Часть 17

      Олеся чувствовала, как её собственное сопротивление тает, словно первый снег под горячим дыханием Бизона. В палате стало невыносимо жарко, несмотря на работающий кондиционер. Боря, игнорируя собственные сковывающие движения бинты, действовал с той уверенной властностью, которая всегда лишала её воли. Его пальцы, мозолистые от оружия и привыкшие к грубой работе, сейчас двигались с невероятной деликатностью. Он медленно, пуговица за пуговицей, расстегивал её рубашку, не сводя с неё тяжелого, горячего взгляда. — Борь, нас же поймают... — выдохнула она, когда ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу. — Пусть попробуют, — пророкотал он ей в самую шею. — Я их сам поймаю.       Он перешёл от слов к делу. Его язык, горячий и влажный, начал свое медленное путешествие. Сначала он уделил внимание её ушкам, покусывая мочку и выдыхая туда жаркие, несвязные признания, от которых у Олеси по телу бежали мурашки. Затем он спустился к шее, осторожно обходя багровые следы, оставленные киллером, словно пытаясь «перекрыть» боль своей лаской. Олеся выгнулась навстречу его губам, когда он добрался до её ключиц. Каждый его маневр был точным, дразнящим, сводящим с ума. — Ты... ты же ранен, — попыталась она воззвать к его рассудку, когда его губы коснулись верхней линии её груди. — Ранение в голову было бы опаснее, — усмехнулся он, на мгновение отстранившись. — А здесь у меня всё под контролем.       Он потянул край её кружевного белья, и когда преграда исчезла, Олеся невольно задержала дыхание. Боря действовал неспешно, наслаждаясь моментом. Его язык дразнил её соски, едва касаясь их, заставляя их затвердевать, а Олесю — тихо стонать, кусая губы, чтобы не вскрикнуть на весь этаж. Он словно заново изучал её, смакуя каждую реакцию её тела. — Бизон... — сорвалось с её губ. — Тихо, Умочка, — прошептал он, прижимая её ближе к себе, так что она чувствовала жесткость его бинтов и жар его тела. — Это лучшая анестезия, которую мне могли прописать. Не смей останавливаться. Он снова прильнул к её груди, и в этот момент Олеся поняла, что никакие инструкции КТЦ, никакие приказы Пригова и никакие наёмники мира не имеют значения. Был только этот полумрак, запах его кожи и это безумное, интимное электричество между ними.       В этот момент за дверью в коридоре послышались приглушенные голоса охраны — патруль шел на очередной обход. Шаги патруля за дверью затихли, удаляясь в конец коридора, и в палате снова воцарилась эта вязкая, дурманящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием двоих. Боря, почувствовав, что опасность миновала, вернулся к своему занятию с еще большим рвением. Его рука скользнула вниз, к ремню её брюк. Металл пряжки негромко звякнул, когда он ловко расстегнул его одной рукой. Олеся приподняла бедра, помогая ему, и брюки были безжалостно отброшены на пол.       Боря не спешил. Он начал медленно подниматься вверх, покрывая её живот короткими, жаркими поцелуями. Его щетина слегка покалывала нежную кожу, заставляя Олесю непроизвольно вздрагивать и впиваться пальцами в простыни. — Борь... — выдохнула она, когда он добрался до кромки её белья. Но Бизон, верный своей тактике «изматывания противника», не стал снимать последнюю преграду. Он замер, глядя на неё снизу вверх потемневшими, почти черными глазами. Его ладонь легла сверху, накрывая её через тонкую ткань трусиков, и Олеся невольно выгнулась, чувствуя этот невыносимый жар. Он начал медленно вести языком прямо по ткани, очерчивая контуры, дразня её самой гранью дозволенного. Горячее дыхание проникало сквозь хлопок, заставляя Олесю сходить с ума от этой пытки. — Знаешь, в чем прелесть этой легенды? — прошептал он, на мгновение оторвавшись и глядя на то, как она судорожно хватает ртом воздух. — В том, что теперь мне не нужно притворяться, что я тебя хочу.       Он снова приник к ней, теперь уже покусывая край ткани и слегка оттягивая её, но тут же отпуская. Это была игра на грани — он чувствовал каждое её сокращение, каждый тихий всхлип, и это, казалось, давало ему сил больше, чем любые капельницы. — Ты же сама просила... показать, как там у меня дела, — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти, пока он продолжал дразнить её через ткань, доводя до предела. — Вот и смотри. Я, может, и в бинтах, Ума... но я всё еще твой командир. И сегодня ты будешь подчиняться моим правилам. Олеся зажмурилась, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. Он доводил её до безумия этой медлительностью, этим расчётливым, чисто мужским упрямством, не давая того, чего она уже жаждала больше всего на свете. Боря действовал с пугающей, почти хирургической точностью. Его пальцы зацепили края тонкой ткани по бокам, и он начал медленно, сантиметр за сантиметром, стягивать их вниз. Он явно наслаждался каждым мгновением, его взгляд не отрывался от её лица, фиксируя каждую вспышку румянца и каждое прерывистое дыхание.       Когда последняя преграда упала на пол, Олеся почувствовала себя совершенно беззащитной под этим тяжёлым, собственническим взглядом. Боря чуть сместился, шикнув от резкой боли в боку, но даже не подумал остановиться. — Ну всё, Умочка... — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая смесь нежности и животной страсти, что у неё перехватило дыхание. — Теперь ты только моя. Весь мир подождет. Он склонился ниже. Сначала это были просто прикосновения — его горячее дыхание обжигало чувствительную кожу внутренней стороны бедер. Олеся невольно сжала колени, но Боря мягко, но властно развёл их своими руками. — Не закрывайся от меня, — негромко приказал он.       И когда его язык впервые коснулся её, влажно, дразняще и невыносимо нежно, Олеся не выдержала. Она запрокинула голову, впиваясь пальцами в подушку, чтобы не закричать. Боря знал, что делал. Он был опытным охотником, который точно знал, где находятся самые уязвимые точки его цели. Он не торопился, чередуя медленные, томительные ласки с быстрыми, требовательными движениями. Олеся чувствовала, как внутри неё закручивается тугая, огненная спираль. Она уже не соображала, где они находятся, забыла про Пригова, про ранения Бори, про проклятых наёмников. Существовал только этот ритм, этот жар и его губы, доводящие её до грани. — Боря... — простонала она, её ноги сами собой расслабились и широко разошлись, полностью открывая его ласкам.       Он на мгновение оторвался, глядя на неё — растрёпанную, стонущую, полностью во власти его воли. Несмотря на то, что сам он был скован бинтами и не мог двигаться в полную силу, его мужское самолюбие ликовало. Он видел, что может сделать с ней, видел, какую власть имеет над этой сильной, независимой женщиной. — Вот так... — прохрипел он, снова приникая к ней, теперь уже более настойчиво. Он довел её до пика мастерски. Когда Олесю наконец накрыла мощная, ослепительная волна оргазма, она уткнулась лицом в подушку, заглушая стон. В палате повисла мертвая тишина, которую нарушил только резкий скрип открываемой двери и щелчок выключателя. Резкий больничный свет ударил по глазам, ослепляя.       Боря среагировал быстрее, чем любой здоровый человек. Инстинкт бойца спецназа, помноженный на яростное желание защитить Олесю, сработал безупречно. Несмотря на бинты он одним мощным рывком накинул на неё одеяло и буквально накрыл её своим телом, пряча от чужих глаз. Раны отозвались острой, вспыхнувшей болью, но Бизон даже не поморщился. Он замер над Олесей, тяжело дыша, его спина была как каменная стена, полностью закрывающая ее обзор.       Доктор, седой мужчина с сорокалетним стажем, который видел в этой жизни всё — от пулевых ранений до симуляций амнезии, даже не вздрогнул от рыка Бизона. Напротив, он медленно закрыл дверь изнутри, демонстративно скрестил руки на груди и, подняв одну бровь, уставился на Борю поверх очков. В палате воцарилась пауза, которую можно было резать ножом. — Борис Андреевич, — вкрадчиво начал врач, — я, конечно, слышал о феноменальной выносливости группы «Смерч», но чтобы пациент с катетером и... — он выразительно посмотрел на «мумифицированную» область, — ...в таком состоянии перешёл в контрнаступление... Это, знаете ли, научный прорыв. Или чистой воды суицид. Боря замер, не меняя позы «живого щита», но его уши снова начали приобретать пунцовый оттенок. — Доктор, у нас оперативное совещание, — буркнул Бизон, пытаясь сохранить лицо, хотя его обнаженная спина подозрительно напряглась. — Совещание? — Доктор сделал шаг ближе к кровати. — Тогда почему у «совещания» из-под одеяла торчит прядь каштановых волос и... это что, форменный ботинок на полу?       Врач проследил взглядом за брошенной обувью Олеси и перевел взгляд на Борю. В этот момент Ума, понимая, что скрываться под простыней, пока над ней стоит Бизон, уже просто глупо, осторожно высунула нос из-под края одеяла. — Добрый вечер, — просипела она, чувствуя себя так, словно её застукал лично Пригов в момент кражи секретных кодов. — Ба, лейтенант! — Доктор покачал головой. — Олеся Михайловна, я-то думал, вы опытный боец, а вы решили своего командира доконать раньше времени? Вы же знаете, в каком виде у него... гхм... органы управления. Одно неловкое движение, и мы будем собирать этот «конструктор» заново до самой весны.       Боря наконец не выдержал и сел, стараясь прикрыть Олесю так, чтобы она могла хотя бы рубашку натянуть. — Док, ну хватит уже, — проворчал он. — Всё под контролем. Рефлексы проверены, жалоб нет. — Рефлексы у вас, Борис Андреевич, как у мартовского кота, — отрезал врач, подходя к монитору и делая пометки. — А вот пульс 140 в состоянии покоя — это повод впаять вам обоим строгий выговор от главврача. Олеся, вылезайте уже из засады, я вам не враг. Но если я еще раз увижу, что вы используете реанимационную койку как плацдарм для маневров — выпишу Бизону успокоительное в двойной дозе. И не в таблетках, а внутримышечно. В самое больное место.       Боря невольно поморщился, а Олеся, быстро натягивая рубашку под прикрытием его широкой спины, едва сдерживала истерический смех. Доктор вздохнул, поправил очки и посмотрел на Борю с тем особым выражением лица, которое бывает только у врачей, когда они собираются обсуждать сугубо физиологические, но крайне важные детали. Он перевел взгляд на Олесю, которая уже успела более-менее привести себя в порядок под одеялом, и замялся. — Я вообще-то зашёл, чтобы повязки снять... и катетер убрать, — начал врач, старательно подбирая слова. — Нам необходимо провести... контрольный замер функциональности выделительной системы в естественных условиях.       Боря, который уже вернул себе часть своего привычного нахальства, громко фыркнул. — Док, да бросьте вы. Говорите прямо, чего уж там. Ума и не такое слышала, мы с ней в таких дырах бывали, что ваши термины — это просто детский лепет. Врач пожал плечами, решив, что раз пациент настаивает на честности, скрывать нечего. — Ну, раз вы настаиваете... Борис Андреевич, мне нужно убрать трубку и посмотреть, как вы, грубо говоря, будете писать самостоятельно. Учитывая характер травм и отёк в той области, это критический момент. Если процесс пойдет не так — придется возвращать катетер, а это лишний риск инфекции.       В палате повисла тишина. Олеся, которая только что чувствовала себя роковой женщиной, внезапно почувствовала, как к щекам приливает новая волна жара. Одно дело — романтика и искры страсти, и совсем другое — суровая медицинская реальность с «замерами». Бизон, несмотря на свою браваду, тоже на секунду замолк. Его «мумифицированное» достоинство вдруг представилось ему в совершенно ином, куда менее героическом свете. — Ну... раз надо, значит, надо, — буркнул он, косясь на Олесю. — Ты это... Ума... Может, в коридор выйдешь? Подышишь? Олеся уже собиралась вскочить, но доктор, неожиданно коварно улыбнувшись, придержал её за плечо: — Зачем же? Олеся Михайловна у нас девушка боевая. К тому же, Борис Андреевич, учитывая ваш пульс и общий тонус, поддержка близкого человека вам не помешает. А если возникнут трудности — она поможет вам дойти до санузла и проконтролирует... хм... напор. — Доктор! — в один голос выкрикнули Олеся и Боря. — Шучу-шучу, — врач подошёл к кровати с лотком инструментов. — Но катетер я сейчас сниму. Олеся, побудьте пока здесь, за ширмой. Если ему станет плохо — позову. А вы, Борис, готовьтесь. Сейчас будет не так приятно, как пять минут назад.       Олеся, как настоящий боец, держалась до последнего. Она стойко наблюдала за тем, как доктор аккуратно срезает слой за слоем «мумифицированную» упаковку, обнажая последствия недавнего боя. Но когда в воздухе отчетливо запахло спиртом, а врач потянулся за стерильным вазелином, она поймала на себе затравленный и одновременно умоляющий взгляд Бизона. В этом взгляде читалось: «Ума, если ты сейчас не уйдешь, я просто сгорю со стыда прямо здесь». — Ладно, герой, я за ширму. Считай, что я на посту, — шепнула она и скрылась за пластиковой перегородкой. Доктор, наконец, освободил орган Бори от последних бинтов. Он окинул фронт работ профессиональным, но каким-то слишком ироничным взглядом. — Ну, Борис Андреевич, — хмыкнул врач, поправляя перчатки. — Скажу честно: калибр сохранен, хотя тюнинг пока выглядит... специфически. Синеватый оттенок вам даже идет, гармонирует с цветом глаз. Но, как говорится, не красен орган формой, а красен он напором. Боря только зубы сцепил, мечтая, чтобы земля разверзлась прямо под койкой. — Док, меньше лирики, больше дела. Вынимайте уже этот шланг.       Врач кивнул и, предупредив: «Сейчас будет немного... жгуче», начал медленно и плавно вытягивать катетер. — О-о-о-о... — Боря выдавил из себя звук, похожий на рык раненого медведя, вцепившись пальцами в матрас так, что затрещали пружины. Глаза его вылезли из орбит, а по лбу градом покатил пот. — Твою же... Котлету в бок... И именно в этот момент, когда катетер был на полпути к свободе, а Бизон находился в самой нелепой и болезненной позе в своей жизни, дверь палаты распахнулась от мощного удара ноги. — Всем стоять! Контрольная проверка! — на всю палату прозвучал звонкий, бодрый голос Риты. Багира влетела внутрь, размахивая пакетом с апельсинами, и с ходу затормозила у кровати, не успев вовремя заметить ширму и работающего врача. — Ну что, Бизон, как твоё хозяйст... — Рита осеклась, уставившись на доктора, который в этот момент держал член Бори одной рукой, а катетер другой. В палате наступила такая тишина, что было слышно, как падает капля конденсата с кондиционера. — Мать... — только и смог выдать Боря, прикрывая лицо ладонью. — Ой, — Рита сделала круглые глаза, переводя взгляд с врача на Борю и обратно. — А я... я думала, вы тут уже в шахматы играете. Доктор, продолжайте, не отвлекайтесь. Я просто посмотрю... со стороны. Как там наш «прибор»? Стрелять-то будет? — Маргарита Степановна! — донесся из-за ширмы загробный голос Олеси. — Выйдите немедленно!       Доктор, обладавший поистине олимпийским спокойствием и специфическим юмором старого реаниматолога, даже бровью не повел на появление Багиры. Напротив, он воспринял это как появление бесплатной рабочей силы. — О, Маргарита Степановна! Как удачно, — буднично отозвался врач, не выпуская «инструмент» из рук. — Помощь специалиста нам как раз не помешает. Подойдите-ка поближе, возьмите лоток. Рита, которая за секунду до этого выглядела слегка смущённой, тут же включила режим «старшего офицера». Она отставила апельсины на тумбочку и с профессиональным любопытством шагнула к кровати, перехватывая металлический лоток. — Держу, доктор. Что делаем? — бодро отрапортовала она, заглядывая прямо в эпицентр событий. — Видите ли, — продолжал врач, аккуратно потягивая трубку дальше, — мне сейчас нужно будет придерживать… кхм… головку, чтобы при окончательном выходе катетера не повредить слизистую и направить струю, если сработает рефлекс. Одной рукой неудобно. Так что держите лоток ровнее, не качайте.       Боря в этот момент издал звук, средний между хрипом утопленника и воем раненого койота. Он натянул простыню себе на голову, желая только одного: чтобы в госпиталь прямо сейчас попал метеорит. — Багира, — донесся его глухой, страдальческий голос из-под ткани. — Я тебя убью. Своими руками. Как только смогу встать. Уйди отсюда, ради всего святого! — Да ладно тебе, Бизон, не зуди! — Рита даже не шелохнулась, сосредоточенно наблюдая за действиями хирурга. — Я тебя и не таким видела. Подумаешь, калибр чуть распух и посинел. Зато смотри, какая форма! Доктор, а вот это пятнышко — это гематома или так и должно быть? Из-за ширмы послышался отчётливый звук удара ладонью по лбу. — Маргарита Степановна! — Олеся высунулась из своего укрытия, красная как помидор. — Имейте совесть! Человек… в уязвимом положении! — Ума, не мешай медицине! — отмахнулась Рита. — Тут исторический момент — возвращение Бизона к самостоятельной жизнедеятельности. Давай, док, тяни уже до конца!       Врач сделал последнее, решительное движение. Боря выгнулся дугой, его пальцы намертво впились в матрас, а на лбу вздулись вены. Катетер со специфическим звуком окончательно покинул тело. — Есть! — торжественно объявил доктор, аккуратно придерживая орган Бори, как редкий экземпляр в музее. — Маргарита Степановна, лоток ближе! Сейчас проверим стартовое давление. Борис Андреевич, расслабьтесь и попробуйте… ну, вы поняли. Боря лежал с простыней на голове, Рита стояла с лотком в руках в ожидании «результата», а Олеся застыла в проходе, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. — Я при свидетелях не мочусь! Я спецназ, а не экспонат на ВДНХ! — рявкнул Боря из-под простыни, и его голос под тканью прозвучал как рык из берлоги. Доктор, невозмутимо утилизируя катетер, даже не дрогнул. — Борис Андреевич, ваше «хозяйство» сейчас — это главный датчик вашего выздоровления. Мочеиспускание — это не просто естественный процесс, это показатель отсутствия внутреннего отёка и повреждения уретры. Если вы так смущаетесь Маргариты Степановны... — врач покосился на Багиру, которая с интересом разглядывала содержимое лотка, — ...то можете в сопровождении Олеси Михайловны проследовать в уборную. Но сделать это нужно в ближайшие десять минут. — Да я сам дойду! — Боря сорвал с головы простыню. Глаза его метали молнии. — Справиться с собственным организмом я в состоянии без конвоя!       Он решительно откинул одеяло, демонстрируя миру свои ноги. Стиснув зубы, Бизон опустил их на пол. Олеся дёрнулась было помочь, но он предостерегающе выставил руку: «Сам!». Боря резко выпрямился, собираясь героическим маршем дойти до санузла... и в ту же секунду его лицо приобрело землисто-серый оттенок. Он издал короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип раненого вепря, и рухнул обратно на койку, едва не опрокинув капельницу. — Твою ж... дивизию... — прохрипел он, хватаясь за пах и сгибаясь пополам. — Вот об этом я и говорил, — спокойно заметил доктор, придерживая Борю за плечо. — Головка — одно из самых чувствительных мест на мужском теле, Борис Андреевич. Там сосредоточены тысячи нервных окончаний. А после катетера, который там находился несколько часов, любая попытка напряжения или просто трение о воздух будут вызывать ощущение, будто вам туда залили расплавленный свинец. Боль неизбежна. Это физиология, а не слабость.       Багира, видя, что другу реально плохо, мгновенно растеряла весь свой юмор. — Так, Бизон, отставить геройство. Док прав. — Ума... — Боря поднял на Олесю взгляд, в котором смешались дикая боль и остатки мужской гордости. — Помоги... Сама видишь, ноги не держат. Только ты. Рита, выйди, пожалуйста. И док... дайте нам три минуты. Доктор кивнул и, забрав лоток у Багиры, потянул её к выходу. — Пойдёмте, Маргарита Степановна, оставим «пациента» на попечение его личного терапевта. Олеся, если он там сознание потеряет — жмите на кнопку.       Дверь закрылась. В палате остались только они. Боря сидел на краю кровати, тяжело дыша, и боялся даже пошевелиться. — Иди сюда, — прошептал он Олесе, протягивая руку. — Держи меня крепче. Кажется, это будет самое тяжелое задание в моей карьере. Олеся подошла вплотную, решительно отстранив его дрожащую руку, которой он пытался прикрыть пылающую багровую плоть. — Боря, брось ты этот стыд, — фыркнула она, обхватывая его за талию и закидывая его тяжелую, горячую руку себе на плечи. — Я тебя столько раз языком доводила, а ты теперь ладошкой прикрываешься? Не смеши мои берцы. Опирайся сильнее, я не сломаюсь.       Боря навалился на неё почти всем весом, и каждый шаг до санузла отзывался в его паху такой резкой, пульсирующей судорогой, что он буквально впивался пальцами в её плечо, до белых пятен на коже. Когда они наконец оказались в тесном пространстве уборной, он прислонился спиной к холодной плитке, тяжело и хрипло дыша. Пот заливал ему глаза. — Всё, приехали, — прохрипел он, глядя вниз. — Но я... я не могу, Ума. Руки ходуном ходят. Кажется, если я сейчас сам попробую... я просто упаду. Олеся видела, как его затрясло — то ли от остатков наркоза, то ли от дикой боли в раздраженной уретре. Она молча опустилась перед ним на одно колено, аккуратно раздвинув его ноги. — Спокойно, командир. Сейчас всё сделаем.       Она осторожно, одними кончиками пальцев, обхватила его член. Он был горячим, припухшим и невероятно чувствительным — Боря даже от этого легкого касания выгнулся, издав приглушенный рык, и едва не сполз по стене. — Твою мать, Олеся... — он зажмурился до искр в глазах, вцепившись свободной рукой в поручень. — Там как будто битое стекло внутри... — Терпи, Бизон. Дыши ровно, — шептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она аккуратно направила его в сторону унитаза, придерживая у самого основания и чуть выше, чтобы зафиксировать верное положение. Ей пришлось приложить усилие, потому что Боря от боли непроизвольно сжимался. — Давай, родной. Расслабься. Просто позволь этому случиться.       Прошло несколько мучительных секунд тишины, нарушаемой только его тяжелым дыханием. И когда процесс наконец пошел, Боря буквально завыл сквозь зубы. Первые капли выходили с такой болью, что у него подкосились колени, и Олесе пришлось сильнее прижаться плечом к его бедру, чтобы он не рухнул прямо на неё. Она чувствовала пальцами, как пульсирует его плоть, как напряжена каждая жилка. Она не отпускала его, продолжая «целиться» и игнорируя то, что её рука намокла. Сейчас это было неважно. Важно было то, что напор постепенно становился ровным, а лицо Бори из землистого медленно становилось просто бледным.       Когда всё закончилось, он обессиленно уронил голову ей на макушку. Олеся подождала еще пару секунд, аккуратно промокнула его салфеткой и только тогда отпустила. — Ну вот и всё, — тихо сказала она, поднимаясь и глядя ему прямо в глаза. — Функционал в норме, напор как у пожарного гидранта. Жить будешь. Боря смотрел на неё с такой непередаваемой смесью благодарности, обожания и всё еще тлеющей мужской гордости, что Олеся не выдержала и коснулась губами его колючей щеки. — Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал, — выдохнул он, обхватывая её лицо ладонями. — Видеть меня в ТАКОМ виде... и даже глазом не моргнуть... — Привыкай, Бизон, — усмехнулась она, помогая ему дойти. — Впереди отпуск, и я планирую проверять твой «функционал» гораздо более приятными способами. А теперь — в кровать, пока док не вернулся.       Дверь открылась ровно в тот момент, когда Олеся помогала Боре поудобнее устроиться на подушках, натягивая на него простыню. Доктор вошёл первым, Багира следовала за ним, по-хозяйски жуя апельсин. — Ну что, герои? — Доктор подошёл к кровати и, не спрашивая разрешения, откинул простыню обратно. — Борис Андреевич, не прикрывайтесь, я это всё уже видел, и Маргариту Степановну вы вряд ли чем-то удивите. Она в спецназе дольше, чем вы в штанах. Боря обречённо вздохнул и раскинул руки, принимая неизбежное. — Итак, — врач надел новые перчатки и без лишних церемоний обхватил пальцами член Бизона, слегка сжимая его у основания. — Напор был? Цвет мочи? Кровянистые выделения заметили?       Олеся, стоявшая у изголовья, ответила за Борю, потому что тот лишь скрипел зубами: — Крови не было. Напор нормальный, ровный. Но ему было очень больно, едва сознание не потерял. — Это ожидаемо, — доктор начал внимательно осматривать яички, которые всё еще были сильно отёкшими и приобрели багрово-синюшный оттенок. — Травматический отек мошонки еще держится. Борис, когда я вот здесь нажимаю, в левое яичко отдает? Или боль уходит в пах? — В пах, — выцедил Боря, дёрнувшись от прикосновения. — Док, вы там поаккуратнее, это же не казённое имущество. — Для КТЦ — почти казённое, — вставила Рита, подходя ближе и совершенно спокойно рассматривая «фронт работ». — Док, а то, что член так сильно распух в районе головки, это не помешает нормальному мочеиспусканию в дальнейшем? Вдруг там канал пережмёт? — Хороший вопрос, Маргарита Степановна, — кивнул врач, продолжая пальпацию. — Сейчас мы это и проверяем. Слизистая уретры после катетера раздражена, а учитывая, что удары приходились в том числе и по самим яичкам, есть риск гематоцеле. Но, судя по тому, что мочится он сам, проходимость канала сохранена.       Доктор чуть оттянул крайнюю плоть, осматривая отверстие уретры. Боря в этот момент выглядел так, будто готов был записаться в добровольцы на самое суицидальное задание, лишь бы это закончилось. — Значит так, — резюмировал врач, отпуская «обьект» и снимая перчатки. — Член и яички будем дважды в день обрабатывать мазью с антибиотиком и противоотечным. Олеся Михайловна, это будет на вас. Нужно аккуратно втирать, чтобы не было застоя лимфы. Борис, если почувствуете, что яички стали еще твёрже или моча перестала выходить — сразу зовите дежурного. Но пока прогноз оптимистичный: функционировать будет, и, судя по вашему пульсу, когда Ума рядом, эректильная функция тоже не пострадала. Рита усмехнулась, бросая взгляд на покрасневшую Олесю. — Ну, в эрекции Бизона я никогда не сомневалась. Он даже со сломанным позвоночником будет на девок заглядываться. — Всё, — Боря натянул одеяло до самого подбородка. — Консилиум окончен. Док, спасибо. Багира, апельсины оставь и иди... к Пригову. Ума, ты слышала — теперь ты официально мой лечащий врач. Готовь мази.       Доктор, уже взявшийся за ручку двери, обернулся, словно вспомнив важнейшую деталь. — Ах да, чуть не забыл. Борис Андреевич, полноценный душ для вас пока под запретом. Температура воды и напор могут усилить отек яичек, а нам нужно, чтобы гематомы рассасывались. Так что, Олеся Михайловна, на вас ложится еще и гигиеническая часть. Член и яички нужно обмывать антисептическим раствором комнатной температуры дважды в день. Аккуратно, без лишнего фанатизма, но тщательно. Олеся кивнула, стараясь сохранять невозмутимость, хотя перспектива «тщательного обмывания» в присутствии ворчащего Бизона обещала быть тем еще испытанием для нервной системы. — И самое главное, — врач поднял указательный палец, глядя Боре прямо в глаза. — Полный половой покой. Никакого секса, никакой мастурбации. Любой прилив крови к пещеристым телам сейчас вызовет дикую боль и может спровоцировать разрыв сосудов внутри яичек. Понятно? Не дрочить, Борис Андреевич. Терпите. Боря издал звук, похожий на стон раненого зверя, и закрыл глаза ладонью. — Док, вы меня просто добиваете. Мало того, что я замотан как мумия, так еще и это... И тут в разговор вмешалась Багира. Она откусила дольку апельсина и, прищурившись, выдала абсолютно невозмутимым тоном: — Секс нельзя, понятно. А минет? Чисто технически — это же не такая нагрузка, как полноценный акт.       Олеся застыла, чувствуя, как у неё начинает дергаться глаз. Боря убрал руку от лица и с надеждой уставился на врача. Доктор не выдержал и коротко рассмеялся, оценив прямоту Багиры. — Маргарита Степановна, вы верны себе. Что ж, чисто физиологически — если процесс не будет вызывать у пациента боли и если Олеся Михайловна будет... кхм... крайне осторожна, то противопоказаний нет. Главное — отсутствие резких движений и перепада давления. Так что, Борис, если не будет болеть — дерзайте. Но помните про отек яичек, их лучше вообще не трогать. — Ну вот, Бизон, — Рита подмигнула другу. — Жизнь-то налаживается. Главное, Уму не обижай, а то останешься на сухом пайке до самой выписки.       Врач и Рита наконец вышли. В палате стало так тихо, что было слышно, как гудит медицинское оборудование. Боря медленно повернул голову к Олесе. На его лице медленно расплывалась самодовольная, чисто «бизоновская» ухмылка, несмотря на бледность и синяки. — Ну что, «медсестра»? — прохрипел он, выразительно поглядывая на область под одеялом. — Слышала вердикт? Мыть пора. И, кажется, мне уже становится... немного больно. Нужна твоя «терапия». Олеся вздохнула, подходя к тумбочке и беря в руки флакон с антисептиком. — Бизон, ты неисправим. Тебе только что катетер из члена вытащили, а ты уже о минете мечтаешь? — Мечты — это то, что помогает нам выжить, Ума, — Боря фыркнул. — Давай, приступай к водным процедурам. И помни — доктор разрешил, если не будет болеть. А я уж постараюсь не жаловаться.       Олеся намочила стерильную марлевую салфетку теплым антисептиком. Она старалась двигаться уверенно, хотя пальцы всё ещё слегка подрагивали. Когда она вновь откинула одеяло, перед ней предстала та самая картина, которую доктор назвал «научным прорывом»: припухший, багрово-синий член и тяжело налившиеся яички, на коже которых еще остались следы клея от пластыря. Боря лежал неподвижно, глядя в потолок, но как только её влажные пальцы коснулись его кожи, он вздрогнул. Олеся начала медленно обмывать его, осторожно проходясь по всей длине члена и уделяя особое внимание головке, которая после катетера выглядела воспалённой и ярко-алой. — Лесь... — тихо позвал он. Его голос звучал глухо и как-то непривычно надломленно. — Что, Борь? Больно? — она сразу замерла, подняв на него глаза. — Нет, не в боли дело, — он наконец отвёл взгляд от потолка и посмотрел на неё. В его глазах не было привычного блеска или шуток — только какая-то тяжелая, мужская горечь. — Вот оно тебе надо? Честно?       Олеся на мгновение перестала водить салфеткой по его яичкам и замерла, чувствуя, как его мошонка под её ладонью судорожно сократилась от его внутреннего напряжения. — Ты о чём? — нахмурилась она. — Обо всём этом, — он кивнул вниз, на её руки, занятые его интимным туалетом. — Зачем тебе это, Ума? Ты красивая, молодая, сильная девка. Тебе мужик нужен нормальный, чтобы... ну, сам понимаешь. А перед тобой сейчас что? Развалина в бинтах, которая даже поссать сама не может без твоей помощи. Я сейчас чувствую себя не Бизоном, а каким-то... немощным тюленем на лежбище. Тебе не противно вообще?       Олеся медленно отложила салфетку в лоток и, не стесняясь его наготы, положила ладонь ему прямо на бедро, чуть ниже воспалённого места. Она смотрела на него так серьезно и пронзительно, что Боря невольно замолчал. — Послушай меня, Тарасов, — её голос был твердым, как сталь. — Если ты думаешь, что я тебя люблю за твой «напор» или за то, как ты круто стреляешь, то ты дурак. Ты для меня не «функционал» из отчёта Пригова. Ты мой Боря. И если сегодня ты не можешь сам поссать — я подержу. Если завтра ты не сможешь ходить — я буду возить твою коляску и кусать каждого, кто посмотрит косо. Она снова взяла мазь и выдавила немного на пальцы. — А насчет «противно»... — она едва заметно улыбнулась, начиная аккуратно, круговыми движениями втирать лекарство в его член, чувствуя, как он под её ладонью непроизвольно начинает теплеть и увеличиваться в объеме, несмотря на все запреты. — Видел бы ты себя со стороны. Даже сейчас, весь в синяках и мазях, ты для меня самый желанный мужик на свете. Так что закрой рот, Бизон, и дай мне закончить «тюнинг».       Боря шумно выдохнул, закрывая глаза. Его рука нашла её свободную ладонь и крепко сжала. — Характер у тебя, Ума... — прошептал он, и в его голосе снова прорезались те самые нотки. — Пригов точно знал, кого мне в пару ставить. Ладно, лечи. Но учти: как только отек спадет, я тебе эти «водные процедуры» припомню. В самом лучшем смысле. Она продолжала втирать мазь, чувствуя, как её собственные щеки горят. Её пальцы скользили по нежной коже яичек, разминая застоявшуюся лимфу, как советовал врач, и она видела, что Боре, несмотря на дискомфорт, эта близость была нужна как воздух.