Глава 4

Я сидела в столовой с бокалом красного вина. Терпкий вкус глушил ночной осадок, хотя настоящей жизни в нем, конечно, не было. Нарцисса навестить меня не изволила — осталась в своих покоях, оставив за собой лишь шлейф лавандового настоя и горькой скорби. Шаги на лестнице прозвучали иначе. Исчезла нерешительная чеканка напуганного мальчика. Драко вошел: лицо высечено из мела, волосы идеально уложены, а в серых глазах — ровная, сухая пустота. На мать он не походил, на отца — тем более. От него пахло остывшим металлом. Он встал напротив, глядя сквозь меня на гобелен. — Я не хочу больше учиться прятаться, Люсиль, — произнес он абсолютно обесцвеченным голосом. — И «чувствовать» не хочу. Я опустила бокал, наблюдая за алой волной у хрустального края. — Научи меня тому, от чего маме станет тошно, если она узнает. Магии крови. Ментальному сокрушению. Чтобы моя палочка сама тянулась к чьему-то горлу. Я поднялась и медленно зашла ему за спину. Пульс мальчишки не сбился ни на удар. Смерть, поселившаяся в этом доме, перестала его пугать — он просто впустил ее внутрь. — Ты просишь о вещах, от которых нет возврата, Драко. Твоя суть станет серой и пористой, как этот туман за окном. Вчерашний мальчик испарился. — Его загрызли в лесу, — ровно отрезал он. Готовность пойти на дно оказалась дистиллированной. — Что ж. Но магия крови берет плату твоим же веком. Использовать придется собственную жизнь. Я достала тонкий кинжал и прижала острие к его ладони. — Готов пролить «чистую кровь», чтобы сделать ее клинком? Лезвие рассекло кожу. Драко даже не поморщился — лишь с отрешенным любопытством наблюдал, как тяжелая капля срывается на мрамор. — Боль — наиболee честный сигнал тела, — я обошла его, коснувшись раны пальцем, чтобы вскрыть свежий импульс. Драко чуть сжал челюсти. — Люди бегут от нее или кричат. А ты не трать ресурс на вопль. Собери его и направь в палочку. Он закрыл глаза. На лбу проступила вена, в воздухе остро пахнуло озоном. Я едва коснулась кончиками пальцев его виска, вливая крошечную долю заемной, вымороженной боли. Его тело натянулось струной, но я удержала его за плечо. — Жри ее. Переплавляй. Драко выдохнул сквозь зубы глухой, совсем не человеческий звук, вскинул руку и без единого слова метнул заклятие в дубовый буфет. Вспышка вышла грязно-серой, тяжелой. Древесину не просто раскололо — массивный шкаф смяло и впечатало в кладку с глухим треском. Драко тяжело дышал, по подбородку текла нитка крови от прокушенной губы, но он стоял ровно. — Это знакомый урок, — выговорил он, вытирая губу. — Отец применял ко мне Круцио с детства. Учил перенаправлять боль. Сделай еще раз. Слова про Люциуса прозвучали обыденно, но вызвали у меня лишь холодное презрение. Старший Малфой дрессировал пса, научив его быть терпящей жертвой, но так и не дав главного — понимания, как стать самой болью. — Твой отец учил тебя быть скотом с высоким порогом чувствительности, — выронила я. — А я научу тебя впитывать удар. Чтобы ты возвращал его врагу десятикратным гневом. Я прижала его к стене и надавила ладонью на грудь, прямо над сердцем, выплеснув волну нефизического холода — ощущение абсолютного, костяного одиночества. Каждое закрытое перед ним окно, каждый чужой презрительный взгляд я спрессовала в один узел. Драко захлебнулся воздухом, зрачки расширились, поглотив радужку. Но вместо выкрика вырвался лишь сдавленный стон. Запахи озона и стали исчезли — их сменил густой аромат жженого сахара и запекшейся крови. Магия мальчишки перестала метаться и свернулась вокруг него плотным, тяжелым коконом. Он поднял палочку плавно, почти механически. — Sanguis Tormentum, — проговорил он. По залу прошла сухая вибрация. Тени в углах потянулись к нему, а остатки вина в бокале замерзли, превратившись в десятки ледяных игл. Иглы сорвались с места. Я уклонилась инстинктивно, но одна из них все же успела задеть щеку. На кожу выступила черная, густая капля. Драко пошатнулся. Глаза медленно обретали прежний вид. Он уставился на мое лицо, потом на пальцы. — Я… ранил тебя. — Ты ранил смерть, — я вытерла щеку. — Поздравляю. Ты только что перестал быть добычей. Но помни: эта магия всегда забирает свое. В двери столовой ворвалась Нарцисса. Лицо белее савана, глаза прикованы к изуродованному буфету, крови на полу и сыну. — Люсиль… что ты с ним сделала? Драко медленно повернулся к матери. В его взгляде проступил такой холод, что она отступила на шаг. — Она делает меня неуязвимым, мама. Как папа, — выронил он абсолютно обесцвеченным голосом. — Только теперь мне не страшно. Сквозняк от входной двери принес привычный шлейф: полынь, сырой подвал и застарелая горечь человека, слишком долго живущего на две жизни. Северус Снейп вошел стремительно, взметнув полы мантии. Он замер, с ходу считав сцену. Взгляд, острый как скальпель, пройдясь по ране Драко и порезу на моей щеке, зафиксировал металлический припек запретной магии крови. — Нарцисса, выйди, — бросил он, не оборачиваясь. — Северус, я… — начала она, но, встретившись взглядом с сыном, осеклась. Драко смотрел на нее без прежней нужды в защите — ровно и отстраненно. Нарцисса прижала ладонь к губам и покинула столовую. Снейп перевел взгляд на меня. — Люсиль. Я должен был догадаться. Только ты способна превратить утро в бойню. — Sanguis Tormentum, — едва слышно проговорил он, и в этом тихом тоне вибрировал ожесточенный гнев. — Ты учишь его ритуалам, выжигающим каналы быстрее Адского пламени? Решила, раз сама мертва, можно сжигать его жизнь? Я медленно слизнула черную каплю со своего пальца, глядя на него с ленивым вызовом. — Здравствуй, Северус. Сколько прошло? Пятнадцать лет? От тебя все так же пахнет несварением и плохими предчувствиями. — Шестнадцать, Люсиль. И всё это время воздух был чище, пока ты гнила в Румынии, — Снейп сделал шаг вперед. — Тот же дешевый театр и страсть к чужой боли. Он посмотрел на Драко, продолжавшего сжимать палочку. — Иди в свои покои. Живо. — Я останусь, — голос мальчишки прозвучал сухо и твердо. Он не спрашивал — констатировал. Бровь Снейпа дернулась, но он промолчал: перед ним стоял не послушный ученик, а оголенный нерв, накачанный тяжелой энергией. — Видишь, Северус? — я чуть обнажила клыки. — Он не ищет одобрения. Ты годами кормил его Окклюменцией, и без толку. А я за неделю дала ему хватку. — Хватку? — Снейп шагнуть вплотную. — Ты делаешь из него куклу. Магия крови берет проценты, которые он не выплатит. Зачем? Сводишь счеты с Реддлом или от скуки? — Я выполняю просьбу его матери, — я едва заметно повела носом, уловив тонкую нить Непреложного обета, тянувшуюся от Северуса в коридор. — И явно справляюсь лучше тебя. Что еще стребовала с тебя ошалевшая Нарцисса? Снейп замер. Рука едва уловимо качнулась к рукаву. — Убирайся из Мэнора, Люсиль. Пока я не стер тебя отсюда. Твои методы устарели вместе с Гриндевальдом. Я не удержала сухой, звенящий смешок. — Ты хорошая ищейка, Северус, но не понимаешь природы силы. Том придет за ним. И твои мази с Окклюменцией не спасут, если у мальчика внутри не появится сталь. Ты боишься не за его душу. Ты боишься потерять контроль. Снейп резко развернулся, взметнув полы мантии: — За мной. В кабинет Люциуса. Я последовала за ним. Заперев дверь и наложив заглушающие чары, Снейп опустился в кресло. В его лице остался лишь жесткий расчет. — Ты переходишь черту, Люсиль. То, что ты делаешь с мальчиком — кастрация воли ради ярости. — А тебе нужен податливый агнец? — я оперлась о стол, нависая над ним. — Испуганный мальчик для игры Дамблдора? Я чувствую этот паршивый запах жертвенности. — У меня есть планы на Драко, требующие ума, а не умения превращать кровь в кислоту. Если он станет машиной боли, то не выполнит свою роль. Он должен оставаться человеком. Хотя бы внешне. — Зачем? Чтобы Тому было удобнее его сломать? — Чтобы он сделал то, что должен, — отрезал Снейп. — Ослабь напор. Прекрати магию крови. Лорд почует её за милю и вскроет его разум. Я молча оценила аргумент. Логика в нем присутствовала. — Допустим. Но что взамен? Ты пришел не просто просить, Северус. Снейп выдержал паузу. — Орден. — Какой еще Орден? Тамплиеров? Масонов? — я щелкнула ногтем по столешнице. — Феникса, — проговорил он с искренней брезгливостью. — Сборище идеалистов, верящих в сказки Дамблдора. Но сейчас они — единственная сила, способная отвлекать Лорда. — «Орден»… — я снова хмыкнула. — В прошлую войну там были Сириус Блэк, оборотень Люпин, крыса Питер, который продал друзей, хер знает за что, Поттер и Лили Эванс. Та самая Лили, из-за которой ты из кожи вон лез, пытаясь её спасти. И которая все равно мертва. Комната мгновенно наполнилась тишиной, настолько плотной, что в ней, казалось, задохнулось само время. Снейп не вздрогнул. Он не схватился за палочку. Но всё его тело превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть. Запах полыни и старых зелий сменился едким, горьким ароматом жженого пороха — так пахнет магия, когда её сдерживают из последних сил. — Не смей, — прошептал он. Его голос был едва слышен, но в нём было столько яда, что хватило бы отравить всю Британию. — Не смей произносить её имя своими мёртвыми губами. Я медленно обошла его кресло, наслаждаясь этой вспышкой чистой, незащищённой боли. Окклюменция Северуса была совершенной, но я не лезла в его мысли. Я чувствовала его кровь. Она бешено колотилась в его жилах, вопя о потере, которую шестнадцать лет не смогли стереть. — Посмотри на себя, Северус, — я склонилась к его уху, почти касаясь его ледяным дыханием. — Ты весь — одна сплошная кровоточащая рана. Ты служишь Лорду, которого ненавидишь, защищаешь Орден, который презираешь, и всё ради призрака девочки, которая выбрала не тебя. Я выпрямилась. — Лили Эванс умерла, потому что была слишком светлой для этого мира. А Драко… Драко живет в мире, где свет — это просто цель для «Авады». Если ты хочешь, чтобы он выжил, забудь про свои методы «агнца». Ему не нужно искупление. Ему нужны клыки. Снейп медленно поднял голову. Его лицо было маской из серого камня, но в глазах застыла ледяная ненависть. — Ты закончила свой экскурс в мою биографию? — спросил он со смертоносным спокойствием. — Если да, то вернемся к делу. Лорд не должен знать о твоем присутствии здесь. Для него Драко тренирую я. Если он обнаружит вампира… — Северус — пропела я его имя — ты не тупой, и никогда им не был. Ну, разве что это не касалось вопроса твоей сладкой Лили. Я знаю лучше тебя, чем черевато мое раскрытие, в этом доме. Том исчез шестнадцать лет назад, исчезла из этого дома и я. И последнее, что осталось в его памяти обо мне — мой бунт. — я сократила расстояние между нами, практически вжимаясь в щеку Снейпа, шепча уже ему на ухо. — И то, как он сломал мою волю, вынудив выпить Адриана. Молодого аврорчика, вчерашнего выпускника. Школьного друга Сириуса, Люпина, Джеймса. Которого я любила. Ты спросил меня о моих мотивах, там, внизу? Я хотела бы вырвать сердце Беллатрисе, Реддлу, всем его шавкам. И я хочу сделать это руками Драко. А чего хочешь от меня ты? Снейп резко дернул головой, разрывая ту пугающую близость, которую я навязала. Он поднялся, и его фигура, высокая и узкая, нависла над столом, словно тень самой смерти. В его взгляде больше не было ярости — только холодная, расчетливая пустота, которую он годами оттачивал перед зеркалом своего повелителя. — Чего хочу я? — его голос стал сухим, как шелест страниц старинного гримуара. — Я хочу, чтобы этот мальчик выжил в мире, который ты превращаешь в бойню. Он подошел к камину, глядя на тлеющие угли. — Ты хочешь мести, Люсиль. Ты хочешь, чтобы Драко стал твоим одушевленным клинком, вонзенным в глотку Тома. Но ты забываешь: Том — величайший легилимент. Если он почувствует в Драко твою школу, твою жажду крови, твою… связь с убитым Адрианом, он не просто убьет мальчика. Он заставит его пытать Нарциссу до тех пор, пока Драко сам не вымолит «Аваду». Я хочу чтобы ты научила его всему, что знаешь, не сломав, и ушла. Ушла отсюда, из Мэнора. Покинула Англию, вернулась в свой вонючий румынский угол. — Не выйдет, Северус — я подбросила в руке кинжал, любуясь игрой света от камина на клинке, дающего иллюзию того, что он соткан из огня — я покину Англию не раньше, чем смогу убедиться что Реддл сдох. Что Белла кормит червей. Что Сивый — ушел на корм рыбам. Единственные, кто заслуживают жить из моего списка, а поверь мне — он длинный, это Малфои, которые вытащили меня из подвалов шестнадцать лет назад, в далеком восемьдесят первом, и отпустили жить. Так зачем ты упомянул этот Орден Голубя? — Феникса, Люсиль. Феникса, — Снейп медленно повернулся, и в его глазах, черных и бездонных, отразилось пламя камина. — Потому что эти «голуби», при всей их глупости, обладают тем, чего нет у тебя и никогда не было у Тома. Ресурсом времени. И союзниками, которые не разбегаются, когда господин теряет силу. — Времени у меня предостаточно, Сев, в отличии от тебя — я поймала кинжал за лезвие и ткнула рукоятью практически в нос зельевара — я вампир, а твоя жизнь — пшик. Снейп даже не шелохнулся. Он смотрел на рукоять кинжала, зависшую перед его лицом, с таким видом, будто это была назойливая муха, а не смертоносное оружие. — Твоё время — это время падальщика, Люсиль, — его голос был тихим, вкрадчивым и пробирающим до костей. — Ты можешь ждать столетиями в своей норе, пока империи рассыпаются в прах, но здесь и сейчас… в этой войне… ты лишь случайная тень. Твоё «бессмертие» закончится ровно в тот момент, когда Лорд решит, что ты — ненужная переменная в его уравнении. Или ты забыла вкус Адского пламени? Он медленно отвел мою руку с кинжалом в сторону, его пальцы были сухими и жесткими, как пергамент. — Ты хочешь мести? Прекрасно. Но месть — это блюдо, которое требует идеальной сервировки. Если ты просто натравишь Драко на Беллатрису, его разорвут на части через секунду. Орден — это щит, за которым он сможет спрятаться, когда его работа здесь будет закончена. И это путь к Гарри Поттеру. Я замерла. — Оленёнок Джеймса? Зачем он мне? — За тем, что только он — центр паутины, — Снейп понизил голос до вкрадчивого шепота. — Лорд одержим им. Всё, что делает Лорд, рано или поздно сводится к Поттеру. Если ты хочешь подобраться к Волдеморту так близко, чтобы почувствовать его страх, тебе нужен кто-то, кто стоит по ту сторону баррикад. Кто-то, кто сможет легализовать Драко, когда пыль уляжется. Я криво усмехнулась, убирая кинжал за пояс. — Ты хочешь сделать из Малфоя двойного агента? Ты совсем обезумел в своих зельях, Северус. Ты предлагаешь мне обучать его магии вампиров и древней крови, чтобы потом он пошел пить чай с Поттером или как ее — я наморщила лоб — Грейджер. Грязнокровкой Грейнджер? — Я предлагаю тебе единственный сценарий, в котором он не закончит как Адриан, — Снейп произнес это имя жестко, как удар хлыстом. — Ты уже потеряла одного любимого человека, Люсиль. Хочешь повторить? Если Том узнает, что ты здесь, он не станет тебя ломать. Он сотрет тебя. Но если Драко станет связующим звеном, если он принесет Поттеру голову Сивого или сведения, которые помогут Ордену… у него будет шанс. И у тебя будет твоя кровавая жатва. И когда Поттер — а он это сделает, не сомневайся — покончит с Тёмным Лордом, победившая сторона будет судить. И они не будут разбираться, кто защищал свою семью, а кто наслаждался кровью. Им нужен будет козел отпущения. Я хочу, чтобы Драко был по ту сторону судейского стола. Я отступила, чувствуя, как его логика, холодная и беспощадная, вгрызается в мой план. Северус всегда умел играть в долгую. — Значит, ты хочешь использовать меня, чтобы выдрессировать пса, а потом отдать его «добрым хозяевам»? — я оскалилась. — Ты уверен, что после моих уроков он захочет лизать им руки? — Мне не нужно, чтобы он им сочувствовал. Мне нужно, чтобы он умел носить маску. А ты, к моему неудовольствию, единственный известный мне специалист по пересборке. — Ты льстишь мне, Северус. Почти так же искренне, как когда лжешь Лорду, — я провела кончиком языка по зубам, ощущая металлический привкус собственной крови. — Пересборка — это больно. Но Драко уже не привыкать. Я отошла к массивному окну, глядя, как туман облизывает подножия мрачных статуй в саду Мэнора. — Хорошо. Я создам для него маску, которую не сорвет даже твой драгоценный Лорд. В верхних слоях его разума мы оставим то, что Том ожидает увидеть: страх перед провалом, брезгливость к грязнокровкам и тошнотворную, рабскую верность. Я уберу у него все привязанности, радости и печали. Я обернулась к Снейпу. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как он едва заметно расслабил пальцы. — Но взамен, Северус, ты дашь мне то, что мне нужно. Мне плевать на политику твоих «голубей» и «фениксов». Но если мне понадобится доступ к телу Реддла или кого-то из его ближнего круга, ты обеспечишь мне этот доступ. Мне правда плевать, выживет ли при этом щенок, у меня было достаточно времени, чтобы перестать привязываться к людям. Я получила достаточно жестокий урок с Адрианом. Но я хочу наказать тех, кто тронул моё. Тех, кто решил что может два месяца пытать меня в этих подвалах, шестнадцать лет назад. Снейп смерил меня длинным взглядом, в котором не отражалось ничего. Стерильность профессионала по закрытию разума, выдавала мне лишь то, что он хотел позволить мне почувствовать. — Идёт — наконец ответил он, принимая в голове какое-то решение. Он подошел к столу и коротким, резким жестом палочки снял заглушающие чары. Комната наполнилась привычными звуками старого дома: тиканьем напольных часов и едва слышным шелестом сквозняка. Я покинула кабинет молча. Я направилась в тренировочный зал. Драко был там. Он избивал манекен, вкладывая в каждый выпад глухую, неоформленную ярость. Как бы мне ни претила эта мысль, Снейп был прав. Из юнца, которого я помнила, вырос въедливый, желчный человек, но соображал он быстро. — Хватит, — я щелкнула пальцами. Драко резко развернулся. Лицо исказилось. — Почему? Я только начал чувствовать отклик. Я могу еще… — Ты можешь только один трюк: выдать нас всех в первую же секунду, как переступишь порог школы или предстанешь перед Реддлом. Я подошла и бесцеремонно поправила его растрепавшиеся волосы. — От тебя пахнет свежевырытой могилой, Драко. Взгляд орудует заклятием раньше, чем ты успеваешь вытащить палочку. В лесу это полезно, а в гостиной — смертельно. Снейп прав: тебе нужно вернуть лицо. Он дернулся от прикосновения, словно к нему приложили раскаленный металл. В серых глазах заплясали багровые искры. — Лицо? — выплюнул он. — Отец гниет в Азкабане, дом превращен в зверинец, а Лорд ждет от меня невозможного. Какую маску ты хочешь? Испуганного мальчика, которым я был недели назад? — Твой отец, — я понизила голос, — был мастером лжи. Он улыбался министерским чиновникам, поднося отравленное вино, и они благодарили его за учтивость. А то, чем занят ты, — повадки уличного потрошителя. Я жестко сжала его подбородок, заставляя встретить мой взгляд. — Надень маску, Драко. Верни свое невыносимое, высокомерное выражение. Стань капризным аристократом, которого все знают. Жалуйся на холод, на сухой чай, на Поттера. Но внутри держи магию крови. Никто не должен чуять звера, пока он не прыгнет. — Это трусость, — он попытался вывернуть подбородок. — Я хочу, чтобы они видели: я больше не боюсь. — Это выдержка хищника. Хочешь защитить мать? Сделай так, чтобы Реддл видел в тебе полезную марионетку, а не угрозу. Будь «золотым мальчиком». Но когда лжешь — лги так, чтобы я, стоя рядом, не услышала ни единого сбоя в твоем пульсе. Драко тяжело дышал. Кулаки сжимались и разжимались: привычка быть избалованным барчуком давила на желание казаться опасным воином. — Хорошо, — наконец выронил он. — Я сыграю. Но если кто-то из них примет это за слабость… — Тогда ты подпустишь их ближе. Чтобы заколоть наверняка. Я прищурилась, разглядывая его.

***

В малой гостиной было слишком светло. Пылинки кружились в лучах дневного солнца, пробивавшегося сквозь плотный шелк штор, а розы в вазах издавали тяжелый, почти приторный аромат увядания. Для меня свет — лишь лишний раздражитель, но Драко должен был привыкать к любой декорации. Мы сидели напротив друг друга. Тонкий фарфор сервиза, чайник, от которого поднимался едва заметный пар, и абсолютная, выверенная до миллиметра иллюзия светской беседы. — Рассказывай, — я оперлась подбородком на ладонь, разглядывая его с ленивым любопытством. — О школе. О своих друзьях. О том, как проходит типичный день наследника дома Малфоев, когда он не пытается играть в трагического героя. Драко выпрямил спину, расправил плечи. В его движении проскользнула привычная барская вальяжность. — Ничего особенного, Люсиль, — протянул он, помешивая чай серебряной ложечкой. Фарфор даже не звякнул. — Паркинсон все так же собирает сплетни по гостиной Слизерина. Блейз делает вид, что выше всей этой суеты, но не пропускает ни одной новости о Министерстве. Поттер с его верной сворой… Я шевельнула пальцами под столом. Тонкий, как игла, импульс магии крови ударил в какой-то нерв его организма. Драко замер на полуслове. Его зрачки на секунду расширились, едва не затопив серую радужку, а пальцы, сжимавшие ложку, побелели до желтизны хрящей. В воздухе коротко зазвенел озон — его магия качнулась волной, инстинктивно пытаясь защититься, разнести к чертовой матери этот столик вместе с чашками. Всасывай, — мысленно приказала я ему, наблюдавшая за микрореакциями его тела. — Не отдавай. Драко сделал едва заметный вдох. Я видела, как под его кожей дернулась жила на шее, как он буквально «загнал» эту резкую вспышку боли глубоко внутрь, сворачивая ее тугим узлом где-то в районе солнечного сплетения. — …Поттер, как обычно, путается под ногами, — продолжить он тем же ровным, слегка утомленным тоном. Интонация не сбилась ни на полутон. — Считает, что весь мир вращается вокруг его персоны. А Грейндджер задирает нос при каждом удобном случае, хотя ее происхождение все еще видно за версту. — Неплохо, — тихо заметила я. — А Забини? Он ведь наблюдателен. Я добавила давления, направив второй разряд прямо по обнаженному нерву. Свободная рука Драко под столом впилась в собственное колено, ткань брюк натянулась до треска. На лбу проступила едва заметная бисеринка пота, но лицо… лицо оставалось безупречной маской высокомерного, слегка соскучившегося аристократа. — Блейз замечает лишь то, что касается его собственного комфорта, — голос Драко звучал гладко, как полированный мрамор. Он аккуратно положил ложечку на блюдце и поднял чашку. Рука не дрогнула. — Если я вернусь в Хогвартс с привычным видом человека, которому скучно жить среди идиотов, никому и в голову не придет искать подвох. Он сделал глоток, не сменяя выражения капризной лени. Я ослабила хватку, оставив лишь пульсирующее эхо. Драко не расслабился. Он не выдохнул с облегчением, а просто позволил этой боли остаться внутри, питая его выдержку. Он научился улыбаться и вести светский разговор, пока его режут на куски. Впрочем, здесь стоило отдать должное Люциусу. Старший Малфой явно не щадил сына, вбивая в него дворянскую выправку и железный самоконтроль с самого детства. В свое время, при Гриндевальде, у меня уходили годы, чтобы вытесать из рекрутов подобную пластику. Го-ды. А здесь мне просто пришлось вскрыть то, что уже было заложено. Драко привык к садистской дисциплине отца, принимая ее за своеобразную форму заботы. Теперь оставалось лишь окончательно отрезать его от тени Люциуса — чтобы этот хищный инстинкт работал сам по себе, без оглядки на прежнего хозяина. Когда мы закончили, маска слетела мгновенно. Он тяжело оперся о стол, его лицо было мокрым от пота. — Довольна? — выдохнул он, глядя на меня с неприкрытой ненавистью. — Я нес полную чушь, пока ты ковыряла мои нервные окончания. — Более чем, — я медленно поднялась из кресла, сокращая расстояние между нами. — Ты только что совершил то, на чем ломаются даже взрослые мужчины. Ты отделил свои ощущения от своих действий. Ты перестал быть рабом собственной боли. Я подошла вплотную, чувствуя исходящий от него жар. Его кровь всё еще пела свою зловещую песню, требуя выхода, но он держал её в узде. Я положила ладонь на его мокрый лоб. Его кожа была огненной. — Твой отец учил тебя подчиняться силе, Драко. Он ломал тебя, чтобы ты знал свое место в иерархии. Но я не учу тебя подчиняться. Я учу тебя быть силой. Люциус — это прошлое, которое почти сожрало тебя. Ты должен отрезать эту пуповину. Твои навыки — больше не дань уважения отцу и не страх перед ним. Это твой меч. И только ты решаешь, когда его обнажить. Я скользнула пальцами к его шее, нащупывая бешеный пульс, который от страха начал звучат еще быстрее, толкаясь в мои пальцы. От страха? Драко отошел от меня, увеличивая дистанцию, и прежде чем я смогла. оценить новое ощущение, меня настигло его раздражение. — Не обязательно меня лапать — хмуро сообщил он, и я ощутила тонкий аромат его смущения. — Я не лапаю тебя, щенок — с насмешкой сказала я, скрестив руки на груди, от чего куртка скрипнула кожей. — Вампиров тянет к человеческому теплу, это так же естественно. как мотыльки что летят на свет. С той лишь разницей, что если я захочу, я погружу в тебя свои клыки, и попробую, какой ты на вкус. Ты пахнешь как разогретый металл, Драко, — я сделала глубокий вдох, нарочно демонстрируя, как раздуваются мои ноздри. — Твоя кровь сейчас — это концентрированный коктейль из адреналина и старой магии. Для меня это пахнет как приглашение к обеду. Драко инстинктивно прикрыл ладонью шею, ту самую точку, где пульс только что выдал его с головой. Его смущение было восхитительно живым на фоне той ледяной пустоты, которую он пытался изобразить. Этот мальчик всё еще цеплялся за остатки своей человеческой гордости, и это было его главной слабостью — и его единственным спасением. — Не забывайся, — прошипел он, восстанавливая дыхание. — Ты здесь по просьбе матери, а не для того, чтобы… утолять свой голод. Я рассмеялась. Звук получился сухим. — Твоя мать пригласила меня, чтобы ты был сильным. И не взяла с меня обещаний, что я не попробую твоей крови. И я рекомендую, Драко, не забывать что я тебя сильнее, быстрее, старше. Опытней. Я медленно обошла его, чувствуя, как он напрягается, ожидая нового удара или прикосновения. — А еще, Драко, я рекомендую тебе никогда не пытаться от меня убежать. Потому что я мертвый хищник — шепнула я, слегка сжимая пальцы на его горячих плечах, от чего он вздрогул. — А хищники, делают с теми, кого догонят, совсем не то, что рождает ваша пубертатная фантазия. Драко замер под моими пальцами. Его плечи были каменными, и я чувствовала, как под тонкой тканью рубашки бешено перекатывается его страх, смешанный с тем самым адреналиновым возбуждением, которое магия крови пробуждает в неофитах. Он ненавидел свою слабость перед моим превосходством, но он не мог её игнорировать. — Я не собираюсь бежать, — голос его сорвался, но он тут же взял себя в руки, добавив в него ту самую сталь, которую мы так мучительно выковывали. — И я не твоя добыча. Я чуть сильнее сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в его трапециевидную мышцу. — Хороший ответ, — прошептала я ему в самое ухо, наслаждаясь тем, как по его коже пробежала дрожь. — Но мечи иногда ломаются, если кузнец решит, что сталь вышла дефектной. Помни об этом всякий раз, когда захочешь показать мне свой характер вместо своей выдержки. Я отпустила его плечи и отошла к окну, за которым Мэнор уже начал погружаться в густые, почти осязаемые сумерки. Воздух в комнате стал холодным — моя природа всегда брала свое, когда я переставала притворяться живой. Я не удержалась, и послала в молодое тело еще один болезненный импульс. — Хватит! — выдохнул он, сжимая челюсти. — Убери… это… Люсиль! Я обернулась, щелкнула пальцами, обрывая поток боли. Драко тяжело повалился на спинку кресла, жадно хватая ртом воздух. Его лицо было бледнее самого чистого пергамента. — Ты… ты едва не заставила меня вскрикнуть, — прохрипел он, глядя на меня с яростью, в которой теперь отчетливо читалось признание моего превосходства. — Но ты не вскрикнул, — я подошла к нему, бесцеремонно вытирая ему пот с его лба рукой. Мальчишка. Драко жадно прижался к моей руке, дополнительно накрыв её своей. Я позволила ему это мгновение слабости и облегчения. — Знаешь — сказал он, не прерывая нашего контакта — отец, просто учил меня терпеть боль. — И как? — равнодушно спросила я, не меняя позы — Не думаю, что я все еще выдержу полноценный Круцио — Драко переместил мою ладонь успокаивая свои горящие щеки — но вчера и сегодня, было очень увлекательно. Примерно как терпеть приступ мигрени на светском приеме, без зелий. Мой отец… он использовал Круциатус. Но это… это было иначе. Круцио лишает рассудка. А ты… ты оставляешь разум ясным, чтобы я мог смаковать каждое мгновение муки. Ты чудовище. — Я учитель, щенок, — я забрала свою ладонь из плена рук Драко и он проводил ее взглядом — Люциус использовал Круциатус, потому что это просто. Это грубый молот, который дробит волю, превращая человека в скулящий комок плоти. Это власть мясника над тушей. То, что делаю я — это хирургия. Я учу тебя вплетать боль в свою магию, делать её частью своего ритма. Ты не должен «терпеть» её, ты должен сделать её своей служанкой. Значит, теперь это будет нашей ежедневной тренировкой. Драко застонал, выражая протест. Но мне было всё равно. Я ковала сталь.

***

Вечером, мое одиночество в библиотеке нарушила Нарцисса. Я отложила книгу, она проводила взглядом обложку — «Трактат о необратимых изменениях материи», — негромко прочла она название книги. — Подходящее чтение для этого дома. Между нами повисло молчание, наполненное запахом старой бумаги и ночной прохлады. — Я видела ваши уроки, — наконец произнесла она. — Ты превращаешь его в Люциуса, Люсиль. В его лучшую, самую опасную версию. Тот же наклон головы, та же ленивая манера растягивать слова… Но его глаза… Она запнулась, и я увидела, как её пальцы судорожно сжали шелковую ткань платья. — В глазах Люциуса всегда был расчет. А у Драко там теперь — пропасть. Скажи мне правду: он вообще еще что-то чувствует? Или ты выжгла в нем способность к любви вместе с его страхами? Я откинулась на спинку кресла, рассматривая Нарциссу. Она задавала вопрос, на который сама боялась услышать ответ. — Любовь — это роскошь, которую он не может себе позволить в этом году, Нарцисса. Но нет, я ничего не выжигала. Я просто научила его строить плотину. Вся его страсть, вся его преданность тебе, его ненависть к врагам — всё это теперь там, за этой стеной. Это делает его сильнее. Его маска — это не отсутствие чувств, это их высшая концентрация, превращенная в броню. Я сделала паузу, позволяя словам осесть. — Он сегодня терпел мои «инъекции» боли, улыбаясь мне в лицо. Он не просто терпел — он использовал эту боль, чтобы закрепить свою роль. Твой сын растет, Нарцисса. Она медленно подняла взгляд. В нем была странная смесь облегчения и ужаса. — Скоро сентябрь, — прошептала она. — Хогвартс-экспресс. Северус обещал присматривать за ним, но… Северус предан Лорду. Или Дамблдору. Или самому себе. Я не знаю, кому он верит на самом деле. — Именно поэтому Драко не должен доверять Снейпу, — отрезала я. — Он должен играть перед ним ту же роль, что и перед остальными. Слегка напуганного, слегка исполнительного, но всё того же «золотого мальчика». Северус — отличный легилимент, но Драко теперь знает, как подставлять под удар ложные воспоминания. Я встала и подошла к окну, глядя на темные очертания сада. Нарцисса тоже встала, собираясь уходить. — Делай, что должна, Люсиль. Я уже не узнаю своего мальчика, но если это цена за то, что он вернется домой живым… я согласна её платить. — Я хочу прогуляться с ним завтра в Косой переулок — сказала я Нарциссе в спину — я давно там не была, да и мальчику нужно дышать чем-то кроме пыльного дома и яда интриг — Хорошо — Нарцисса остановилась в дверях — это правильно, тем более что у Драко есть дела в Лютном. Какие там у Драко дела в Лютном меня волновало мало. Вряд ли он там собирается прикупить для Панси побрякушек, Лютный переулок был местом темных сделок, с кислым запахом лжи. Шаги Нарциссы затихли в коридоре, оставив после себя лишь слабый шлейф лилий и тяжелое, налитое свинцом молчание. Я снова опустилась в кресло, но к «Трактату» не прикоснулась. Слова Нарциссы о «пропасти» в глазах сына были лишь поэтической чушью матери, не способной разглядеть физиологию собственного ребенка. Любовь не выжигают. Психика — слишком ленивый и одновременно упрямый механизм; она ничего не уничтожает безвозвратно, она перестраивает артерии. Днем, когда я точечно вскрывала его нервные окончания, а он цеплялся за край стола, удерживая светскую улыбку, в потоках его магии проскользнуло нечто куда более интересное, чем обычная выдержка. Под тонкой пленкой изнеможения и боли запульсировал странный, темный отклик. Эротизированный. Это не было сюрпризом. Я, за свое скучное время прочитала достаточное количество всякой литературы, в том числе не брезгуя и исследованиями маглов. Венские психиатры и парижские неврологи еще на исходе прошлого века — от Фрейда до Эрика Краффт-Эбинга с его громоздким «Psychopathia Sexualis» — вдоль и поперек описали этот финт человеческого ума. Когда интенсивность страданий превышает порог, который незрелое «Я» способно переварить, мозг ищет лазейку. Он совершает подмену, связывая разрушительный внешний импульс с единственным доступным механизмом разрядки — с сексуальным возбуждением. Боль перестает быть угрозой, если ее получается окрестить удовольствием. Психика просто бежит от деструкции в сторону эроса, путая кнут с лаской, лишь бы не рассыпаться в прах. Для почти семнадцатилетнего юноши, зажатого между садистской дисциплиной отца и смертельной угрозой Реддла, эта компенсация была почти неизбежна. Люциус годами ломал его, выдавая жесткость за отцовскую опеку. Я же предложила ему боль как инструмент власти над собой. И Драко принял эти правила игры с жадностью пубертата. В момент, когда боль прошивала его ладонь, он ощущал не просто победу над собственным страхом — он испытывал мрачное, почти сладострастное подчинение. Подчинение, которое мгновенно превращалось в его личное могущество, стоит лишь удержать лицо перед зрителям. Садомазохистский узел затянулся идеально. Он нашел свою анестезию. Я усмехнулась, глядя на тлеющие угли в камине. Пусть так. Если сексуализация боли помогала этому мальчику сохранять рассудок и не сорваться в истерику под взглядом Темного Лорда — пусть пьет эту ядовитую смесь. Мне не нужен был святой мученик. Мне нужен был хищник с расщепленным сознанием, способный улыбаться палачу и получать смутное, порочное удовольствие от того, как глубоко он прячет свой лезвийно-острый яд.