8 глава «Гордость и предубеждение»

      Второй ряд уже был забит полицейскими, а в первом ряду сидели довольные родители, где как раз Сантьяго увидела Гаррета Гейтса, коротко стриженого блондина, у которого уже без труда можно было разглядеть зоны облысения. Его светлые голубые глаза высматривали в зале Ричи. Клетчатая рубашка, торчащая из-под обыкновенного серого свитера, и вельветовые штаны создавали образ того самого примерного отца.       — Пожелайте удачи, — шепнула Сантьяго и направилась к Гаррету, встретившему её с улыбкой.       Энид протиснулась между людьми, чтобы сесть на занятые ею для неё и Уэнсдей места, как вдруг какая-то женщина закрыла одно из них рукой, указывая, что свято место пусто не бывает. Аддамс увидела два кресла прям у прохода и села там, не желая устраивать разборки и биться о чужие ноги, пытаясь пройти в середину ряда. Энид что-то попыталась шепнуть Уэнсдей со своего места, но прозвучал второй звонок, и все вокруг по привычке стали одёргивать её, заставив сесть и успокоиться.       — Тут свободно? — голос Галпина раздался прямо над Аддамс. — Теперь занято.       Не дожидаясь опровержений или подтверждений, агент плюхнулся в своё кресло и положил руки на колени, сцепляя их в замок, будто бы без этого он не мог гарантировать выполнение своего обещания, что не прикоснётся к Уэнсдей, пока она этого не захочет. Девушка резко повернулась к нему и вопросительно посмотрела таким взглядом, от которого обычно всех пробирал холод.       — Цветы в вазе, — спокойно сказал Галпин. — Говно в уни… — он остановился и прокашлялся, вспомнив, что окружён гражданскими, которые могли не разделить его чувство юмора.       — Спасибо, — ответила Уэнсдей и отвернулась, делая глубокие вдохи, чтобы перестать нервничать от его присутствия.       — Всё что пожелаешь. Я в твоём распоряжении, — он ухмыльнулся и прикусил губу, впиваясь в неё взглядом.       Уэнсдей смотрела вперёд, отсчитывая каждую секунду, в надежде, что скоро начнётся спектакль, и Галпин перестанет на неё глазеть. Она намеренно избегала его взгляда. У неё было странное предчувствие, что, когда они встретятся глазами, никто из них больше не сможет сдерживаться. Им будет неловко, но произойдёт что-то необратимое, неконтролируемое, то, что пойдёт не по её сценарию.       — Всё нормально? — спросил Галпин у Уэнсдей, и она коротко кивнула, так и не поворачиваясь к нему. — Я слышал, вы поссорились.       Впереди, ближе к сцене, в нескольких метрах от них сидела Сантьяго, но из-за разговоров всех вокруг вряд ли шериф могла услышать слова специального агента, подслушавшего их конфликт. На том же ряду, что и Уэнсдей, подальше Энид болтала со своими соседями и уже дружелюбно ворковала с упрямой женщиной. Все они были заняты, так что можно было считать разговор с Галпином конфиденциальным.       — Я запрещаю тебе использовать свой крысиный слух на мне, — сказала Уэнсдей безразлично. — Должны быть границы.       — Не переживай, я никому не расскажу про свидание в больнице, и чем оно закончилось, — предложил Галпин в шутку, и она с силой пихнула его ногой в голень. — Эй, мы договаривались без прикосновений, Уэнсдей, — он игриво хихикнул.       Краем глаза Аддамс увидела Энид, чуть выглядывающую вперёд, чтобы незаметно подглядеть за своей подругой и её компаньоном. Синклер пыталась это делать непринуждённо, будто бы была увлечена беседой с кем-то другим, но её внимательный вид и расфокусированный взгляд выдавали её шпионские намерения.       — Рот на беззвучный. Ты тут не единственный с супер-слухом, — шикнула Уэнсдей на Галпина, удобнее устраиваясь в кресле.       Свет начал постепенно гаснуть в зале, и раздался третий звонок. Разговоры стихали один за другим, скрипнули входные двери, закрывая выходы. Занавес поднялся, и свет пролился на декорации: справа были поставлены одноместные парты, а слева — металлические шкафчики из коридора школы. Прямо посередине сцены стояли три девочки-подростка в коротких блестящих платьях, в числе которых была дочь Сантьяго — Джанин. Её тёмные буйные кудри были собраны в аккуратный пучок. Девочки были воодушевлены предстоящим школьным балом в начале года, наперебой болтали о бойфрендах и жажде влюбиться. Потом начался танец, после которого на сцену вышли два парня.       — Дарси, пойдём, я познакомлю тебя с Лиззи, — произнёс громко рыжеволосый парень, указывая на одну из главных героинь. — Я сижу с ней на литературе, она лучшая в классе.       — Она интересная, но недостаточно, чтобы заинтересовать меня, — высокомерно произнёс брюнет.       От его хамской высокомерности у Уэнсдей глаза на лоб полезли. Даже Ксавье в свои самые противные подростковые годы не был таким бесчувственным. Темноволосая девочка в самом скромном синем платье обернулась на его голос. Подростки переглянулись, но извинений так и не последовало.       — О, нет, это что, школьная версия «Гордости и предубеждения»? — шёпотом возмутилась Уэнсдей.       — А ты не видела афишу? — спросил Галпин тихо, наклоняясь к ней. — В конце концов, что ещё ставить в школе, как не пьесы про любовь?       — Мы в «Неверморе» ставили про грань между гением и безумцем.       Кто-то сбоку шикнул на них. Галпин пододвинулся к ней вплотную, зная, что Уэнсдей сама не приблизится. Они соприкоснулись предплечьями, но не более.       — Я бы посмотрел. И послушал, — шепнул он ей на ушко, вызвав мурашки по коже.       Уэнсдей посмотрела на его руки, сцепленные в замок, и перевела взгляд снова на сцену.       Джанин в роли Лиззи Беннет встречалась с Дарси на разных уроках и прилюдно язвила, спорила с ним, указывала на его явные недостатки, но и парень не отставал: противостоял ей, проговаривая её неверные суждения и предавая все её утверждения о нём сомнению. Её сестры: Джейн, Мерри, Китти и Лидия — учились с ними в одной школе, и в своей манере жаждали любви. Уэнсдей забавляла их озабоченность поиском бойфренда, потому что она вспоминала своих школьных подруг, которых этот вопрос волновал так же сильно.       А вот на сцене и появился Джоел, сын Сантьяго. Хоть он был помладше Джанин, для своего возраста он был уже высоким, жилистым и представлял из себя завидного кавалера. Он играл услужливого и милого спортсмена Викхема, на которого Дарси точил зуб.       Версия Элизабет Беннет от Джанин была умной, весёлой со взбалмошным нравом. За своё бунтарство она не раз попадала к директору или отправлялась отбывать наказание, но её остроумие и чувство юмора привлекало к ней всех сверстников. Она была феминисткой, отстаивавшей свою свободу перед представителем чопорной аристократии.       То, что все повороты сюжета происходили в школьных стенах с телефонами в руках, не сделало постановку интересной для Уэнсдей. От всех этих интриг, любовных перипетий её уже начало мутить. Она ушла в свои мысли, просто наблюдая за игрой как критик, чтобы после спектакля похвалить детей Ричи с конкретикой.       Наворотивший дел Дарси уже начинал подбешивать Уэнсдей, так что она старалась устремлять всё своё внимание исключительно на Джанин. Неожиданно начался диалог знакомый ей ещё по книге, которую Аддамс жёстко раскритиковала в школьные годы. Уэнсдей считала, что добрые дела не оправдывают жестокий характер, ведь даже она не настолько плевала на чувства людей, чтобы ранить и обижать тех, кто ей ничего не сделал плохого.       Джанин забежала в пустой класс, через окно в стене декорации на сцену лился золотистый свет заката, когда туда пришёл Дарси.       — Лиззи, я потратил много сил на борьбу, но тщетно, — начал парень, смотря на героиню с отчаянием.       Многие зрители были знакомы с сюжетом, так что весь зал замер в волнительном ожидании.       — Последние месяцы были для меня мукой. Я пришёл сюда с единственной целью: увидеть тебя, — продолжал Дарси так, будто бы боялся собственных слов.       — Я тебя не понимаю, — Джанин нахмурилась.       — Ты мне нравишься. И даже больше. Вопреки голосу рассудка, ожиданиям моих друзей и нашим различиям, я решил отбросить все сомнения. Лиззи, я прошу тебя стать моей девушкой и окончить мои страдания.       — Какая самоуверенная наглость… — Уэнсдей насмешливо фыркнула, лишь потом осознав, как громко это было в тихом зале, когда даже не играл саундтрек. Галпин рядом почему-то не разделил её разочарования.       — Мне жаль, что я принесла вам боль. Мне этого не хотелось, — холодно ответила Джанин.       — И это всё? — возмутился Дарси.       — Я уверена, что эти вспыхнувшие чувства уступят место разуму.       — Не обесценивай мои чувства.       — Ну уж нет! — вспылила Джанин, показывая мятежный нрав героини. — Я понравилась тебе вопреки голосу рассудка, так слушай же свой рассудок, раз я так не дотягиваю до твоих стандартов!       — Ты бы приняла меня, не задень я твою гордость! А ты думала, меня будет радовать тяга к такой бунтарке, которая тратит свой талант на бессмысленное противостояние всему, лишь бы не соглашаться ни с кем?       — О, а это, по-твоему, слова джентльмена? — съязвила Джанин. — С первой же минуты я увидела в тебе эгоистичность, заносчивость, презрительность к чувствам других людей. Будь ты единственным парнем на земле, я бы даже на свидание с тобой не пошла!       Джанин подошла во время своей речи вплотную к Дарси и, закончив говорить, обнаружила его слишком близко, чтобы думать о гордости и предубеждении.       — Прости, что отнял у тебя столько времени, — подавленно сказал парень и ушёл со сцены.       Занавес опустился, зрители начали аплодировать, и Уэнсдей, конечно, к ним присоединилась. В зале снова загорелся свет, и полились тихие разговоры. Уэнсдей смотрела вперёд на затылок чьего-то отца и старалась думать о количестве его волосков и о том, когда он стригся в последний раз, но никак не о Галпине, сидевшем рядом.       — Ух ты, тебя не стошнило от любовной пьесы, — сказал шутливо он сбоку. — А я уже думал, у кого просить для тебя пакет.       — Дарси ведёт себя как последний ублюдок, — Уэнсдей не побоялась этого слова в зрительном зале школы, и люди вокруг кинули на неё осуждающие взгляды. — Не понимаю, зачем в двадцать первом веке мы продолжаем воспевать таких мужчин.       — Он старается быть хорошим, просто сила его чувств к Лиззи напугала его, — Галпин пожал плечами. — Мне кажется, в школьном амплуа это даже уместнее. Знаешь, мальчики-подростки не понимают своих чувств и дёргают девчонок за косички.       — Я не знаю, как тебя взяли в ФБР с твоими способностями, но даже ты так себя не ведёшь, — тихо произнесла Уэнсдей, будто бы это были просто мысли вслух.       — Так, может, не я Дарси в нашей паре? — сказал Галпин, и она резко повернулась к нему с возмущением.       Но его глаза, казавшиеся в свете жёлтых ламп ореховыми и даже немного золотистыми, смутили Уэнсдей, и она решила промолчать, найдя себе отвлечение в телефоне. Ёрзая на стуле, Аддамс искала повод выйти из душного зала, чтобы отдохнуть от присутствия Галпина. Его джентльменство вместо привычного грубого напора не давало ей расслабиться и вести себя с ним как обычно. В тот же момент, как спасательный круг, пришло сообщение от Сантьяго:       «В кабинете 132 лежат подарки для детей. Отправь Галпина принести их. Раз уж вы на короткой ноге».       Сообщив Галпину об их миссии, Уэнсдей, чувствуя себя неловко от спектакля, повела его за собой в другой конец школы. Видимо, родители хотели основательно спрятать от детей их подарки. Чем дальше они шли, тем тише становилось. На улице стемнело, а в дальних коридорах отключили свет. Они заглянули в кабинет с обычными одиночными партами и зелёной доской на стене.       — Так, что за подарки? Ты знаешь, как они выглядят? — Галпин осмотрел класс, не включая свет.       — Куча одинаковых пакетов. Думаю, это оно, — сказала Уэнсдей, указывая кивком в конец кабинета.       — Придётся несколько раз сходить, — Галпин оценил количество пакетов взглядом, выбирая, с чего начать.       Они прошли в конец класса, где были сложены подарки, и Уэнсдей остановилась у последней парты. Галпин схватил несколько пакетов в каждую руку, один даже повесил на мизинчик.       — Дашь мне ещё парочку в зубы? — пошутил он, поворачиваясь к девушке лицом. — Не хочу много раз ходить.       Уэнсдей не пошевелилась, её руки сцепились в замок и повисли внизу, а лицо замерло натянутым, и тревожность девушки не ускользнула от его взгляда даже в темноте. Они были, наконец, одни там, где их никто не потревожит. Уэнсдей чувствовала, как все нервные окончания её тела были на пределе. Это было не то жаркое чувство, которого она ожидала, представляя их вечер за просмотром фильма у неё дома. Неприятный мандраж, который требовал разрешения. Это ощущение преследовало её от первой встречи, от первого рукопожатия, нарастало, и Аддамс понимала, что должна была избавиться от этой мучительной ноши, которую она сама на себя взвалила.       Заметив её замешательство, Галпин тут же поставил пакеты обратно на пол, не отрывая от Уэнсдей глаз. Он молча стоял, его руки то складывались в замок спереди, то тёрли бёдра, то снова сцеплялись, но уже спереди. Уэнсдей ожидала от него язвительных речей, пошлых шуток, но он просто молча ждал её.       — Я была настроена к тебе враждебно, Галпин, — начала Аддамс, сглотнув. — И ты это заслужил.       — Не спорю.       — Ты навязчивый, упрямый, грубый пошляк, — она делала жёсткие акценты на каждом слове, и Галпин смиренно кивал. — У меня есть самоуважение, и весь труд семьи Аддамс в воспитании меня будет напрасным, если я попадусь на твои уловки.       Галпин продолжительно выдохнул, кивая головой, понимая, что Уэнсдей, как всегда права.       — Слушай, у нас всё началось криво, я плохо себя преподнёс, а первое впечатление сложно исправить, — говорил он удручённо. — Но мне казалось, что моя грубость и навязчивость тебя веселят, что ты можешь говорить со мной прямо, без всех правил поведения и наигранной вежливости, которую ты обязана использовать даже со своими подругами. Или… — он тяжело вздохнул. — Я просто не соответствую твоим стандартам?       Уэнсдей молчала, задумавшись, чтобы не взболтнуть лишнего и не испортить всё.       — У меня нет богатой семьи, особняка, родового древа и дворянского титула, — голос Галпина звучал с обидой.       — Мы не в чёртовой «Гордости и предубеждении», чтобы мне было не всё равно на твоё финансовое положение и происхождение, — Уэнсдей посчитала его предположение оскорбительным.       — Разве? Ты очень отчётливо намекала на экономическую пропасть между нами в тот день, когда мы выехали на поиски Агнес.       — Ты обидел мою подругу, перевернул участок вверх дном и пытался унизить меня и Ричи. Это было заслуженно, — едко напомнила Уэнсдей.       — Я не отрицаю. Но уже даже Энид и Ричи не держат на меня обиду, я извинился и исправился. Почему ты не можешь простить меня и дать ещё один шанс? — его досада перерастала в негодование в ответ на её сопротивление очевидному.       Лучше бы в школе ставили «Ромео и Джульетту», чем «Гордость и предубеждение», от отсылок на которую Галпин еле сдерживался.       — Хоть ты и дала себя поцеловать в больнице, ты, видимо, ещё не решила, нравлюсь я тебе или нет. А вот я определился, — он сделал пару шагов к Уэнсдей, чтобы в темноте её реакции не скрылись от него. — Ты мне очень нравишься. Как ты уже могла понять. Но я хотел сказать, чтобы ты не сомневалась.       Уэнсдей недоверчиво прищурилась.       — Я не притворяюсь грёбаным джентльменом, — продолжал Галпин скорбно, потеряв всякую надежду на взаимность. — Ты знаешь, мне им никогда не быть…       Уэнсдей шагнула ближе, поднялась на носочки и прервала Галпина поцелуем, но её руки остались внизу, не касаясь его тела. Он замер, не трогая её, как и обещал. Через несколько секунд Уэнсдей оторвалась и нервно сглотнула, нервно заметив, что Галпин даже не попытался обнять её, как в прошлый раз. Она опустилась на пятки и отступила назад на один шаг, восстанавливая дыхание и собираясь с мыслями, преодолевая стеснение, вставшее поперёк горла. Уэнсдей не ожидала от себя такой робости.       — Если ты ожидаешь, что я стану доброй и милой, то тебе понравился не тот человек. Длинными вежливыми речами люди скрывают своё истинное отношение, — говорила Уэнсдей, смотря на Галпина снизу вверх. — Восхищение или отвращение гложет человека, его слова и действия всегда будут одинаково пусты и бездушны. Прямота и резкость — это честно.       — Я так и думал, что твоя грубость со мной значит, что я особенный для тебя, — его ладонь потянулась к её щеке, и он с нежностью провёл большим пальцем по её скуле.       — Ты безнадёжен, — усмехнулась Уэнсдей, мягко улыбаясь, отчего его глаза засветились восторгом, и её руки потянулись к нему, едва касаясь пояса его джинсов.       — Безнадёжно влюблён в тебя, — шепнул Галпин ей в губы, наклоняясь.       Он с восторженной благодарностью посмотрел ей в глаза, прежде чем жадно прильнуть к её губам и притянуть её к себе, обнимая за плечи. Руки Уэнсдей обхватили его спину, плотнее прижимаясь к нему и цепляясь пальцами за его водолазку, но Галпин был осторожен и смягчал свой напор. Она жаждала его тела и обняла его так, что его твёрдая выпуклость на джинсах упёрлась ей в живот, и он сдавленно простонал ей в губы.       Прозвенел звонок к началу второго акта, но больше ничто не могло остановить их. Уэнсдей чувствовала, как эта грубая животная страсть захватывает её разум. Этот предупредительный звон остался забытым, как и обязательства, растворившиеся в звуках их поцелуев и учащённого дыхания.       — Галпин, я больше не могу… — прошептала Уэнсдей, касаясь его носа своим.       Парень замер на секунду и тепло усмехнулся, что она целовала его, но всё ещё называла по фамилии. Но не стал ждать нового обращения.       — Что такое? Болит? — обеспокоенно спросил Галпин, отдаляясь.       — Да.       Уэнсдей взяла его за локоть и стала опускать его руку ниже по спине. Казалось, это было тяжелее, чем ползти на последнем издыхании в тёмном лесу. Там ею руководил разум, но теперь желание взяло верх, и рассудок отказывался участвовать в этом. Уэнсдей не была уверена, что не торопилась снова, что поступала правильно, но эта страсть перевесила всё рациональное.       Галпин обомлел, беззвучно открыв рот. Её взгляд был затуманен похотью, желание горело внутри неё таким огнём, что её бледная кожа покраснела. Эта жажда больше не поддавалась контролю. Все предохранители сгорели.       — Я… — Галпин сглотнул слюну сухим горлом. — Ты хочешь прямо здесь?       — А ты нет? — Уэнсдей подвела его ладонь к ягодицам.       — Просто запомни, что это была твоя идея, — он страстно поцеловал её, мягко сжимая её попку, другой рукой держа её за затылок.       Уэнсдей хотела огрызнуться, напомнить о расстановке сил и своём расположении к нему, которым Галпин должен был дорожить. Но он уже целовал её, и едкие слова растаяли на языке, не родившись. Несколькими шагами Галпин прижал Уэнсдей к парте спиной, и девушка запрыгнула на её край, разводя ноги в стороны. Хватая его за водолазку, она притянула его к себе ближе, и он встал между её бёдер, упираясь своей твёрдостью прямо в её лоно. Галпин снова поцеловал Уэнсдей и медленно опустил спиной на парту, нависая над её маленькой фигурой своим широким телом.       Его горячие губы перешли ниже. Бережливая сдержанность уступила место страсти. Галпин настойчиво прижимался к ней и тёрся о её брюки, не прекращая нежно целовать каждый сантиметр её тонкой шейки. Одна его рука собственнически мяла её ягодицу, а второй он провёл по её худой талии, большим пальцем поглаживая её живот.       — Умоляю, скажи, что мне это не снится, — Галпин опустил руку между их тел и взялся за ремень на своих джинсах, замирая на последнем рубеже.       Смотря в её тёмные карие глаза, он искал в них согласие, разрешение и такое же жгучее желание, как у него. Уэнсдей задержала дыхание и потянула вверх его водолазку, вытаскивая её из джинсов, чтобы продемонстрировать свой настрой. Галпин утвердительно кивнул, понимая её намёк, и смущённо расстегнул пряжку. Его щёки покраснели от стеснения вопреки его самоуверенному образу, который он всем показывал. Уэнсдей провела ладонью по спине Галпина невесомо, чтобы успокоить его внезапное волнение, когда у неё самой дрожали руки.       — Ты слышишь это? — тихо спросил он ей в губы.       Уэнсдей не хотела ни к чему прислушиваться. Ей надоели обстоятельства, которые отдаляли её от заветной цели. Сколько ещё раз они приблизятся, но так и не снимут с него штаны? Уэнсдей знала, что в этом городке обязательно что-то случится на школьном спектакле, но она молила всё мироздание, чтобы Галпину просто показалось. Сейчас, когда он был так близко, когда его рука сжимала её бедро, а губы раскраснелись от поцелуев, она была готова сделать вид, что ничего не слышит. Даже если случится апокалипсис, они умрут счастливыми и вместе уйдут в иной мир.       — Что именно? — таки спросила Уэнсдей.       — Крики.       Послышался топот копыт о бетонный школьный пол, мрачное ржание лошадей и звон шпор.