9 глава «Нежеланные воспоминания»

      Поправив одежду, Уэнсдей и Галпин настороженно вышли в коридор, прислушиваясь к нарастающим тревожным звукам. Среди приближающихся криков и топота людей едва можно было услышать холодный звон шпор и стук тяжёлых каблуков всадников. Грохот редких выстрелов отражался о бетонные стены и разносился устрашающим эхом по школе. Галпин оказался впереди, и Уэнсдей увидела неаккуратно торчащую водолазку, плохо заправленную в джинсы, и на ходу стала запихивать ему край в штаны. Он с вопросом обернулся и замедлил шаг.       — Не лучший вид для чрезвычайной ситуации, Галпин, — сказала Уэнсдей и посмотрела на его джинсы спереди, где всё ещё выпирало возбуждение. — И… спереди что-то тоже надо сделать.       Прямо перед ними из-за угла выбежали подростки в пёстрых театральных нарядах с ужасом на лицах, запыхавшись. Люди неслись подальше от зрительного зала, толкая друг друга. Звон копыт лошадей Дикой Охоты о бетонный пол стал таким громким, что бил прямо по барабанной перепонке. Уэнсдей потянулась к поясу по привычке, но её пистолет остался дома, так как здесь она была не на работе. Пора принять за правило, что в Джерико она всё время находилась на службе.       — Не думаю, что сейчас хоть кто-то посмотрит мне на пах, — шепнул Галпин, хватая Уэнсдей за руку. — Кроме тебя, конечно, — он подмигнул ей игриво и тут же стал серьёзным.       Они бежали вперёд, пока Уэнсдей набирала на телефоне номер Сантьяго, им навстречу летели люди, поскальзываясь на поворотах, сбиваясь с ног. Им проходилось пробиваться вперёд через поток родителей с детьми, а Ричи трубку не брала, пока Галпин только и успевал отталкивать мужчин и женщин, чтобы они не влепились в Аддамс. Только что пустые коридоры были захвачены хаосом: кто-то пытался спрятаться в кабинетах, кто-то искал выход, а кто-то просто мчался без оглядки. Они приближались к зрительному залу, толпа уплотнялась, крики становились громче. Звуки всадников, к которым они оба уже привыкли, превратились в хаотичный шум.       Галпин вытянул вперёд руку, чтобы оттолкнуть мужчину, летевшего на Уэнсдей сломя голову, смотревшего назад, как вдруг незнакомец исчез в облаке голубого дыма, не успев произнести ни слова. Рядом девочка в розовой худи вскрикнула и прижалась спиной ко шкафчику. Аддамс затормозила, уперевшись носками обуви в гладкий кафельный пол, её глаза широко раскрылись от неожиданности. Как только дым начал рассеиваться, за ним показались очертания потрёпанной ковбойской шляпы и истлевшего плаща на широких плечах.       Костистый палец всадника прижался к курку пистолета, и они не успели отреагировать на угрозу, как их обоих резко кто-то дёрнул за руку Галпина в открытый кабинет. Захлопнув дверь, Сантьяго посмотрела на них строго, прячась за стеной от всадников.       — Вы где были? — закричала на них шериф, но, к счастью, не дала времени ответить. — Всадники атаковали зрительный зал, и их слишком много.       — Как они вошли в школу? — спросила Уэнсдей, пряча за спину руку, за которую её держал Галпин. — Это же дом.       Если всадники могли зайти в здание вопреки теории Сантьяго, из-за которой они потеряли Дикенса, а призраки внезапно решили поменять правила игры, то эта партия уже была обречена на провал.       — Может, как в «Дневниках Вампира»? — предположил Галпин совершенно глупую идею, не имевшую никакого основания. — Они не могут зайти в дом, который кому-то принадлежит. А школа — это общественное место. Нужно попробовать, иначе мы закончимся раньше, чем приедет подмога. Да и чем они помогут?       — Галпин прав, — согласилась Уэнсдей, хотя раньше отвергла бы эту гипотезу ещё в зачатке. — Мы должны попробовать, иначе нас всех перебьют за одну ночь.       Из-за парты показались Джанин и Джоел, которых закрывал собой Гаррет. Напуганные неотфильтрованными словами Уэнсдей дети высовывались из-за спины своего отца, боявшегося всадников не меньше них, как бы он ни старался это скрыть. Сантьяго была вынуждена быть стойкой за всю семью. За дверью совсем близко раздавались выстрелы и крики.       — Ричи, через дорогу жилой квартал, — сказала Уэнсдей, видя нерешительность шерифа. — Мы можем отвести людей туда и скрыться, пока всадники не уйдут.       С улицы послышались завывания полицейской сирены приближающихся машин, после которых последовали выстрелы.       — Подкрепление отвлечёт всадников на главный вход, а мы выведем гражданских через задний двор к жилым домам, — приказала Сантьяго и махнула своей семье рукой, чтобы они шли за ней. — Будем надеяться, что призраки не догадаются о нашем плане.       Подойдя ближе к двери, Уэнсдей внимательно прислушалась, чтобы удостовериться, что отвлечение сработало. Долго ждать не пришлось. Всадники медленно развернулись и пошли на общий зов ко главному входу. Но Уэнсдей продолжала бездвижно держаться за дверную ручку, пока шаги призраков совсем не удалились. Она осторожно приоткрыла дверь, но Галпин преградил ей путь рукой и протиснулся в коридор первым.       Убедившись, что холл остался пустым, агент махнул коллегам рукой, чтобы они выходили за ним. Тёмный коридор изредка вдали освещался яркими зелёными вспышками. Головы людей торчали из-за деревянных дверей кабинетов, куда они попрятались.       — Внимание, — вполголоса произнесла Уэнсдей. — Я помощник шерифа Аддамс. Мы выведем вас в безопасное место. Здесь нельзя оставаться.       Первыми на четвереньках, озираясь по сторонам, выползли несколько подростков, но взрослые не торопились выходить из своих укрытий. Поэтому Галпин пошёл по кабинетам, выводя всех в коридор. Сантьяго повела людей за собой к заднем двору, и Уэнсдей последовала за ней, чтобы суметь вовремя предупредить о всадниках, если они будут их поджидать.       Вереница взрослых и детей шла на цыпочках за полицейскими, когда за их спинами слышались звуки перестрелки и драки. Этот короткий путь до заднего двора из-за попытки остаться незамеченными казался долгим, подкармливая паранойю, что всадники могли оказаться прямо за их спинами. По пути Уэнсдей заглядывала в кабинеты и вытаскивала оттуда людей, что прятались под партами и за шкафами, пока Галпин замыкал их строй.       Послышался шорох и звон где-то за поворотом, и Аддамс остановила Сантьяго, чтобы проверить безопасность их пути. Как только Уэнсдей высунулась из-за стены, она увидела всадника, идущего по коридору медленными шагами спиной к ним, и сразу спряталась обратно. Его кнут волочился по полу за ним, создавая те самые шорохи. Он их не видел, но мог услышать или почувствовать.       Осмотревшись по сторонам, Уэнсдей увидела кладовку уборщицы рядом с ней и дверь в класс, мимо которой проходил всадник. В её голове созрел план. Из кладовки Уэнсдей взяла небольшую лёгкую банку и вручила Галпину деревянную швабру. Напуганные гражданские присели у стены, ожидая спасения.       Рассчитав идеальный момент, Аддамс бросила в класс, мимо которого проходил всадник, банку, приземлившуюся с шумом, и сразу спряталась. Дверь со скрипом приоткрылась, привлекая внимание призрака, и тот повернул в сторону кабинета. Выжидая в засаде, Уэнсдей надеялась, что класс был пуст. Как только высокий силуэт в порванной одежде, под которой виднелась лишь тьма, зашёл в кабинет, Галпин ринулся туда, быстро закрыл дверь, стараясь не шуметь, и закрепил швабру под ручкой. Но все понимали, что этот трюк лишь выиграет им лишь немного времени.       — Вперёд, вперёд! — скомандовала Сантьяго, и люди тут же суетливо поднялись на ноги и последовали за шерифом.       Переглянувшись с Галпином, Уэнсдей догнала Ричи, а он снова встал в конец, подгоняя детей и родителей. Не слыша призраков поблизости, Аддамс кивнула шерифу и открыла дверь, выходящую на задний двор школы, освещённый яркими уличными фонарями и совершенно пустой. Сантьяго пошла вперёд, сигнализируя руками гражданским продолжать следовать за ней, и люди осторожно зашагали через весь задний двор к воротам, которые открывали путь к жилым домам.       — Вам необходимо зайти в любой жилой дом и закрыть дверь, — сообщила шериф, выпуская людей на улицу. — Не убегайте, а скройтесь в ближайшем доме. Не стойте у окон.       Последним из строя подошёл к Уэнсдей Галпин, кивая в знак того, что они последние, и она собиралась выйти из школы, как из ниоткуда вылетела Энид с голубоватой пылью на одежде. В панике Синклер схватила Аддамс за свитер с такой силой, что он начал рваться. Галпин с силой разжал её руки и слегка отстранил её от Уэнсдей.       — Никого не осталось! Мы отступили, чтобы спастись самим… но они преследуют нас! — бормотала сумбурно Энид, и из-за поворота послышался грохот сапог всадников.       — Бежим! — крикнул Галпин, хватая Уэнсдей за руку и выталкивая её во двор.       Аддамс старалась поспевать за ним, чтобы ему не пришлось волочить её по земле за собой, а Энид убежала вперёд к Сантьяго, которая уже заводила в соседний дом своих детей. Галпин увидел последнюю неспешную семейку, которая будто не осознавала всю серьёзность положения: маленький мальчик телился за родителями, а те даже не поторапливали его. Агент переглянулся с Аддамс, и оба без обсуждения пришли к одному решению: скорее завести отстающих в дом.       Громоздкие очертания призрачного всадника показались из темноты улицы, когда он встал под фонарём совсем рядом с тем домом, куда шла опаздывающая семейка. Широкополая шляпа закрывала его лицо от света, залившего его кожаную куртку и каждую частичку пыли, грязи и крови на ней.       — Бегите в дом! Сейчас же! — крикнула Уэнсдей, пока бежала к ним на своей максимальной скорости.       — Не указывайте нам, что делать! — ответила женщина, открывая дверь в дом, пока её ребёнок капризно стоял у основания лестницы.       Всадник сбросил с плеч пыльный плащ и достал ковбойский кнут с пояса. Его мёртвые руки медленно раскручивали орудие, когда из школы вырвались ещё несколько призраков. Их медленная поступь наводила ужас, и участь отправиться в лимб казалась неизбежной. Они были окружены и не успевали скрыться от опасности. Уэнсдей должна была потащить Галпина к ближайшему дому, но тот отпустил её руку, чтобы побежать вперёд и перехватить мальчика раньше, чем Дикая Охота заберёт его. Она с раздражением прибавила скорость, чтобы поспеть за ним и спасти, если придётся. Слова о ненужном геройстве Аддамс проглотила, чтобы не сбить Галпина с намеченного пути.       Ричи до последнего следила за происходящим и уже хотела громко закричать, чтобы отвлечь всадников, выходящих из школы, на себя, когда Энид пихнула её в дом и захлопнула дверь. Призраки Дикой Охоты, выйдя из школы, наметили цели и открыли огонь по деревянным домам впереди Уэнсдей и Галпина.       Всадник не был отвлечён этими звуками и широко размахнулся, чтобы достать кнутом до мальчика, находившегося в десяти метрах от него, вместо того, чтобы самому подойти. Длинный конец хлыста полетел в сторону ребёнка, как Галпин толкнул его, и острая верёвка полоснула его по руке, раскрыв несколько слоев его тела, и он громко вскрикнул, тут же зажав губы.       Быстро подняв мальчика, Уэнсдей подхватила его под подмышки, поволокла его за собой в дом и держала дверь открытой, пока агент не ввалился туда, держась за раненную руку, по которой стекала кровь. В последний миг её взгляд задержался на лице всадника, повёрнутого к ней. Две чёрных дыры вместо глаз пугали и притягивали. Уэнсдей скорей закрыла дверь, чтобы не поддаться странному влиянию.       Прислонившись к стене, Галпин скорчился от боли и прижал рассечённую руку ладонью, стараясь делать вид, что он в порядке, чтобы не разводить ещё большую панику. Взрослые и дети стояли посреди чужой гостиной. Хозяева дома посматривали на полицейских недовольно, решая, когда же подойти к Галпину и Аддамс, чтобы предъявить за выбор их собственности для укрытия. Переводя дыхание, Уэнсдей почувствовала, как от бега на холодном воздухе уже продирало горло.       — Никому не выходить из дома! — слегка крикнула Уэнсдей и взяла своего коллегу за плечо. — Идём в ванную.       Захлопнув деревянную дверь за собой, Аддамс тут же сняла ремень со своих брюк и затянула им предплечье Галпина, оседающего на пол от боли.       — Я думала, после того взрыва тебе такое не должно быть больно, — она пыталась отвлечь его разговорами.       — Оно жжёт, будто руку в костёр засунул, — проскулил Галпин.       Взяв полотенце, Уэнсдей закатала рукав его водолазки и убрала руку от раны, откуда сразу хлынула кровь и вышел голубоватый дым, осевший пылью на его джинсах. Веки Галпина поднялись от ужаса неопределенности, а девушка замерла на секунду, впервые встретившись с таким. Она придавила его рану обеими руками, прижав её полотенцем, которое от крови сразу потяжелело, и стала искать глазами бинты и медикаменты, сидя рядом с парнем на ледяном полу. Уэнсдей не пугал вид крови, но её количество наводило на тревожные мысли.       — Выглядит так, будто через какое-то время я либо умру, либо отправлюсь в лимб, — прошептал Галпин, тяжело дыша, а на его лбу выступила испарина.       — Не имеешь права, — жёстко ответила Уэнсдей. — Я с тобой не закончила.       — Передам это всадникам. Эй, Дикая Охота, подожди со своими похищениями, моя девушка ещё не готова меня отпускать, — он усмехнулся, но ей было не до шуток.       Продолжая давить на его рану, Уэнсдей потянулась к Галпину и поцеловала его, чувствуя обильный жар, исходивший от его тела. Хотя её пальцы дрожали от переживаний за его жизнь, она старалась целовать его мягко и уверенно, чтобы его сомнения исчезли, оставив место для жизнеутверждающего настроя.       Но когда Галпин зашипел от боли ей в губы, Уэнсдей оторвалась и увидела не только покрасневшее от крови полотенце, но и как его вены на руке потемнели и укрупнились. Она понимала, что на одном духе он не протянет. Но почему Галпин не исцелялся? Небольшая рана не могла сравниться со взрывом, унёсшим сотни жизней.       Одна мысль озарила сознание Уэнсдей. Галпин не мог исцелиться, потому что не знал, что мог. Ведь он был уверен, что просто нормис, которому повезло выжить, который борется с ПТСР, даже не думая, что в нём пробудились особые способности, а потому и не мог ими воспользоваться. Уэнсдей суматошно в голове перелистывала бестиарии и собственный опыт, чтобы вспомнить, как пробудить скрытые возможности изгоев. И в тот момент, самый не подходящий, когда Галпин написал здоровой рукой сообщение Сантьяго о том, что он получил ранение, Аддамс вспомнила случай, когда он был истинным собой и исцелил её — утром в больнице.       — Ты должен принять свою изгойскую сущность, чтобы исцелиться, — сказала Уэнсдей твёрдо, но он устало закинул голову назад.       — Я же говорил, я не…       — Я видела тебя в твоей изгойской форме, — перебила она его, не желая опять слушать самообман, в котором он убеждал себя. — В больнице. У тебя пропал кусок воспоминаний, когда я ушла в туалет и вернулась.       — Это побочка от ПТСР. Мы правда будем говорить об этом, пока ждём помощь? — Галпин приложил здоровую руку к её щеке. — Я знаю, ты хочешь мне помочь, но…       — Прекрати упрямиться, — она жёстко прервала его, устав от его ненужного в тот момент сопротивления самому себе. — Я сейчас сделаю то, что тебе не понравится. Я тоже не в восторге от этого. Но ты должен знать, что я это делаю для тебя.       — О чём ты?       — Галпин, — Уэнсдей слегка повысила голос, понизив свой тембр, от которого зеркало и зубные щётки в банке затряслись.       Лицо агента успокоилось и стало равнодушным, безэмоциональным, а глаза будто превратились в стекло. Галпин напоминал ей ту версию себя, которая в конечном счёте оказалась у неё между ног, но он всё ещё не был в той изгойской форме, в которой она видела его раньше.       — Покажи себя, — приказала Уэнсдей тем же голосом, надеясь, что он её послушается.       Тут же глаза Галпина загорелись ярким пламенем, манящим её своим светом, во рту выросли клыки, а на кончиках пальцев выросли массивные когти. Не скрывая больше от себя этой мысли, Уэнсдей призналась, что находила его устрашающий образ чертовски привлекательным. Любая другая на её месте убежала бы навстречу всадникам, ведь лучше без боли перенестись в лимб на время, чем его когти разорвали бы её глотку навсегда.       Совсем не лучшее было время, чтобы заметить, как искусно подчёркивала чёрная водолазка объём мышц плеч и рук Галпина. Стоило ей только глянуть на его когти, как её взгляд приковали к себе его массивные кисти. Уэнсдей уже знала, насколько большими казались его пальцы, когда касались её маленького личика, и могла только представлять, как его мощные кисти могли бы сдавить её талию с лёгкостью и прекратить поступление кислорода, вместо того, чтобы ласково поглаживать, как было в том кабинете. Эти острые клыки ни одна женщина в здравом уме не подпустила бы к себе, но Уэнсдей могла только вспоминать, где они тёрлись, и как могли впиться в её нежные части. От Галпина исходила аура опасной сексуальности, которой невозможно было сопротивляться.       От его раненной руки пошёл странноватый дым и запах гари. Убирая полотенце, Уэнсдей увидела, что рассечение медленно затягивалось. Аддамс с трудом вернула себя в реальность из горячих фантазий и взяла с полки небольшое зеркало, показывая агенту его отражение.       — Верни Галпина, — сказала Уэнсдей тем же повелительным тембром.       Моргнув, парень стал приходить в себя, его взгляд стал сфокусированным, и он успел разглядеть уменьшающиеся клыки, горящие глаза и острые когти. Его испуганный взор устремился к шипящей ране, которая полностью затянулась, оставляя только ровную кожу, как раньше случалось с Уэнсдей.       — Что это? — прошептал Галпин дрожащим голосом. — Это… Этого не может быть. Как ты это сделала?       — В прошлый раз я пробудила тебя своим криком. Я повторила этот трюк, — спокойно сказала Уэнсдей и положила ему ладонь на плечо. — Добро пожаловать в мир изгоев.       — Но все мои родственники нормисы, — Галпин продолжал суматошно упираться.       — Послушай меня, — она взяла его лицо в ладони, чтобы он посмотрел на неё. — Я не знаю, кто ты. Я никогда не видела таких, как ты, и не слышала о них. Но ты кто-то, кто так же связан с Дикой Охотой, как я. Я — банши, предвестник смерти, поэтому я слышу их приближение, ведь они нечто среднее между жизнью и смертью. Поэтому то, что ты тоже их слышишь, что ты нашёл меня по моему голосу, когда я была в милях от тебя, означает, что ты особенный изгой и уж точно не человек. Это твоя сила, а не повод сомневаться в себе.       Подавшись вперёд, Галпин неожиданно обнял Уэнсдей, захватывая её тонкое тело в объятия длинными руками, имея возможность размозжить её кости, и положил голову ей на плечо. Её ладонь замерла на месте, но затем нерешительно поднялась к его затылку. Опуская пальцы к его волосам, Уэнсдей думала, уместно ли это, будет ли ему приятно, делают ли так другие люди, чтобы поддержать кого-то, и понравится ли это конкретно Тайлеру. Но, как только она коснулась его прядей, эти мысли отпали сами собой. Её пальцы пробрались между шелковистых кудрей, и Галпин одобрительно промычал.       Уэнсдей чувствовала что-то странное, похожее на транс, медитацию, будто сейчас её банши обретала новую форму от этих объятий. Её сущность, сжатая в комок от преследующей её боли, смерти и тьмы, расправлялась, наполнялась теплом и росла, словно это было следующим этапом её развития.       Её душа возносилась так высоко, будто могла видеть весь мир, всю свою жизнь до и после, будто они стояли на самой большой сцене посреди спектакля, остановленного лишь для них двоих. Но она смотрела только в ту точку, где этот невыносимый агент обнимал её, прижимая к себе крепко, но осторожно, чтобы не раздавить её ребра и не задушить. Тепло его тела грело её, восполняя те необходимые градусы её температуры, которых ей всегда не хватало.       Хотя вокруг них был беспорядок Дикой Охоты, улицы были пусты, где-то раздавались выстрелы, Галпин и Уэнсдей были охвачены лишь друг другом, как в том видении в лесу, с которого началось всё её смятение. Мир полыхал вокруг, но в этих объятиях было так тихо и спокойно, будто она была… дома.       — Кажется, я вспоминаю что-то, — прошептал Галпин, хмурясь, и отпустил Уэнсдей, оставляя руки лежать у неё на бёдрах.       Парень смотрел куда-то вниз, пока её пальцы продолжали лежать в его волосах. Уэнсдей уже видела это его выражение лица: сосредоточенное, внимательное, будто Галпин собирал картинку в голове по кусочкам. Она пыталась экстренно придумать повод, чтобы отвлечь его, предполагая, что именно он может вспомнить, но её навык вранья был на абсолютном нуле рядом с ним.       — Ты обратила меня в это сегодня, — продолжал Галпин задумчиво.       Как бы Уэнсдей ни хотелось, чтобы он навсегда забыл об этом, она понимала, что это неизбежно. Ложь была неуместной. Галпин и так уже всё знал.       — В больнице, — говорил он. — Я отнёс тебя в кровать, но забыл это. Твоя рана. Это я тебя вылечил… О, Боже…       По его удивлённой интонации, Уэнсдей сразу поняла, что за картина предстала перед его глазами. Её рука выскользнула из его волос, она выпрямила спину, ожидая нападок. Галпин поднял на Уэнсдей голову и смотрел ей прямо в глаза. Избегать зрительного контакта было бессмысленно.       — Вот что я по-настоящему забыл, — утверждающе заявил Галпин. — Я ходил весь день с этим странным вкусом во рту, а это была ты. И ты ничего не сказала.       — Ты вёл себя так, будто забыл… — начала Уэнсдей, незаметно отползая от него.       — Потому что я забыл, — перебил Галпин её, напоминая ей факты. — А когда я спросил, ты мне соврала… Ты ведь говорила про сомнительное согласие из-за лекарств, но именно ты воспользовалась моим трансом.       — Ты вообще себя в зеркало только что видел? Клыки, когти, горящие глаза. Это ты отлизал мне, как бы я ни сопротивлялась.       — Не строй из себя мученицу, Уэнсдей, — он скрестил руки на груди. — Я поцелуй из тебя вытягивал, а ты… Сказала бы, что надо начать с нижних губ.       Уэнсдей продолжительно моргнула, ненадолго закрывая глаза от накатывающегося презрения к Галпину и самой себе, что подпустила этого мерзкого человека так близко к себе, хотя прекрасно знала, чем это закончится. Да, она согласилась на оральные ласки, но ведь их инициировал он. Галпин терроризировал её своими ухаживаниями столько дней, что она просто сдалась под его натиском. И вот, когда Уэнсдей не побоялась открыться, показать свои сокровенные части, он, как она и предсказывала, собирался лишь посмеяться над её доверчивостью.       — Я не стал пользоваться тобой, когда ты была не в себе, а ты воспользовалась и скрыла это, — с обидой говорил Галпин.       — Я не знала, что с тобой что-то не так. Ты просто стал молчаливым.       — Исполнил твою мечту, — он саркастично распахнул глаза и покачал головой. — Стал идеальным Тайлером Галпином. Может, ты хотела, чтобы я вспомнил, потому что надеялась, что вернётся молчаливый я и отлижет тебе снова до звона в ушах?       — Я помогла тебе выжить, открыв твою изгойскую сторону, — сказала она, сохраняя допустимую громкость, чтобы люди снаружи их не услышали.       — А что же ты открывала во мне, когда раздвинула ноги, не дав ни разу поцеловать себя?       Уэнсдей размахнулась и отвесила ему звонкую пощёчину в ответ на похабные унизительные выражения.       — Видишь? — Галпин потёр красное место на лице с раздражением. — Если бы я тебе не нравился, ты бы пнула меня ногой, когда я к тебе полез. Или ударила бы, как сейчас.       — У меня было недостаточно сил, но, поверь, сейчас их хватит, — прошипела Уэнсдей и вскочила с пола.       Хлопнув дверью в ванную, Аддамс вышла оттуда, игнорируя странные взгляды гражданских, и вышла на крыльцо вопреки опасности: лишь бы подальше от Галпина.       На улице было темно и тихо. Немногочисленные фонари были разбиты пулями. Дул тёплый южный ветер, но от того уютного горячего ощущения в объятиях Галпина ничего не осталось. Уэнсдей проверила телефон, там были лишь сообщения от Сантьяго, что они должны дежурить и не выпускать людей из домов, пока угроза не минует.       Воздух нагрелся за день и пах тем самым приятным земляным ароматом, предвещавшим приближающееся лето. Но даже южный ветерок без солнца не казался таким уж тёплым и напоминал о холодной реальности, в которой они жили. Уэнсдей скрестила руки на груди, чтобы сохранить тепло, и встала рядом с лестницей, прислушиваясь к звукам, среди которых был лишь одинокий шелест прошлогодней листвы. Ледяной свет луны на ясном небе тоже не грел. Уэнсдей снова было холодно, в груди сжался комок, и видела она лишь размытые очертания улицы.       Дверь позади неё скрипнула, и ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто вышел на крыльцо развязной походкой.       — Тебе было недостаточно? — съязвила Уэнсдей, даже не смотря на Галпина.       — Ты уже била меня сегодня, а потом поцеловала и хотела заняться сексом, — он встал рядом и сунул руки в карманы джинсов. — Так что прости, что не верю твоим жалким попыткам притвориться, что я тебе не нравлюсь.       По правде говоря, Уэнсдей сама не знала ответ. Её мозг пульсировал от ненависти и желания унизить и оскорбить Галпина так сильно, чтобы он больше никогда в её сторону даже не посмотрел. Она ведь практиковала такое раньше. Ещё больнее было бы ответить ему вежливо, чтобы Галпин знал, что он для неё никто, и она не удостоит его своей грубой честности.       Но говорила и другая её часть, чуждая, которая годами молчала и вдруг оживилась, когда в её жизнь пришло это специальное раздражение. Эта часть тянулась к Галпину так сильно, будто бы хотела отделиться от её тела и прилипнуть к нему, чтобы двое стали одной плотью.       Эта двойственность в её собственной голове сводила её с ума, когда разум, которым она руководствовалась, отказывал ему, даже чувства выворачивало наизнанку, и они просили убрать этот раздражитель, на который теперь у них была аллергия. Нечто третье пульсировало, жаждало, кричало…       — Сущность банши… — прошептала Уэнсдей вывод себе под нос.       — И что это значит? — конечно, Галпин не планировал затыкать свой рот.       — Прости, что ввела тебя в заблуждение, — колко ответила Уэнсдей. — Этот вечер расставил всё на свои места. То, что привело тебя ко мне в лесу, заставляло меня сомневаться в моих чувствах. И здравомыслии.       — Если ты опять будешь мне заливать про мою сущность изгоя…       — Не всё крутится вокруг тебя, Галпин, — процедила она сквозь зубы, прерывая его. — Я все время чувствовала в себе эту борьбу: моё истинное к тебе презрение и тягу, навязанную сверхъестественным. Теперь для меня всё встало на свои места. Твой тип изгоя связан с моим, поэтому существует эта противоестественная связь. Хочешь знать мои истинные чувства?       Уэнсдей слегка повернула к нему голову, и увидела, что он всё это время впрямую смотрел на неё. Его раздражённое выражение лица граничило с чем-то горьким.       — Ты хуже ничтожества, хуже пустого места, на которое мне всё равно. Ты мне противен. Что-то тёплое к тебе — лишь последствия помутнения рассудка из-за моей изгойской сущности, — выдала она пренебрежительно.       Сказав это, Уэнсдей сразу почувствовала, как в груди у неё сжалось. Но разум послал импульсы, чтобы эта натирающая пружина распрямилась, ведь её выводы были верными. А она не первобытное создание и ушла далеко от учений первых поселенцев, которые жили по велению духов и сил природы.       Галпин сохранял спокойное выражение лица, но его замершие мышцы шеи выдавали то, как тяжело ему сглотнуть комок или просто заговорить снова. Он сопротивлялся своим телесным признакам обиды. Его брови были натянуты, чтобы не хмуриться, но на лбу всё равно образовались резкие складки.       Уэнсдей безразлично отвернулась, и тогда Галпин коротко кашлянул и заговорил:       — Ты права. Только в бреду можно было поверить, что между нами может что-то быть. Меня так тянуло к тебе, что это было похоже на мазохизм. Я думал, мне мозги отшибло после взрыва, или вместе с кожей у меня выжгли собственное достоинство.       Его верхняя губа дрогнула от презрения к самому себе. Галпин горько усмехнулся своей инфантильности и отвернулся от Уэнсдей в темноту.       — Несмотря на то, как ты меня отшивала, я не мог выкинуть тебя из головы, — хрипло говорил он, кивая, словно удивляясь самому себе. — А мне ведь нельзя было привязываться, мне терапевт запретил… Я думал, мне придётся годами ездить в Джерико, а может, даже переехать в эту дыру, лишь бы быть рядом и терпеть твои издёвки надо мной, потому что даже это делало меня таким чертовски счастливым.       Галпин старался не повышать голос и говорить тихо, чтобы люди за этими тонкими стенами не услышали подробности разгорающейся Санта Барбары. Он делал паузы в своей речи, поднимая голову к небу, чтобы осушить глаза и горло.       — Я не верил самому себе, что никогда раньше не чувствовал ничего подобного, и, конечно, не говорил об этом, потому что это пикаперское дерьмо, — продолжал говорить Галпин надломленно. — Как славно, что это всё неправда, что это лишь какая-то изгойская связь, а не мои чувства! Значит, со мной всё в порядке!       — Хорошо, что мы это выяснили, — подвела итог его речи Уэнсдей, чтобы он уже наконец заткнулся.       Разозлённые, они просто замолчали и остались стоять на этом крыльце, выполняя свою работу. Уэнсдей ожидала, что будет чувствовать себя, будто тяжкий груз упал с её плеч, но ей всё так же было тяжело дышать, будто грудную клетку чем-то сдавило. Лучше бы всадники появились сейчас, чтобы отвлечь её, выбросить адреналин в кровь, чем оставляли их вдвоём в этой гнетущей тишине.       Становилось всё холоднее. Ожидая, что привыкший работать за бумагами в тёплом офисе, Галпин уйдёт в дом, Уэнсдей сходила за пледом для себя и села на деревянную лавку. Но парень продолжал, словно истукан, стоять у лестницы, начиная дрожать, как осиновый лист от свежего ночного ветра. Его молчаливое присутствие давило сильнее, чем его привычная дерзость и остроты. Устав, он сел на ту же лавку с другого конца, чтобы никак случайно не коснуться девушки. Но та почувствовала дрожь, расходящуюся по дереву, и с неприязнью приоткрыла плед, чтобы поделиться.       — Мне не холодно, — сухо ответил Галпин, заметив её жест, но даже не повернувшись к ней.       — Ну и отморозь себе всё нахер тогда, — Уэнсдей дёрнула плед на себя, но он уже схватился за край. — Такие, как ты, не должны размножаться.       Не ответив ей, Галпин подсел совсем близко, чтобы пледа хватило накрыться, соприкоснулся с ней бедром и рукой, уставился в темноту перед собой, не обращая на Уэнсдей никакого внимания. Его водолазка от пореза хлыстом была окончательно испорчена: нитки были разорваны, а весь рукав впитал кровь.       Сон, впрочем, как рукой сняло.