние, бесконечно усталые. — Прости меня, — прошептал он. — Я не знаю, что делаю. Но я не могу иначе. Слова затихли. Храм молчал. За окном вставало солнце. И первые лучи пробивались сквозь витраж, падая на пол узкими, цветными полосами. Свет ложился на его руки, на рясу, на потускневшую Библию, лежащую рядом с чётками. --- Анна умерла на рассвете. Глаша проснулась от того, что кто-то из детей заплакал, но не поняла, кто. Она перевернулась на другой бок, прижалась к тёплой спине Васьки и снова уснула. Когда она проснулась во второй раз, в притворе было тихо. Слишком тихо. Не было слышно всхлипов, не было шарканья ног. Только запах — свечи, ладана и ещё что-то, что она уже научилась узнавать. Запах смерти. — Анюта умерла, — сказал кто-то шёпотом. Глаша не поняла, кто. Может, Колька, может, Надя. Она села на соломе, потёрла глаза. Аня лежала в углу, укрытая старой шинелью. Лицо у неё было белое, спокойное, как будто она спала. Только не дышала. Глаша знала, как выглядит спящий человек, и знала, как выглядит мёртвый. — Она больше не проснётся? — спросила она. Никто не ответил. Надя подошла к Анюте первой. Она стояла рядом, глядя на её лицо, и не плакала. Она уже научилась не плакать, когда кто-то умирает. Глаша виделa, как Надя смотрит на неё — спокойно, внимательно, как будто запоминала. — Ей теперь хорошо, — сказала Надя, но голос её дрогнул в конце. Глаша не знала, хорошо ли Анне. Ей казалось, что мёртвым не бывает хорошо или плохо. Они просто перестают быть. Но она не сказала эти мысли вслух. Батюшка не вышел к ним в тот день. Глаша видела его только один раз — он стоял в дверях алтаря, бледный, с красными глазами, и смотрел куда-то сквозь них. Она хотела подойти, спросить, что случилось, но Васька дёрнул её за рукав и прошептал: «Не ходи. Он злой». Глаша не знала, злой ли он на смерть Ани или на них самих. — А где Варвара? — спросил рядом Васька, и голос его дрогнул. Печь не топилась, горшки стояли нетронутыми. На столе лежала краюха хлеба, но она была сухой и чёрствой, как будто её оставили ещё вчера. Варвара никогда не оставляла их без завтрака, а время уже шло к обеду. — Она, может, заболела? — робко спросила маленькая Поля, прижимая к груди куклу, сшитую из тряпок. Надя подошла к столу, потрогала краюху. Хлеб был твёрдым, как камень. Она знала, что Варвара всегда размачивала его в тёплой воде, чтобы дети могли есть. Но сегодня никто не размачивал. — Варвара никогда не болеет, — сказал Колька. Он стоял в дверях, нахохлившись, и смотрел то на пустую печь, то на накрытое тело Анюты шинелью у стены. — Она всегда встаёт. Даже когда у неё нога болела, она всё равно топила печь и готовила. — Может, она ушла? — тихо сказала Надя. — Куда? — тут же переспросила её Глаша. Надя повернулась к ней и со странным лицом сказала: — Не знаю, может... как Аня. При упоминании Ани в притворе стало тихо. Все дети смотрели на Надю, будто она знала больше, чем они. Но Надя ничего не знала. Она вышла во двор, надеясь увидеть на дороге фигуру Варвары. Никого. Только ветер гнал пыль по вытоптанной траве, только где-то вдалеке лаяла собака, но звук был далёким, чужим. Колька, до этого молча сидевший в углу, вдруг встал и подошёл к ней во двор. Лицо его было злым, сжатым, как кулак. Он смотрел на густую зелёную траву, на нетронутые поленья с топорищем, на покосившийся тёмный забор. — Она просто сбежала, — тихо сказал он. Голос его был глухим, сдавленным, как у человека, который давно ждал этого. — Они все нас бросают. Сначала отцы, потом матери, потом сёстры и даже Варвара. А мы остаёмся. Как всегда. — Не говори так, — резко ответила Надя, поворачиваясь к нему. Глаза её вспыхнули. — Она не могла уйти. Она хорошая. Она всегда с нами. И батюшка Андрей Михайлович тоже. Он говорил, что Господь не оставит нас одних. Что для этого есть они. И мы. Колька усмехнулся. Криво, горько, по-взрослому. — Господь, — повторил он. — А где Он был, когда Аня умирала? Надя стояла, глядя на него, и в её глазах было что-то твёрдое, упрямое, что не давало ей сдаваться. — Она не ушла, — повторила Надя. — Она вернётся. И батюшка тоже. Они не бросят нас. Мы у них есть. Колька ничего не ответил. Отвернулся, сел на солому, уткнувшись лицом в колени. Надя постояла ещё секунду, потом развернулась и вышла за двор. Глаша видела, как она смотрит на дорогу, вглядывается в серую, пыльную пустоту. Ветер трепал её волосы, синие ленточки на косичках бились о плечи. Надя отмерла, быстро развернулась и побежала в храм. Скрылась в темноте коридоров, громко зовя батюшку Андрея. Она упорно ждала её, но Надя не выходила долго. Наконец она вышла. Быстро, почти бегом. Глаша заметила, что её лицо было красным, волосы растрёпаны, а глаза блестели, как будто она вот-вот заплачет. Но она не заплакала. Глаша подошла к ней с надеждой, спросила: — Что он сказал? Надя покачала лохматой головой, ленточка на одной из косичек сбилась. — Ничего. — Совсем? — переспросила Глаша, и голос её дрогнул. — Ты поэтому плачешь? Надя молчала. Глаша видела, как её лицо меняется — как она пытается подобрать слова, как губы сжимаются, как глаза становятся влажными, но она не даёт слезам скатиться. — Просто… — начала Надя и запнулась. Сглотнула. — Он делал странные вещи. — Какие странные вещи? — Не знаю. — Надя опустила голову, затряслась. — Как будто он хотел прижать к себе сильнее... Она запнулась, почти заплакала перед ней, но сдержалась в последний момент. Глаша видела, как её плечи напряглись, как она сжала кулаки, как будто хотела удержать что-то внутри. — Я не знаю, как сказать, — вдруг тихо и быстро продолжила Надя. — Он меня обнял. Слишком крепко. И долго. Слишком долго. Будто я… — она вновь замолчала, на этот раз просто подбирая слова, — …будто я ему нужна. По-другому. Глаша смотрела на неё, не понимая. Но что-то в голосе Нади, в том, как она говорила «по-другому», заставило её похолодеть. — Он что, ударил тебя? — спросила Глаша. — Нет! — Надя резко повернулась. — Нет, он не… он просто обнял. И прижал к себе. И дышал так… — она запнулась, — …тяжело. И не отпускал. Я сказала, что мне страшно, что нужно идти, а он не отпускал. А потом вдруг отпустил. И отвернулся. Как будто я его обожгла. Молчание. Долгое, тягучее. Глаша ждала, что она продолжит, но Надя резко отвернулась и побежала к колодцу. Что-то в голосе Нади, в том, как она отвернулась, в том, как она сказала «как будто он хотел прижать к себе», — это было слишком. Слишком странно. Слишком взросло для того, чтобы Глаша могла это понять. — Оставь её, — сказал Колька. Он сидел рядом, нахохлившись, и смотрел на дорогу, где исчезла Надя. — Она сама придёт. Глаша вздрогнула, не сразу заметив его за стогом сена. Она не была уверена. Она помнила тот колодец, ту старую гнилую крышку, которая прикрывала яму. Варвара говорила, что туда нельзя ходить. Но Надя ходила. Она часто сидела там, когда хотела побыть одна. Глаша знала это. — Я схожу за ней, — сказала она. Колька схватил её за руку. — Не надо. Она сама. Она вырвала руку, уже сделала шаг за ней, хотела догнать, не оставлять одну там, расспросить ещё. Уже открыла рот, чтобы крикнуть ей, позвать её назад. — Глашенька... — раздалось за спиной. Поля. Голос был тонкий, дрожащий, как у раненого воробья. Глаша обернулась. Поля стояла у крыльца, прижимая руки к животу. Лицо её было белым, губы бледными, а глаза — огромные, мокрые. — Глашенька, у меня болит живот... — прошептала она и согнулась пополам, хватая ртом воздух. Глаша застыла. Она перевела взгляд туда, где колодец. Потом на Полю. Потом снова на колодец. — Надя там, — сказала она. — Я скоро. — Не уходи, — заплакала Поля. — Глашенька, не уходи... Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с грязью на лице. Она протянула руку вперёд — тонкую, дрожащую, с грязными ногтями. Глаша стояла между Надей, сбежавшей к колодцу, и плачущей от боли Полей. Между тем, что она видела сейчас, и тем, что она должна была сделать. Она сделала шаг назад. К Поле. — Всё хорошо, — сказала она, беря Полю за руку. — Всё хорошо. Я здесь. За Надей так никто и не пошёл. К вечеру она так и не вернулась. Вечер опустился на двор серой, тяжёлой пеленой. Поля уснула, прижавшись к Глашиному боку; её дыхание было ровным, но Глаша чувствовала, как та ещё вздрагивает во сне. Глаша осторожно высвободила руку и встала. В притворе было тихо. Голодные, уставшие дети спали, сбившись в кучу. Колька лежал на спине, уставившись в потолок, но когда Глаша пошла к выходу, он не окликнул её. Только проводил взглядом. Глаша вышла на улицу. Воздух был тяжёлым, пахло травой, пылью и чем-то ещё — тем же запахом, что стоял в притворе после смерти Анюты. Она шла по тропинке, которая вела к колодцу, стараясь ступать по более протоптанной земле, но всё равно цепляла колючки, которые впивались в подол платья. — Надя, — позвала она тихо. — Надя, ты здесь? Никто не ответил. Только ветер шуршал в листве, а где-то в ветвях пела вечерняя птица. Она прошла дальше. Ветки цеплялись за её волосы, царапали руки. И вдруг она увидела — на одной из длинных, низко свисающих веток качалась синяя ленточка. Она запуталась в колючках и висела, привлекая к себе внимание ярким цветом. Глаша подошла ближе, сняла её с ветки. Лента была мокрой от росы. Она пошла в ту сторону, куда указывала ветка. Заросли становились гуще, но она пробиралась, не останавливаясь. И наконец увидела его — старый колодец в земле, заросший травой, с гнилой, сломанной крышкой, которая валялась рядом частями. Одна половинка была отброшена в сторону, другая лежала прямо у края. Глаша замерла. Сердце билось с такой силой, будто вот-вот и вырвется наружу. Она не хотела подходить. Не хотела заглядывать. Но ноги сами сделали шаг. Потом ещё один. Она остановилась у самого края, чувствуя, как холод поднимается изнутри. Она медленно опустилась на колени. Взялась руками за сырой, скользкий край. И заглянула вниз. Там, в чёрной воде, что-то белело. Глаша не сразу поняла, что это. Она всмотрелась — и увидела. Тело. Надя лежала лицом вниз, волосы расплывались по поверхности тёмной маслянистой глади, скрывая лицо. Её руки были раскинуты в стороны, и она медленно качалась на воде — то поднимаясь к одной стене колодца, то отталкиваясь и плывя к другой. Каждый раз тело стукалось о тесные своды и разворачивалось, меняя направление, но через мгновение снова начинало свой бесконечный круговорот по тёмной воде. Лента, которую держала Глаша в руках, была мокрой. В воде, на поверхности, плавала ещё одна. Яркая, почти светящаяся в сгущающейся темноте. Она медленно извивалась, как живая змея, в такт движениям воды. Глаша смотрела вниз, не в силах отвести взгляд. Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Час. Когда она поднялась, ноги её онемели, а руки дрожали. Она сжала ленточку в кулаке, сунула в карман и пошла, спотыкаясь и качаясь из стороны в сторону, обратно. Она не рассказала никому. Ни Кольке, который проводил её взглядом, когда она вернулась. Ни спящим, уставшим детям, которые даже не проснулись. Она просто рухнула на стопку сбитых одеял, прильнула к стене. Сначала не было звука. Только дрожь, которая шла откуда-то изнутри, от самого дна, где лежало то, что она видела. Её плечи вздрагивали в темноте, и Глаша закусила губу, чтобы не издать ни звука. Слёзы текли по щекам, но она не позволяла себе плакать в голос. Она знала, что если начнёт, то не сможет остановиться, а дети спят, и они не должны видеть её такой. Колька не спал, сидел в тёмном углу, нахохлившись, и смотрел на неё. Он ничего не спросил. Он видел, как она выходила, и видел, как вернулась. Он видел её дрожащие плечи и сжатые кулаки, в которых она что-то держала. Но не подошёл. Не спросил. Просто сидел и смотрел. Глаша плакала тихо, прижимаясь щекой к шершавой стене. Слёзы оставляли мокрые следы на досках, смешиваясь с пылью и грязью. Она не знала, сколько прошло времени. Она чувствовала только холод от стены и пустоту внутри, где раньше была Надя. И так плача, она не заметила, как провалилась в сон. --- Глаша не знала, когда она уснула. Она помнила только холод стены, мокрые щёки и дрожь, которая не проходила, даже когда она закрыла глаза. А когда открыла, в притворе было светло и тихо. Кто-то стоял в дверях. Варвара. Глаша не сразу узнала её. Женщина стояла, опираясь рукой о косяк, согнувшись, как под тяжестью невидимого груза. Лицо её было разбито — синяк под глазом, рассечённая губа, ссадина на скуле. Она прихрамывала сильнее, чем обычно, и при каждом шаге морщилась. Глаша заметила, что юбка Варвары была порвана, а на подоле, чуть выше колена, темнело пятно. Кровь. Её пытались застирать, но только развели грязь, оставив бледно-розовые разводы на серой ткани. — Варвара... — прошептала Глаша. Варвара подняла голову. Глаза её были красными, но сухими. Она смотрела на детей, на спящих, на проснувшихся, на Полю, которая уже сидела на соломе и тёрла глаза кулачками. И в этом взгляде было что-то, от чего у Глаши сжалось сердце. Бесконечная, глубокая усталость, такая же глубокая, как тот колодец, в котором Глаша видела Надю. А потом взгляд Варвары скользнул в угол — туда, где под старой шинелью лежало тело Анюты. Маленькое, неподвижное, уже неживое. Варвара замерла. Глаша видела, как её лицо сначала ничего не выражало. Как будто она не узнавала, что это. Как будто она просто смотрела на груду тряпья. А потом — понимание. Медленное, тяжёлое, как вода, которая заполняет лёгкие. Варвара медленно перекрестилась. Широко, размашисто, по-старому. Пальцы её дрожали, когда она касалась лба, живота, плеч. Она закрыла глаза. Её веки сжались, напряглись мышцы лица, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу. Она грузно, с глухим стоном, опустилась на пол у входной двери. Прислонилась спиной к косяку, вытянула ноги и закрыла глаза. Её руки лежали на коленях, сжимая кошелёк с монетами. Она не плакала. Не говорила. Просто сидела, тяжело дыша и собираясь с мыслями. На улице послышался грохот колёс. Повозка остановилась у самых ворот, и Глаша услышала, как кто-то слезает — тяжело, с кряхтением, как слезают люди, привыкшие к долгой дороге. Она выглянула в щель. На двор, придерживая шляпу, зашёл мужчина в белом халате. Лицо его было обрамлено густыми, седеющими усами, и на носу сидели круглые очки, которые он поправил, оглядывая двор. В одной руке он держал чёрный чемоданчик, потёртый, с медными застёжками. За ним, чуть поодаль, стояла женщина в тёмной монашеской рясе, с чётками на поясе и усталым, но спокойным лицом. Мужчина подошёл к Варваре. Та сидела на том же месте, у двери, привалившись спиной к косяку, и смотрела на него снизу вверх. Она протянула ему кошелёк. Он взял, открыл, заглянул внутрь. Поцокал языком — коротко, деловито, как торговец, который оценивает товар. Потом кивнул, спрятал деньги в карман жилета, достал из чемоданчика склянки и порошки. — Лекарства, — сказал он, протягивая ей свёрток. — Для живота, от лихорадки и от кашля. Давайте строго по ложке. Здесь на всех. Варвара молча взяла. И только тогда, когда мужчина уже собрался отойти, она, привстав, схватила его за полы халата и кивнула в угол, где лежала Анюта. — Там, — сказала она. — Девочка. Мужчина проследил за её взглядом. Поморщился, но подошёл. Опустился на одно колено, откинул край шинели, осмотрел бледное, застывшее лицо. Пощупал запястье, зачем-то заглянул под веко, покачал головой. Ничего не сказал. Только закрыл лицо Анюты обратно, выпрямился, поправил очки. — Отмучилась, — сказал он. — Нет времени. Заберём с собой, а там подготовим к погребению. Женщина в монашеской рясе тем временем уже стояла среди детей. Она не громко, спокойно, но настойчиво звала их к себе, собирая, подталкивая, помогая встать. — Собирайтесь, — говорила она. — Мы едем в приют. Ребята, быстро, быстро... Дети поднимались, сбиваясь в кучу, хватаясь друг за друга. Глаша смотрела, как Поля цепляется за её юбку, как Васька трёт глаза, ещё не понимая, что происходит. Она шагнула к выходу и уже взяла Полю за руку, когда обернулась. Варвара еле передвигалась, опираясь рукой о стену. Она смотрела неотрывно на детей, пересчитывая. Губы её шевелились беззвучно, и палец, дрожащий, с обломанным ногтем, двигался от одного ребёнка к другому. Глаша видела, как она считает. Один. Два. Три... Она остановилась. Перевела взгляд в другой угол, где жались друг к другу Васька и Колька. Снова посчитала. Её лицо дрогнуло. — Где Надя? — спросила она. Голос был сухим, но в нём прозвучало что-то, чего Глаша раньше не слышала. Растерянность. Она снова пересчитала детей, переводя взгляд с одного на другого, будто надеялась, что ошиблась. Снова и снова. — Кто-нибудь видел Надю? — спросила она громче. Дети молчали. Глаша молчала. Она смотрела на Варвару, на её разбитое лицо, на её дрожащие пальцы, которые уже не считали, а просто висели вдоль тела. — Где Надя? — повторила Варвара. Теперь уже не вопрос. Требование. Но в голосе её не было силы, только отчаяние. Глаша смотрела на неё, сжимая в кармане синюю ленточку. Она чувствовала её шершавую ткань, её влажную прохладу. Она могла бы сказать. Могла бы показать. Но слова не шли, застревали в горле, как камни. Она перевела взгляд на окно. Потом снова на Варвару. Варвара заметила этот взгляд. Она медленно, прихрамывая, подошла ближе. Глаша почувствовала, как её рука легла на плечо — тяжёлая, тёплая, дрожащая. — Глашенька, — спросила она, и голос её был тихим, чтобы никто из детей не мог услышать. — Глашенька, милая, где Надя? Глаша открыла рот, чтобы ответить. И не смогла. Ни звука. Только слёзы хлынули из глаз, побежали по щекам, смешиваясь с грязью, въевшейся в кожу. Она замотала головой, не в силах выговорить ни слова. Она сама не понимала, почему не может сказать, — просто слова встали поперёк горла, как кость. Она вытянула дрожащую руку, в кулаке которой что-то было. Варвара осторожно разжала её пальцы — на ладони лежала синяя ленточка. Влажная, мятая, с запутавшимися в ней колючками. Варвара смотрела на неё, не веря. Потом дрожащей рукой взяла ленточку, поднесла к глазам. Узнала. Её лицо стало белым, как та шинель, которой была укрыта Анюта. — Где? — прошептала она. — Глаша, где ты это взяла? Глаша беззвучно показала рукой в сторону зарослей, туда, где за старыми кустами темнела узкая тропинка, ведущая к колодцу. Она не могла сказать. Только показала. И Варвара поняла. Она не стала ждать объяснений. Она рванула в ту сторону — прихрамывая, спотыкаясь, цепляясь за ветки, которые хлестали её по лицу, раздирали руки. Глаша смотрела, как её фигура исчезает за кустами, как она бежит, подтягивая больную ногу, не обращая внимания на боль. Она хотела побежать за ней, но ноги не слушались. Она просто стояла, глядя на заросли, и ждала, сжимая кулаки, слушая собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. А через несколько минут она услышала крик. Глухой, протяжный, как вой раненого зверя. Он оборвался так же быстро, как начался, и воцарилась тишина. Глаша стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как дрожат плечи, как мир вокруг сужается до этой одной точки — до того крика, который не умолкнет в ушах девочки никогда. Варвара вышла из кустов. Она была бледнее, чем раньше, лицо её было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз. Она подошла к доктору, схватила его за рукав, залепетала что-то про колодец, про девочку, про то, что нужно достать, что нельзя оставлять, что она не могла, что она не знала, что она только что видела... Доктор вырвал рукав, грубо, резко, и толкнул её плечом. — Нету времени, — сказал он, поправляя очки. — Глупая баба. Какой ещё колодец? Собирайте детей, сестра! Сестра в монашеской рясе уже подходила к Варваре, что-то говорила ей тихо, настойчиво — о том, что нужно торопиться, что повозка ждёт, что дети уже сидят, что нельзя задерживаться. Варвара стояла, глядя на неё, не слыша. Её взгляд был пустым. А там, в колодце, плавала мёртвая Надя. Глаша видела, как Варвара медленно повернула голову в сторону зарослей. Она смотрела туда долго, так долго, что Глаша подумала — она сейчас побежит обратно. Но Варвара не побежала. Она стояла, сжимая руки в кулаки, и дышала тяжело, прерывисто, как будто кто-то выбил воздух из её груди. — Садись, — сказала монахиня. — Мы уезжаем. Варвара повернулась к детям. Посмотрела на них — на Полю, на Ваську, на Кольку, на Глашу. Глаша сидела на повозке, сжавшись в комок, прижимая руки к груди. Варвара подошла к ней, обняла — крепко, на мгновение, так сильно, что Глаша почувствовала, как её сердце бьётся где-то у самого уха. Глаша почувствовала, как Варвара дрожит. Как её пальцы сжимаются на Глашиной спине, как будто она боится отпустить. — Всё хорошо, — прошептала она. Глаша не знала, кому это было сказано. — Всё хорошо. Она быстро вытерла глаза, не глядя на детей. — Поехали, — сказала она. Голос её был сухим, безжизненным. Возница дёрнул вожжи. Послышалось: «Но! Пошла!» Лошадь тронулась, повозка качнулась, заскрипела колёсами. Глаша сидела, прижимаясь спиной к тёплому торсу женщины, чувствуя, как каждый ухаб отдаётся в теле. Она повернула голову, попыталась посмотреть назад. Варвара не дала ей этого, отвернув голову и обняв крепче. Повозка отдалялась, становясь меньше, пока не превратилась в маленькую точку на дороге, а потом и вовсе исчезла за горизонтом. Осталась только пыль и ветер, который гулял по пустому двору. А потом стало тихо. Совсем.