7 глава «Перемирие»

      Уэнсдей принесла с кухни в гостиную две изящные тарелки с едой: одну с сыром и колбасой, вторую с чипсами. Галпин в своём излюбленном костюме ковырялся в телефоне, стоя посреди комнаты как неприкаянный, чтобы подключить свою подписку к её телевизору. Сев на диван, Уэнсдей плотно сомкнула ноги и положила руки на колени как прихожанка в храме, и посмотрела на парня, ожидая, когда же он присоединится к ней. На улице уже стемнело, окна были зашторены, а в комнате горела одна тусклая лампа на стене.       На экране телевизора наконец появилась начальная заставка какого-то стримингового сервиса.       — Всё! Готово, — воскликнул Галпин, будто раскрыл дело, и быстро набрал в поиске «Мисс Конгениальность».       Окинув взглядом диван, парень неловко сел рядом с Уэнсдей, сохраняя безопасную дистанцию. Фильм начался, и они молча ели, чтобы объяснить их безмолвность приёмом пищи, а не смущением от интимной атмосферы. Хруст чипсов отдавался в ушах.       — Если тебе не нравится фильм, можем поставить что-то другое, — вдруг сказал Галпин через пять минут.       — Нет, мне интересно, — на самом же деле её мысли были далеко от экрана.       Неожиданно их руки соприкоснулись в чашке с чипсами, и Галпин вместо того, чтобы отдёрнуть руку, сплёлся с ней пальцами, как в тоннеле. Уэнсдей на это и рассчитывала, так что не стала сопротивляться.       — Как ты себя чувствуешь? — внезапно спросил Галпин.       — Нормально, — ответила Уэнсдей, хотя чувствовала какую-то ватность и тяжесть.       На экране в захламлённом офисе были только мужчины, размышляющие с умным лицом у доски с материалами дела, произнося очевидные вещи и требуя быстрого делопроизводства. Детективы и процедуралы Уэнсдей любила смотреть с одной целью: посмеяться над тем, как уверенно режиссёры впаривали миллионам зрителей полную чушь. Она подметила, каким сексистским был фильм: женщины там были представлены только как жертвы. Уэнсдей вспомнила, что именно по этой причине перестала смотреть нашумевший сериал «Мыслить как преступник», а кадры были ужасно похожи.       В её памяти всплыли картинки, как забытый сон: тёмный лес, пуля, Галпин, выносящий её на руках. Забавный выбор от подсознания.       — Мне привиделось, что вместо этого фильма я пошла одна в лес, и меня подстрелили, — безэмоционально сказала Уэнсдей, повернувшись к Галпину. — А потом ты нашёл меня, когда я была при смерти.       — И что ты подумала? — он обратил всё внимание на неё, забыв про фильм. — Что это худший кошмар в твоей жизни? Хуже, чем прошлое видение?       — Подумала, что не стоило идти в этот лес, — сказала она задумчиво.       — Я с этим категорически согласен, — вкинул Галпин, широко улыбнувшись.       — Думала, что стоило остаться смотреть фильм и… это всё, — она обвела его вялым пальцем в воздухе.       — О чём это ты? — спросил он нарочно, будто бы не понимал её намёка.       — Не делай вид, что всю жизнь тебя ласкал только ветер. В тоннелях ты таким не был, — её язык стал мягким, и слова перестали быть чёткими.       — Я молодой парень, Уэнсдей, это естественная реакция, — сразу защитился Галпин.       — Смотри-ка, сразу понял, что я говорю про то, как ты прижимался к моей заднице своим стручком, — насмешливо подметила она.       — Уэнсдей, я не хотел…       — А я хотела. И хочу, — она перебила его и попыталась пошевелиться, но её будто прижало к дивану. — Хочу, чтобы ты снова прижался ко мне… чтобы забыть, как променяла идеальное тело и толстый член на пулю… — между фразами стали появляться паузы, она чувствовала, будто её накачали снотворным. — Чтобы чувствовать, как ты меня…       — Уэнсдей, солнышко, тут медсёстры, — Галпин резко зажал ей рот, но тут же ослабил хватку. — Пообещай, что когда я уберу руку, ты не будешь говорить ничего похабного.       Но Аддамс лишь неразборчиво мычала ему в ладонь, так что Галпину пришлось подождать какое-то время, прежде чем убрать руку.       — Какие медсёстры, мы у меня дома смотрим твою эту мисс… Кон… Ког… — язык превратился в жвачку, и Уэнсдей устала пытаться выговорить сложное слово.       — Охотно верю, — Галпин ласково погладил её по руке. — Я не думал, что ты согласишься смотреть со мной фильм. Честно, я даже не знал, есть ли он в моей подписке.       — В итоге, мы его и не смотрим.       — Да, точно.       Уэнсдей потянулась, чтобы поцеловать его, но ей не хватило сил оторваться от дивана.       — Иди сюда, — она позвала его, чтобы он приблизился, но он не стал.       — Не могу, — сказал Галпин обречённо.       — Почему? Ты ведь меня хочешь, — её рука скользнула по его бедру наверх, но он поймал её и вернул ей на колени.       — Очень сильно хочу. Но ты не в себе. Я не буду тобой пользоваться.       — Ты дурак? Я в ясном сознании.       — Уэнсдей, мы не у тебя дома, — он наклонился ближе, пытаясь вразумить её. — Ты пошла в лес, тебя подстрелили, а сейчас ты отходишь от наркоза в больнице. Когда ты придёшь в себя, я сделаю всё, что ты захочешь.       Аддамс окинула помещение взглядом, но всё снова расплывалось перед её глазами, и чётко она видела только яркий свет ламп.       — Я хочу сейчас. Не смей мне отказывать, — её же руку, которую Галпин держал, Уэнсдей стала поднимать к своей груди, но он прижал её ладони к дивану по бокам от неё.       — Тебе надо поспать, — он опустил изголовье дивана в лежачее положение, чтобы она могла уснуть, и стал размеренно гладить обе её кисти. — Проснёшься, и мы обязательно устроим это свидание с фильмом у тебя на диване. Договорились?       — А потом ты меня трахнешь? — сказала Уэнсдей так просто, будто это не было чем-то сокровенным, и Галпин замер с широко открытыми глазами. — Ты должен мне за то, что в тоннелях просто прижимался ко мне и ничего не делал.       — Если бы я что-то сделал, ты бы меня убила, — процедил он сквозь зубы.       — Только если бы ты плохо трахался, — игриво кинула она, смотря, как он борется сам с собой.       — Уэнсдей, ты меня убиваешь… — его голос стал низким и хриплым.       — Почему? Я говорю приятные вещи, — даже в полубреду ей нравилось его дразнить и доставать.       — Да. Чрезмерно.       — Тогда чего ты ждёшь? — она заёрзала на кровати настолько, насколько могла.       — Уэнсдей, солнышко, — Галпин наклонился ближе и прошептал. — Мои пальцы, рот, член — всё в твоём распоряжении, как только ты придёшь в себя. Всё, что пожелаешь, обещаю. А сейчас отдыхай.       — Не называй меня солнышком, — фыркнула Уэнсдей, не добившись своего, и отвернулась от Галпина.       — Тебе же нравится, — кокетливо сказал он.       — Нет, мне не нравится. Ты противный, Галпин, — она недовольно скривила губы для красноречивости.       — А ты солнышко, — он перестал держать её руки и начал гладить предплечья.       — Вот так же погладь, только в другом месте, — сказала Аддамс, хотя уже проваливалась в сон.       — Ты такая хулиганка, Уэнсдей… — усмехнулся Галпин, покачивая головой, и пощекотал предплечье, отчего она дёрнулась.       — Нет, не там! — захныкала она.       — А где? — он продолжал щекотать её по всей руке. — Вот тут? Или тут?       — Нет, всё не там!       — Ладно-ладно, — он мягко провёл пальцами по её руке, чтобы успокоить. — Ты такая милая.       — Я убью тебя, Галпин, — Уэнсдей уже закрыла глаза.       — Что мне сделать, чтобы ты всегда была такой же милой? — по мере того, как она засыпала, его голос становился всё тише.       — И не мечтай, — ответила Уэнсдей и сразу уснула.       На диване в своей гостиной или на больничной койке в палате — было не важно. Всё равно Галпин был рядом.

***

      Уэнсдей отвернулась от Галпина к окну, пока его старенькая машина проезжала мимо идеальных домиков, будто бы построенных для шоу про провинциальных домохозяек, которые весь свой потенциал направили на украшение жилища. Вдали показался её скромный коттедж, деревянный фасад которого был покрашен в тёмный, глубокий серый. Перед домом на участке была лишь ровная дорожка от тротуара до крыльца и заросший газон, который Уэнсдей не спешила стричь по американским стандартам. Она предпочитала буйство природы в этом деле, и ей было плевать, что её не возьмут в клуб садоводов.       — Останови здесь, — сказала Уэнсдей, когда Галпин подвёз её к концу улицы.       — Если дашь ключи, я привезу твою машину, — предложил он, паркуясь у обочины.       — Я сама за ней схожу, — она уже отстегнула ремень, чтобы скорее покинуть Галпина.       — Уэнсдей, тебе надо отдыхать, — заговорил Галпин с ней серьёзным тоном. — Разреши себе хотя бы один день поваляться в кровати. И разреши мне поухаживать за тобой.       — Я не комнатный цветок, чтобы за мной ухаживали, — Уэнсдей вышла из машины и направилась к своему дому.       — Я заберу тебя вечером и отвезу в школу на спектакль, договорились? — крикнул Галпин, открыв окно машины.       Но Уэнсдей проигнорировала его, планируя вечером сбежать через заднюю дверь до его приезда и отправиться на спектакль пешком, раз уж он не соизволил отвезти девушку к её автомобилю.       — После спектакля я отвезу тебя к твоей машине, хорошо? — крикнул Галпин, но она демонстративно захлопнула дверь дома.       Оставлять людей без ответа было отдельным видом удовольствия для Уэнсдей. Обычно она высокомерно вкушала это великолепное превосходство над людьми, которые зависели от неё. Однако в этот раз такое поспешное бегство и игнорирование были продиктованы настоящей паникой, которую Уэнсдей давно не испытывала. Она даже уже начала подумывать скачать одну из нейросетей, про которые болтала Энид, чтобы спросить, как подавить в себе эти странные ощущения, как вдруг услышала в собственной голове голос Галпина:       «Избегание плохих эмоций налицо».       Иди к чёрту, Галпин. Да он в каждой бочке затычка!       Чтобы взять себя наконец в руки, Уэнсдей умылась холодной водой и уставилась на своё отражение в зеркале, пытаясь понять, что случилось с той железной леди, которая смотрела на неё оттуда всего неделю назад. На глаза ей попалась её грязная форма, которую она тут же бросила в таз и залила горячей водой, чтобы замочить кровь. Оставшись в одном нижнем белье, Уэнсдей глянула снова в зеркало и убедилась в том, что пока не до конца сошла с ума: шрама действительно не было.       Выйдя из ванной, Аддамс просто встала посреди холла, прислушиваясь к тишине, которая была как бальзам на душу. Но неожиданно раздался стук в дверь. Злясь, что Галпин сказал ей отдыхать, а сам прерывал её покой, Уэнсдей ринулась ко входу, раздражённо шлёпая по полу босыми ногами. Ей было всё равно, что она в нижнем белье. Уэнсдей даже считала такой вид говорящим. С посланием она пока не определилась.       Со всей дури Уэнсдей распахнула дверь, представляя растерянное лицо Галпина и мысленно подготавливая едкий ответ об его умственных способностях, как прямо перед ней оказался вовсе не тот, кого она ждала.       Ксавье стоял с большим букетом: каллы, азалии, георгины и нарциссы. И вид у парня был, как и ожидалось, растерянный, но не такой, как ей хотелось. Его глаза слегка расширились от удивления, а затем поднялись с почти обнажённого тела на лицо. Он громко сглотнул скопившуюся во рту слюну, прежде чем заговорить.       — Привет. Я услышал о случившемся с тобой, так что просто хотел занести цветы и узнать, как ты. Вижу, я не вовремя, — спокойно сказал Ксавье, а его взгляд был будто прибит к её глазам.       Да как ты догадался? Уэнсдей захлопнула дверь перед его лицом.       — Я оставлю букет здесь, — по звукам было понятно, что Ксавье действительно положил букет в шуршащей упаковке на пол. — Ты идёшь на спектакль вечером в среднюю школу? Интересно, наверное, сравнить их буйство фантазии с нашими высокобюджетными постановками.       — Дети Ричи выступают, — прервала его Уэнсдей, чтобы показать, как неуместно было его тонкое замечание о бедности обычной районной школы. — Конечно, я иду.       — Тогда как ты смотришь на то, чтобы я отвёз тебя туда, если ты хорошо себя чувствуешь, конечно? Посмотрим спектакль вместе, обсудим школьные годы.       Так много лишних слов было в его речи, конец которой Уэнсдей был понятен ещё тогда, когда она увидела букет! Ксавье напоминал ей напыщенного британца с необъемлемым вокабуляром и длинными словами вместо сленга. И, как английский граф Норфолк из её фантазий, Торп не был удостоен чести быть посланным в долгое эротическое путешествие без билета обратно.       — Мне нужно восстановиться после ранения. Сегодня отлежусь, — ответила Уэнсдей и ушла в свою спальню, не дожидаясь ответа Ксавье.       До вечернего спектакля оставалось не так много времени. Конечно, Уэнсдей собиралась на него идти. В первую очередь, она обещала это Сантьяго, лучшей подруге и начальнице, которой Аддамс должна была показать свою работоспособность, иначе девушку могли сослать в принудительный отпуск.       И, кстати, Уэнсдей даже не собиралась думать о том, что Ксавье, с самым замудрённым букетом, увидел её в нижнем белье. Она ждала не его, и все её мысли были заняты разочарованием, что не получилось представления с унижениями и порицанием, а, возможно, с продолжением, где она бы заставила Галпина тоже раздеться, чтобы они были на равных. Уэнсдей уже воображала, как затаскивает агента в дом, а всю его одежду выбрасывает во двор. Она бы не отпускала его так долго, что ей пришлось бы позвонить Сантьяго и сказать, что Галпин приглядывает за ней после ранения, и они не смогут пойти на спектакль. Что, безусловно, было бы правдой.       Как этот парень, набивающийся ей в бойфренды, посмел обломать её?       Пока тело Уэнсдей чувствовало себя ещё как свежо, будто она заново родилась, не было вялости и боли, даже мышцы не тянули, сама же девушка ходила по дому, собиралась на спектакль и бесилась от того, что невыносимый Галпин не был навязчивым и настойчивым, когда это было нужно. Когда она хотела его видеть, его и след простыл.       Переодевшись в брюки прямого кроя и простой джемпер, Уэнсдей слегка отодвинула тюль с края окна, чтобы посмотреть, не стояла ли уже машина Галпина у её дома. Хотя это было идеальное время, чтобы он повёз её в школу, обочина пустовала. Всё-таки надо было разрешить ему хотя бы пригнать её кадиллак.       Но уже нужно было выезжать, так что Уэнсдей вышла из дома, недовольно выдыхая, и её взгляд упал на лежащие на крыльце цветы. Хотя с первого взгляда букет мог показаться странным, хоть и гармоничным, пышным, благородным, по меркам высшего общества он был идеальным. Обёрнутые в чёрную крафтовую бумагу с золотым тиснением, перевязанные бархатной лентой антрацитового цвета, цветы были явно выбраны по методичке «Язык цветов», будто бы они жили в девятнадцатом веке. Безупречный букет. Была видна рука профессионала. Налёт старины, от которого пахло плесенью и патриархатом, так и веял от всех жестов Ксавье.       Сначала Уэнсдей хотела пнуть букет, потому что считала его слишком аристократичным, правильным, как пришла к другому решению: раздарить их маленьким артистам. Даже жизнь одного цветочка не должна была закончиться напрасно.       Только Уэнсдей собиралась достать телефон и позвонить Энид, чтобы та подбросила её в школу, если сама ещё не уехала, как услышала гул приближающейся машины. Галпин жёстко затормозил у её дома и выбежал к ней запыхавшийся с букетом. Уэнсдей переместила вес на одну ногу и поставила свободную руку на талию, чтобы продемонстрировать ему своё недовольство. Агент всё ещё был немного помятым после сложной ночи, но, по крайней мере, он переоделся из своего окровавленного костюма в свободные джинсы, чёрную водолазку и кроссовки, подчёркивающие массивность его ступни.       — Прости, что задержался. Флорист собрал цветы как карандаши в пенал, пересобирать… пришлось, — Галпин замолчал, смотря на огромный букет разнообразных цветов, названия которых он даже не знал.       Парень завис на несколько секунд, а Уэнсдей начинала нервничать, что вызвала не ту реакцию, которая была ей нужна. А вот если бы он приехал вовремя, то увидел бы, что цветы валялись на полу. Сам виноват.       Пока Галпин был в замешательстве, Уэнсдей перевела своё внимание на принесённый им букет, который парень держал уже как-то неуверенно. Матовая бумага обрамляла несколько веток тёмно-бордовых кустовых роз, бутоны некоторых из них ещё не успели раскрыться, и фиолетовые альстромерии, между которыми были вставлены те засохшие гипсофилы из больницы.       — Ладно, слушай, я не собираюсь мериться достоинствами с Ксавье, — выдал Галпин на одном дыхании, протягивая ей свой букет. — Это… Это тебе. Надеюсь, я хоть немного попал.       — Подержи этот, — Уэнсдей нарочно протянула ему цветы Ксавье, и Галпин недовольно взял их. — Я поставлю твой букет в вазу, а этот положи в машину. Отвезём в школу и раздадим детям.       Галпин очень сильно сдерживался, чтобы не растянуться в самодовольной улыбке до ушей. Уголки его рта подрагивали от этих стараний. Уэнсдей зашла обратно в дом и через окно следила, что делает оставленный на крыльце парень, пока наливала воду в вазу и ставила цветы. Как только девушка скрылась в доме, Галпин не стал пытаться протиснуться внутрь, а показал злорадный средний палец букету Ксавье. Его губы активно двигались, не издавая ни звука, но и так было понятно, что там не подразумевалось ни одного приличного слова. Когда Уэнсдей поставила цветы в вазу и направилась ко входной двери, парень сделал характерное движение у паха и стряхнул нечто несуществующее на букет.       Аддамс вышла из дома, и Галпин стоял с совершенно невозмутимым лицом. На радостях он шёл к машине, чуть ли не приплясывая. Пока они ехали, его пальцы так и тарабанили по рулю. Как только Уэнсдей с укоризной глянула на его руки, Галпин тут же прекратил всякое движение и так широко улыбнулся, будто именно это постукивание сдерживало его лицевые мышцы от довольной моськи.       Как раз кстати, на входе в школу стояли Энид и Сантьяго, бурно обсуждая что-то, пока не завидели приближающихся коллег с букетом. Лицо Ричи вытянулось в недоумении и непринятии ситуации. Она уставилась на цветы, не моргая, будто надеялась, что ей мерещилось. В то же время Энид уже вся светилась, улыбалась и слегка пританцовывала, ожидая, когда же Уэнсдей, наконец, подойдёт и расскажет, чей это был букет. Сама же Аддамс глубоко вдохнула, готовясь к расспросам с двух фронтов, будто бы её захватывали в клещи.       — Уэнсдей, как ты? — начала причитать Энид, хватая подругу за руки.       — Я в порядке, — ответила Аддамс и услышала, как Галпин сбоку удивлённо выдохнул.       — Ричи не рассказывала мне о том, что случилось, до самого обеда! Я пришла в больницу, как только узнала о случившимся, а тебя уже нет. А что за букет? — Энид тут же переключилась на то, что считала более важным, и хитро улыбнулась, поглядывая на Галпина.       — Это для детей, — Уэнсдей пихнула ненавистный букет её компаньону.       — От кого? — спросили Ричи и Энид одновременно, но интонации их были совершенно разными.       — От меня, — жёстко ответила Уэнсдей и повернулась к Галпину, наблюдающему с азартом за встречей. — Надо поставить цветы в воду.       — Опять спроваживаешь меня, чтобы я не подслушал ваши девчачьи разговорчики? — спросил агент с шуткой. — Так и скажи: «Галпин, мы собираемся тебя обсуждать. Не подслушивай», — ёрничал он самодовольно. — Ладно, пойду поставлю цветы в воду.       Галпин уважительно кивнул коллегам и ушёл в поисках вазы дальше по коридору школы, в котором сновали в суматохе родители и дети. Сантьяго молча несколько секунд наблюдала, как глаза Уэнсдей следили за удаляющимся агентом.       — Когда Галпин позвонил мне в ночи после репетиции спектакля, я подумала, что ты уже одной ногой в могиле, — сказала Ричи, обращаясь к Уэнсдей и переключая на себя её внимание. — Но ты выглядишь так, будто и не получила пулю в живот буквально вчера.       — Ты думала, я умру, но почему-то я не заметила от тебя цветов в моей палате, Ричи, — пошутила Уэнсдей, ведь они трое знали её отношение к скорбным букетам.       — Я зашла к тебе в палату, когда ты уже уснула. Сказать, как? — Сантьяго начинала вскипать.       Шериф звучала несколько возмущённо, будто в том, что она обнаружила, было нечто преступное. И потому Уэнсдей постаралась вспомнить обрывки и слова о том, что произошло ночью такого, что могло привести Ричи в негодование. На ум приходила лишь одна догадка о самом страшном для Сантьяго преступлении, о котором она предупреждала ещё в самом начале.       — Я и так знаю, — сдавленно сказала Аддамс, предвкушая гневную речь.       — Галпин навис над ней, пялился и гладил её по руке с дурацкой улыбкой, — сказала Ричи, обращаясь к Энид, а возмущение шерифа перерастало в злость. — А потом лёг рядом.       Энид издала приглушённый визг, но под взглядом Сантьяго осеклась.       — Уэнсдей, так вы теперь вместе? — воскликнула с восторгом блондинка.       — Нет, конечно, — молниеносно ответила Аддамс.       — Почему? Он ведь слышал твой голос и спас тебя! Вы были предназначены друг другу, — начала уговаривать Энид, как и предсказывала сама себе Уэнсдей.       Подробности чудесного спасения застали Аддамс врасплох, и она не находила, что ответить, смотря на Ричи, для которой голоса в голове Галпина оказались крайне неприятной новостью.       — Потому что он федерал, — жёстко сказала Сантьяго, всё ещё враждебно настроенная к Галпину. — А от них не жди ничего хорошего!       — Ричи, это жизнь Уэнсдей, она заслуживает быть счастливой и любить, даже если ты не одобряешь этот выбор, — впервые Энид встала на защиту чувств Уэнсдей.       — Послушайте, вы обе, — голос Аддамс был холодным и острым, как меч. — Моя работа — выяснить, кто Галпин такой. Я этим занимаюсь. Больше ничего не происходит.       — Да, конечно! — Ричи от бессилия взмахнула руками.       — Ричи, твоя паранойя, может, и имеет основание, но ты видишь призраков в пустом доме. Разведясь, ты подумала, что обрела свободу, но ты вышла замуж за свою работу. Но это не великая миссия. Это контрзависимость, — честно и прямо сказала Уэнсдей то, что у неё накопилось. — Мужчины просты как пять копеек. И Галпин не гений-злодей, а исключительный дурак, не способный ничего скрывать.       — Ты не можешь быть уверена, эти федералы — отличные актёры, — сопротивлялась Сантьяго.       — Уэнсдей провела с Тайлером куда больше времени, чем мы все, так что её мнение более объективно, — подметила Синклер, задирая подбородок.       — Но это не значит, что у меня появилась к нему какая-то симпатия, Энид, — Уэнсдей была зажата между Сциллой и Харибдой. — Я не побегу за ним, как собачка из приюта, виляя хвостом, в ответ на крохи внимания. Я пользуюсь мозгом, чтобы рационально думать, а не только идти на поводу у гормонов. Или предрассудков.       Услышав первый звонок, подруги переглянулись и молча решили не продолжать напряжённый диалог, отправляясь в зал, где Энид и Ричи давно заняли всем места. Все трое пытались держать спокойные лица и не выказывать своё раздражение от неудобного разговора.