Глава 1, часть 1 «Начало»

Книга: «Мой отец террорист» 18+ Все что описано в книге советуется не повторять в реальной жизни. Все сцены написаны только для чтения, но не для воплощения в жизнь. Глава 1 «Начало» 2003 год, Москва. В квартире начинает ор. В этой квартирке Андрей Нолан, старый друг Макарова, Владимир Макаров и его 3-х летняя дочка, Валя Макарова, что только ходить научилась, но не говорила. Владимир довел свою дочку до слез своими орами, чтобы она заговорила, а Нолан наблюдал. Он уже не 1 раз видел такое. Когда Макаров ушел за водкой в магазин, Нолан подошел к ней, малышке, что плакала, получила сильный удар об стену от отца, сжимая плюшевого зайчика. Матери у этой малышки нет и не было, как говорит её отец. — Тише, малышка… Тише. Он ушёл. Больно? — пауза — Я не дам ему снова. Обещаю. Потом он Присел на корточки. Потрогал её руку — нет перелома. Снял свою куртку, накрыл её. Сел рядом. Молчал. Но маленькая Валя продолжала плакать, так как была маленькой, хрупкая как цветок или фарфор, который разбивают снова и снова. Нолан, с максимальной осторожностью, взял малышку на руки и начал успокаивать, как отец. Девочка уснула, хоть и продолжала плакать. Спустя 3 месяца она только при Нолане сказала свое 1 слово, пока Влада не было рядом: «Tod». Оно было немецкое, как Нолан понял по интонации Вали, и переводилось оно как "смерть". Не "папа", не "дядя", а "смерть". Спустя 9 месяцев иногда такие оры повторялись, но однажды Макаров был пиздец пьяный и, когда уже 4-летняя дочка пыталась говорить, тот практически снял ножом скальп с её головы, только чу-чуть, так как Нолан, не такой пьяный, остановив его. Потом около 2-4 дней был только с Валей, как отец, пока Влад отрезвеет. Нолан понял, что малышка Валя любит сладкое, как и все дети, но Нолан давал ей, так как наверное только это может останется в памяти у маленькой девочки о её детстве. В 5 лет Макаров притащил Валю в армию, где практически все оккупировали малышку, но Нолан всегда был за её спиной, как защитник, гора. Чем дольше девочка была в армии, тем она становилась как человек на цепи, робот без воли. К 10 годам Вали Нолан ночью слышал, что Валя орет в подушку, всегда, без причины, даже несколько раз заставал нервный смех у племянницы, словно она из армии вернулась, но это было не так. Нолан пытался поговорить с Владом, но ему было похер. В 13 лет Валя насильно запоминала пытки, как их делают. Валя была впечатлительным ребёнком и не могла смотреть на расчлененку, но отец её заставлял. И к 14-летию Валя впервые убила самой простой пыткой мужчину. С того дня Макаров дал ей прозвище Морена, а Нолан стал замечать, что в ней словно конструируется солдат, а не прилежная девушка. С Ноланом она говорила как её отец с ним, в 16 она, закончив школу, поступила в армию. Нолан пытался остановить этот процесс "самоуничтожения" Вали но Владу было похуй. За 3 года она стала младшим лейтенантом. 6 апреля 2019 года… Владимир Макаров ловко обманывает ОТГ-141, оставив бомбу в аэропорту, но напал на стадион в Верданске. Но когда схватили Макарова, тогда с ним была его 19-летняя дочка, Валентина Макарова. Когда Соуп с Прайсом и связанным Макаровым уходят, она сбегает к Конни. На протяжении 4-х с половиной лет Макарова или же Морена была во главе Конни косвенно, а так был Иван. Морена сильно изменилась, если её сравнивать с 10 годиками и её 23 летием: она отрастила длинные чёрные волосы, умеет сражаться против любых противников на любых условиях. 10.11.2023 была возглавлена операция по освобождению Владимира, план был четкий. Когда Макарова освобождают, ему сразу дали бронежилет и пистолет, а сам Владимир заметил, что Морена совсем изменилась за практически 5 лет. — Ты выросла. Но глаза… те же. Ты смотрела так, когда я впервые ударил тебя об стену. Только теперь — в них нет страха. Хорошо. — сказал Влад, после чего резко ударил Морену, на глазах Ивана и Андрея. Она даже не дрогнула, словно сама из холодного, заколенного металла. Спустя время Макаров сбежал с ними и на базе Макаров собрал всех солдат, Нолан убил Ивана, встав на его место (правая рука Влада), Милена тоже была там, а Морена стояла в тени, держа нож в руках. Её нервные крики и смехи продолжались до сих пор, но всем плевать, кроме Нолана, что просто наблюдал. Пока Влада не было, он сам около 25 раз видел, как Морена резала себе руки ножом, как она не обрабатывала такие раны, часто била в стену, до крови своих рук. Вот ближе к ночи, Нолан решил просто прогуляться, так как ему не спалось, и чуть заглянув в комнату Вали, заметил, что она не спит. За 3 часа до этого он слышал уже привычный смех, ор в подушку. Вошёл. Сел у двери. Не сказал ни слова. Просто сидел. Через час она перестала дрожать. Он ушёл. Но оставил свою куртку на полу — как тогда. Потом конни разделились: 1 фланг пошел забирать ракеты у Урзыкстана, 2 фланг с Мореной, пошел забирать Заорин концентрированный. Когда поднимали на вертолете заорин из АЭС Урзыкстана, на краю трубы были ОТГ-141 (Гоуст, Соуп и Газ, а Прайс был снизу). Тогда Между Гоустом и Мореной словно пролетела искра любви, хотя Морена сильно глушила это, а Гоуст не мог забыть её голубые глаза. В лагере, где пичкали заорином и запускали в бункеры времен холодной войны на Урзыкстане, Морена была сама не своя, что заметил Нолан. — Валя… Что с тобой? Ты дрожишь. Это не холод. Это… что-то другое. — пауза — Ты влюблена? — сказал Нолан. — Я в порядке, Нолан… — холодно, грубо и безэмоционально сказала Морена. — Ты не обязана быть сильной. Не со мной. Я не скажу. Я не прикажу. Я просто… вижу тебя. Морена выдохнула, словно это её раздражает, хотя это скорее просто уже многолетняя усталость. — Да… я влюбилась, наверное… Но мне словно хочется убить себя… Вырезать себе сердце нахуй, так как оно словно колит, болит, ноет… Я не знаю, что со мной… — еле слышно сказала она. — Он убьёт тебя. Макаров. Он не потерпит слабости. Но если ты решишь бежать… Я открою путь. На одну минуту. Этого будет достаточно. — Нолан… — начала она , сжимая свой нож — Если я не смогу терпеть эту ебучую боль, я точно вырежу себе сердце. Эта боль хуже всех пыток… И я реально вырежу себе сердце… Нолан подошёл. Вырвал нож из её руки. Сломал его об колено. Бросил в костер. — Больше не будет. Если решишь умирать — умри за что-то. Не за боль. За свободу. Спустя несколько дней солдаты ополчения Урзыкстана, которым командует Фара Карим, сообщили своему главнокомандующему Фаре об услышанным и заснятом. Карим передала эти данные ОТГ-141, зная место. Кейт Лассвел связалась с Фарой, так как не могла поверить, что в ЧВК "Конни" есть кто-то, кто хочет смерти. — Фара. Говори. Что у тебя? — сказала Кейт. — Мы засекли их лагерь. Ночная съёмка. Тепловизор. Но… это не то, что ты ожидаешь. — сказала Фара — В чём дело? Они готовят Заорин к запуску? — Нет. Они… просто стояли. Двое. Один — старый, по кличке Нолан. Другая — в маске. Морена. — Продолжай. — Она говорила. Тихо. Мы едва расслышали. Сказала… что влюбилась. Что сердце «колит, болит, ноет». Что хочет вырезать его. Кейт… она говорила, как раненый человек. Не как террористка. — …Что? — А потом Нолан… Он вырвал у неё нож. Сломал. Бросил в костёр. И сказал: «Если решишь умирать — умри за что-то. Не за боль. За свободу». Я слышала много приказов, криков, угроз. Но это… это было по-другому. — Ты думаешь… она не хочет этого? Что она… не такая, как он? — Я не знаю, кто она. Но я знаю, что никто не говорит о боли сердца, если он сделан из стали. Она — не робот. Она — живая. И, возможно… она уже не верит в их дело. — Если это правда… Если в «Конни» есть трещина… Если кто-то внутри хочет выйти… Это не слабость. Это — шанс. — Но Макаров её отец. Она его вытащила. Она — его тень. Как ты можешь доверять ей? — Я не доверяю. Но я понимаю. Любовь — не оружие. Но она — уязвимость. А уязвимость можно использовать. Не для убийства. Для… контакта. — Ты хочешь с ней поговорить? — Не я. Но кто-то, кто видел её глаза. — пауза — Гоуст был там. Он смотрел на неё. И я видела, как он потом молчал. Как будто что-то сломалось. Или… начало расти. — Ты хочешь использовать её боль… чтобы спасти её? — Я хочу использовать её боль, чтобы разрушить Макарова изнутри. А если по пути — она выживет… Тем лучше. — Я дам тебе координаты следующего перемещения. Но если ты ошибаешься… Если это ловушка… — Мы все умрём. — А если не ошибаюсь… Мы можем выиграть не только войну. Мы можем спасти кого-то, кого все считали мёртвым. — Надеюсь, ты права, Хранитель. — Хранитель отбой. До связи, Фара. Кейт и Фара закончили переговоры, а потом она сказала ОТГ-141, что есть клиент, с которым надо поговорить, но им нужно только доставить. Кто именно не сказала она, но дала размытые внешние описания. Спустя время она словно не планировала сбегать, но она оказалась в 1 из ракетных комплексов, с другими, куда пошел Прайс и Фара. Прайс с Мореной сражался, пока он сильно не ударил её об стену, а она от этого потеряла сознание. Прайс проверил её пульс, так как им нужна она живая, и она была живой, просто вырубилась. 1 из 3-х ракет взорвали, а 2 отправились на Кастовийскую военную базу, где была Кейт. Морена была без сознания около 4-5 дней, а ОТГ-141 спокойно отвезли её на свою базу. За это время Кейт пробила все данные о ней. Очнулась Морена в какой-то комнате на кровати. Она встала, села на кровать, чувствуя, что голова у нее болит и именно самое больное место, где когда-то её головой ударил об что-то, что она не помнит. Она начала понимать, что она в заложниках у врага и начала пытаться глазами найти способ выбраться, но единственный выход была дверь, которая была заперта снаружи. Морена не показывала признаки сопротивления, так что словно казни ждала, не дергалась. Тут в эту "камеру" заходит Кейт. Морена посмотрела на нее, но не дергалась. Она была похожа на зверя с ранами, который не верит никому. — Я видела, как ты сражалась. Как ты смотрела на Гоуста. Как Нолан выбросил твой нож. Это не слабость. Это — ты. И я знаю, кем ты была до него. Морена молчала, но смотрела как добыча, что была переделана в хищника, и пыталась показаться хищником. — У тебя болит голова. Я знаю. Я принесла обезболивающее. Не с ядом. Просто… чтобы тебе было легче. Ты не обязана верить. Но ты можешь попробовать. Морена продолжала молчать, смотря на Кейт. Её глаза были пусты, словно эти глаза уже все потеряли. — Я не принесла пытки. Я принесла таблетку. Это не значит, что я добрая. Это значит… что я не он. Но Морена словно проигнорировала это, продолжая смотреть на Кейт и молчать. — Я не жду, что ты заговоришь. Я не жду, что поверишь. Но я буду приходить. Каждый день. С таблеткой. С водой. Без вопросов. Пока однажды ты не скажешь: "Зачем?" И тогда я отвечу. Но Морена продолжала молчать. На протяжении 3-х дней к ней ходила Кейт, а она продолжала молчать, но не атаковала. ОТГ-141, особенно Прайс был уже на пределе, так как Ласвел уже 4 день не может добыть информацию у Макаровы. На протяжении 2-х дней, что дал Кейт Прайс, Морена молчала, словно она не верит никому, даже тому, кто предлагает ей "помочь". Но все же однажды, когда Кейт уходила без надежды, что Морена пойдет на контакт, она сказала: — Нахуя ты мне помогаешь, Хранитель? — Потому что я не хочу быть как он. Я не хочу, чтобы ты стала его оружием. Я хочу, чтобы ты вспомнила, кто ты была до него. И если это значит — давать тебе таблетки… то я буду приходить. Даже если ты назовёшь меня "Хранителем" с ненавистью. Морена закатила глаза, потом все же взяла таблетку, которую Кейт оставила на столе перед ней и съела без воды. — Ты не сказала "спасибо". И я не ждала. Но ты съела таблетку. Значит, ты ещё не мертва. А если ты живая — значит, можно начинать. — Чего начинать? — грубо сказала Морена. Кейт не ответила, но она приходила каждый день и приносила еду. Долгой неделей она смогла обойти её защиту и втереться к ней в доверие немного. Прайс был уверен, что ничего не получится, но Кейт была другого мнения. Морена чуть начала говорить с Кейт, хоть и грубо местами. Однажды вечером, когда все уже должны были спать, Морена просто лежала на кровати в этой камере, но не спала. Но тут к ней пришла Кейт. Хранитель заметила, что она никогда не расплетала свои волосы, сколько она тут находится. — Ты ни разу не расплела косу. За всё время — сказала она, не спрашивая, а констатируя. Морена не ответила. Но её пальцы чуть сжались на простыне. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не знаю, что это — не прическа. Это — броня — продолжила Кейт, и голос — не мягкий, не жалостливый. А как будто говорит с равной. Морена молчала. Но не отвернулась. — Расплети. Просто расплети. Не потому что я прошу. А потому что ты можешь. И если ты можешь — значит, ты ещё не его. Ты — твоя. Морена тихо сказала: — Я никогда стараюсь не расплетать косу… Это лишняя трата времени… — тихо, с хрипотцой и грубостью в голосе сказала она, развернувшись на бок в сторону стены. Кейт, словно мать, знающая дочь, понимала, что она не хотела ей грубить. Она подошла к кровати и села на край кровати. — Просто расплети… — Нет… — тихо сказала Морена. Тогда Кейт выдохнула, встала с кровати и ушла, но спустя 15 минут вернулась и принесла плюшевую игрушку в виде небольшого котика. Она подошла к кровати, где была Морена, и положила перед её взором этого котика. Морена около 5 минут смотрела на кота, потом все же взяла его в объятия, словно это её чуть отвлекло от роли "солдат". А Кейт села на край кровати, и аккуратно, спросив разрешения у Морены можно ли ей расплести её косу, начала расплетать. Кейт сразу заметила, что её волосы жесткие, как проволки, что давало понять, что она не использует средства для ухода волос. Когда она начала подходить к полному расплетению волос Морены, она заметила, что 1 прядь не черная, а русая, которая по структуре была другой, более приятной, но близкой к её основным волосам. Тогда Кейт встала в ступор, ведь у Морены всегда черные волосы, а не русые, или где-то была ошибка в информации. А Морена лежала с котом в объятиях, даже не дергалась. Кейт решила её причесать, и начала расчёсывать её расчёской, которую так же принесла собой. Она продолжила расчесывать её густые волосы, которые были до поясницы в распущенном виде. Потом Кейт, увидев, что Морена уснула, накрыла её одеялом, и пошла по своим делам. Кейт начала копать в архивах и искать откуда у нее русая прядь. Вышла она на старые видео детского сада Морены, какое-то выступление, где была она маленькая, с русыми волосами. Тогда у Кейт появились другие вопросы: кто и зачем перекрасил её в черный. Потом она начала копаться в информации для поиска причины её перекрашивания, но наткнулась на старое видео, выложенное в сеть неким Владом. На ней маленькая девочка, в ранах и слезах плачет и пытается делать уроки, а автор видео бьет её за 1 ошибку и заставляет писать заново, приговаривая, чуть не ором: «Пусть все увидят, какая ты тупорылая сволочь!». Девочка была похожа на Морену. Утром, когда Морена проснулась, пришла Кейт. Она заметила, что Морена была похожа на девочку, что впервые нормально поспала. Она, Кейт, не сказала ничего. Просто поставила рядом чашку чая. Без сахара. Как она любит. Морена не взяла чай. Но не отвернулась. Кейт села на край кровати. Не прикасаясь. Просто рядом. — Я нашла видео. Маленькая девочка. Русые волосы. Слёзы. Удары. "Пусть все увидят, какая ты тупорылая сволочь!" — говорил мужчина. Он называл себя Владом. Ты была похожа на неё. Пауза. Долгая. Морена не ответила. Но её пальцы чуть сжались на простыне. — Кто перекрасил тебя в чёрный? Почему? Кто дал ему право? — спросила Кейт, и голос — не мягкий, не жалостливый. А как будто говорит с равной. Морена отвела взгляд в стену. — Он сам покрасил меня хной… Так что это на всю жизнь… Как минимум мне только химическую смывку делать, только не уверена, что смогу вернуть себе свой родной цвет волос… — тихо сказала она. — Он хотел стереть тебя. Не как дочь. А как человека. И ты позволила ему. Потому что ты была маленькой. И он — твой отец. Ты не Морена. Ты — Валя. И я не позволю ему оставить тебя в этой броне. Даже если тебе придётся плакать. Даже если тебе придётся кричать. Я буду рядом.— чуть помолчала — Если хна — это клеймо, то я найду способ его снять. Не химически. А по-другому. Через правду. Через память. Через тебя. Морена молчала, не зная, что сказать, ну а Кейт положила руку на её плечо. Потом все же Кейт провела легкий допрос, в котором выяснилось, что ей вообще не было доверено не одна информация, лишь планирование заданий. Позже её перевели в обычную комнату, а не в камеру, так как она не представляла угрозы, хотя Прайс не одобрял этого. К ней часто Кейт отправляла психолога, что после 1 сеанса точно сказал, что она сильно травмирована психологически и есть синдром беспомощности, заниженная самооценка и игнорирование собственных потребностей и желаний. Но Гоуст стал захаживать к Морене и сначала она боялась и была как шуганная, но потом привыкла к Гоусту, поняв, что он не её отец. Вот однажды Гоуст снова пришел к ней к комнату, где она расчесывала свои волосы после очередного сеанса с психологом. Просто подошёл к ней, сел рядом с ней на кровать и чуть обнял, зарывшись в её плечо, чувствуя покалывание от её немного жестких волос. — Тяжелый день? — тихо сказала она. — Не тяжелый. Просто… длинный — ответил он, голос низкий, хрипловатый, как будто в горле застряла боль. Морена почувствовала боль в его голосе и решила чуть успокоить его, хотя бы попробовать. Она взяла свою расчёску и начала ею массировать голову Гоуста, даже немного поглаживая, словно расчесывала его волосы, хотя он был в маске. Гоуст не дёргался, даже немного вздремнул на плече Морены и мурчал. Морену это чуть смешило, но она не останавливалась массируя голову Гоуста. Потом она попросила Гоуста лечь к ней на колени, что тот и сделал, даже не сопротивляясь. Когда Гоуст лег так, что его голова была на её коленях, она начала гладить его по голове и в течение 5-ти минут Гоуст захрапел, провалившись в дрем. Спустя время Груст чуть начал просыпаться, а Морена остановилась давненько, но руку с его головы не убрала. Тогда тот тихо сказал: — …Если ты скажешь, что я тут прикорнул, я тебя застрелю. Морена тихо усмехнулась, словно устала слышать одно и тоже. — Хорошо… Я даже дёргаться не буду… — тихо сказала она, чуть продолжив поглаживать его по голове. А рука Гоуста чуть начала запутываться в её, распущенных до копчика, волосах. — …Твои волосы — как проволока. Ты их вообще моешь? — …Угу… Когда как… Бывало, что и год не вымою, если миссия на то рассчитана… Я буквально живу в казармах и давно привыкла к этому… А как проволка, потому что, наверное, в детстве мне нанесли агрессивную химию на волосы… Вот и получилось… К этому я тоже привыкла. Гоуст сел на кровать, но не отстранился от нее. Он переместил свою руку с кончиков её волос, на затылок, словно ища повреждения, и прижал её голову, немного грубо, к своему плечу, словно ему было так удобнее искать шрамы у Морены. Морена не сопротивлялась. Гоуст смог нащупать у нее углубление, словно был сильный удар в стену. Когда он коснулся этого места, Морена чуть сжала руку, что была положена невольно на бедро Гоуста, словно только так она могла показать, что ей больно. Даже её дыхание и пульс участились, словно только-только она получила эту травму. — …Сколько раз? — голос вышел хриплым, будто его самого били. — Н-не помню… Но я привыкла… — дрожащим голосом сказала Морена. — Ты не “привыкла”, — сказал он, прижимая её чуть сильнее. — Ты просто перестала позволять себе чувствовать. Это не сила. Это самоубийство в рассрочку. Она молчала. Но не отстранилась. А он не отпустил. Потому что впервые за всю войну он держал не оружие. Он держал человека. И боялся, что если отпустит — она снова станет призраком. Гоуст ей пообещал, что как закончится эта война он сразу даст ей все необходимое для восстановления, но она начала отказываться. — Я не могу такое принять, да и я по идее… — начала она, как тут он. — По идее ты должна быть мёртвой, — перебил он, пальцы на её затылке сжались чуть сильнее. — Но ты живая. Так что заткнись и прими. Она рванула было головой, но он не дал. Прижал ближе — лбом к своей маске. — Ты не не можешь, — прошептал он, почти в губы, хоть и видел только её глаза. — Ты боишься, что если возьмёшь — придётся признать, что тебе нужно. А это страшнее пыток, да? Она молчала. Дрожала. — Я не прошу, — продолжил он. — Я говорю: когда всё кончится — ты не исчезнешь. Не для меня. Для себя. И тогда, впервые за всё время, она не ответила. Просто кивнула. Мало. Но — начало. Позже, когда он приходил к ней, часто давал ей тепло и заботу. Однажды она таже засыпала с ним. Однажды, когда он к ней пришел, она была замкнутой, словно скрывала что-то. Гоуст насторожился. Он подошел к её кровати и сел рядом с ней. — Что-то случилось? — Не… Гоуст почувствовал, что она врет. Она отвела взгляд. Сжала колени. Стала меньше — как будто пыталась исчезнуть в себе. Гоуст молчал. Потом встал. Снял маску. Она вздрогнула. Не от лица. От того, что он показал его. — «Не» — это не ответ, — сказал он, опускаясь на колени перед ней. — Это стена. А я уже ломал стены. Он взял её руку. Раскрыл пальцы. — Ты думаешь, я не вижу? Ты сжимаешь челюсть, как перед допросом. Что скрываешь — от меня или от себя? Она не ответила. Но дыхание дрогнуло. Тогда Гоуст решил сам проверить. Он осторожно поднял рукава кофты, в которой была Морена и увидел свежие порезы. Морена отвела взгляд. На второй руке было тоже самое. Гоуст медленно снял перчатку. Провёл пальцем по одному из порезов. — Ты режешь себя, потому что он научил тебя: боль — единственный язык, на котором тебя слушают, — голос дрожал. Не от слабости. От ярости. — Но я слушаю. Без крови. Она не ответила. Но дыхание сбилось. Он прижал её руки к своей груди — прямо к сердцу. — Если ты хочешь, чтобы что-то умерло — убей не себя. Убей ту часть, что верит: ты не заслуживаешь жить. И тогда она прошептала — не словами, а слезами, которые не упали, но дрожали в глазах: — …Я не знаю, как быть без боли. Он обнял её. Крепко. Без маски. Без войны. — Научимся вместе, — сказал он. — Потому что я не позволю тебе исчезнуть. И впервые за всю жизнь Морена не сопротивлялась. Просто плакала — тихо, внутрь. А он держал. Потому что больше не было никого, кто мог бы. Спустя время Гоуст ушел и вернулся с препаратами, начав обрабатывать раны Морены. Морена шипела, хоть пыталась сдерживать стоны, но в один момент слезы все же пробились сквозь холодную оболочку воспитания Макарова. Гоуст словно видел ту маленькую девочку, которую заперли в клетке под названием "воспитание". Гоуст не остановился. Но руки дрогнули. — Ты не обязана быть сильной, — прошептал он, завязывая бинт. — Не со мной. Я не сломаюсь, если ты сломаешься рядом. Она не ответила. Просто сжала край кровати, пока пальцы побелели. Он закончил. Положил бинты на тумбочку. И сел рядом. Молча. Прошла минута. Две. — …Малышка, — вырвалось само. Она вздрогнула. Он замер. — Прости. Я не хотел… Но ты… — он не договорил. Не мог. Она не отстранилась. И тогда он понял: впервые за всё время она не чувствовала угрозы. Она чувствовала — опору. Потом она уткнулась в плечо Гоуста и тихо расплакалась. Гоуст обнял её, давая ей проплакаться, пока она не успокоилась. Когда у нее пришло лёгкое "военное" осознание, она тихо сказала, стараясь отстраниться от Гоуста: — Прости, я не должна была… Но Гоуст перехватил её затылок — не резко, но так, что отстраниться было невозможно. — Не смей извиняться за то, что ты человек, — голос вышел низкий, почти звериный. — Ты не “не должна была”. Ты смогла. А это — больше, чем любая победа в этой войне. Она замерла. — Если скажешь “прости” ещё раз, — продолжил он, прижимая её ближе, — я снова назову тебя “малышкой”. И на этот раз не остановлюсь. Она не ответила. Но плечи перестали напрягаться. Он провёл ладонью по её спине — медленно, как будто гасил пожар внутри. — Ты не обязана быть идеальной, — прошептал он в её волосы. — Ты обязана быть живой. А сейчас — ты живая. Так что заткнись и дыши. И тогда она перестала бороться. Просто дышала. А он держал. Потому что в этот момент — он был её единственным домом. Позже, когда уже начало темнеть, Гоуст все оставался с ней, словно боялся, если уйдет, то малышка Валя рассыпается как фарфоровая кукла, которую не успели склеить. Даже ночью он остался с ней и уснул с ней. Она спала тихо, но крепко, словно боялась снова потеряться, а Гоуст её держал. Он даже маску свою снял, чтобы просто посмотреть на нее, как на единственный цветок среди выженного поля. Так у них спокойно прошла ночь. Утром Морена проснулась первой и сразу заметила Гоуста без маски. Она сильно заинтересовалась лицом и шрамами Гоуста и рукой аккуратно начала изучать, чтобы он не проснулся. Её действия были нежными. Она изучала его: волосы, черты лица, шрамы, бороду, так как он никогда не показывался никому. Внезапно он прошептал — хрипло, сонно: — …Ты смотришь, как будто я не призрак… Она замерла. Но он не открыл глаза. Просто добавил, почти без звука: — …Не бойся шрамов. Они не кусаются. В отличие от меня. И тогда она улыбнулась. Впервые — без боли. — Во-первых, доброе утро, во-вторых, чем докажешь, соня? — сказала она с ноткой заигрывания. Он открыл глаза. Медленно. Как будто боялся, что она исчезнет. — Докажу? Легко, — хрипло произнёс он, поднимаясь на локте. — Закрой глаза… и подай сюда губы. Проверим, кусаюсь ли. Она не закрыла глаза. Но не отстранилась. Он усмехнулся — впервые без горечи. — Ты первая, кто трогал моё лицо… и не дёрнулся, — сказал он, беря её ладонь и целуя внутреннюю сторону. — Значит, либо смелая. Либо дура. Надеюсь — смелая, — закончил он, проводя пальцем по её губам. Она не ответила. Но её пульс — под его пальцами — участился. — Если хочешь доказательств… — прошептал он, наклоняясь ближе, — я дам их все. Но предупреждаю: я не отпущу тебя обратно в тьму. Даже если ты попросишь. И тогда она, впервые за всю жизнь, сделала шаг навстречу. Не словами. А губами. Они практически поцеловались, но тут резко по рации Саймона начал говорить Прайс, зовя всех на собрание. Это было настолько неожиданно, но они оба вздрогнули. — Походу… — тихо, немного дрожащим голосом начала Валя. — Походу — херня, — сказал он, прижимая лоб к её лбу. — А мы — нет. Она дышала часто. Глаза — широко открыты. Как будто испугалась, что позволила себе это. Он провёл пальцем по её губам — медленно, как будто запоминал контур. — Ты только что сделала шаг ко мне, — прошептал он. — Не смей отступать. Даже ради Прайса. И тогда — быстро, почти мимо — целует уголок её рта. Не поцелуй. Обещание. — Запомни это чувство, — сказал он, вставая. — Потому что я вернусь. И докажу, что призраки тоже умеют целовать. — Хорошо… — тихо сказала она, поцеловав его в щёчку. — береги …себя. — Не "береги себя", — сказал он, беря её лицо в ладони. — Береги нас. Потому что теперь мы — одно. Она не ответила. Но её глаза — впервые — не смотрели в пустоту. Они смотрели на него. Он снял жетон. Положил ей в ладонь. — Если потеряешь себя — держись за это. Я оставлю след. Для тебя. Потом — быстро, почти шёпотом, в её волосы: — Жди меня. Не как Морена. Как Валя. И только тогда он отпустил её. На пороге остановился. Не обернулся. — И не смей плакать. Я вернусь. Она сжала жетон в кулаке. Позже, как оказалось, был сбит самолет над Урзыкстаном. Фара и Алекс стерли все с черного ящика и всех телефонов. Позже было собрание у ОТГ-141, где связались Шепард и Грейвз. Валя тихо появилась у входа в тени. Гоуст это заметил и подошёл к ней тихо. — Ты пришла, — сказал он, остановившись в шаге. — Значит, не передумала. Хорошо. Потому что я не отступлю. Даже если весь мир рухнет. Она не ответила. Но кулак, сжимающий его жетон, дрогнул. Он поднял руку. Провёл пальцем по её сжатым пальцам. — Держишь жетон? Значит, помнишь. А я… помню твой поцелуй. И не дам ему быть последним. Потом — резко, но нежно — прижал её к стене, закрывая от мира своим телом. — Не стой в тени, — прошептал он, поднимая её подбородок. — Ты — свет. Даже если сама этого не видишь. Её дыхание сбилось. Глаза — впервые — не смотрели в пустоту. — Скажи одно слово, — добавил он, почти касаясь губ. — "Останься". И я брошу всё. Прайса. Миссию. Всё. Ради тебя. Она молчала. Но не отстранилась. А это — уже всё, что ему нужно. Потом она чуть приблизилась к его губам, легонько поцеловав. Он замер. Потом взял её лицо в ладони, как хрупкое стекло, и целует снова. Медленно. Глубоко. Как будто вбирает каждую секунду. — Это… не сон, — прошептал он, лоб к лбу. — Ты — настоящая. И я не отпущу тебя. Никогда. Она дрожала. Но не от страха. — Если это — ошибка… — добавил он, проводя пальцем по её щеке, — пусть я ошибусь миллион раз. Только не останавливайся. Она не ответила. Но прижалась ближе, как будто его тело — её укрытие от всего мира. — Ты только что дала мне то, что потерял, — сказал он, почти в губы. — Право быть живым. Валя зарылась в его шею. А Саймон обнял её чуть крепче, словно боялся отпускать. Позже они вышли в свет, но никто ничего не сказал, лишь все посмотрели на Морену с подозрительностью. Как выяснилось, Шепард и Грейвз нашли "кошелёк" Макарова, которым была Милена Романова. На это задание вызвался Соуп и Гоуст, а Валя попросила Гоуста быть осторожнее. Саймон ей побежал вернуться живым и вернулся, сдержав обещание. Милену они допросили финансовой стимуляцией, с помощью которой выявили, что 1 компания купила заброшку в Санкт-Петербурге. На это дело отправился Газ и Прайс, а Соуп и Гоуст остались отдыхать. Гоуст был с Мореной, заботясь о ней и не давая замкнуться. Когда Макаров узнал от Милены, что до нее добрались ОТГ-141. Вечером, в заброшенном здании в Санкт-Петербурге, который как лабиринт, говорил с Ноланом. — Даже тень можно сломать — говорил Нолан — Сломать можно кого угодно — сказал Макаров — Если не тени добрались до Милены, то кто? — сказал Андрей, идя за Владимиром. — Прайс и вся его королевская рать... — сказал Владимир. — Не без помощи теней… — Это просто взаимовыгодные отношения, уверяю тебя. Тут Нолан вспомнил про Валю, которая в плену у ОТГ-141 и которая могла помочь им, хотя она таковых планов не знала. — Нам нужно немедленно проработать информацию, полученную от пленного. Поручите это мне. — сказал Нолан — Нет. Ты мне нужен здесь… Разделяй и властвуй?… Раз они добрались до Милены, найдут и нас. — сказал Макаров. — А вы думаете им еще что-то известно? — Считай что известно и обезвредь их. — Если они придут, то мы их встретим. — Я хочу чтобы все знали, что мы ни перед кем не остановимся. Мужчины они, женщины или дети… — Тут Макаров чуть помолчал, словно вспоминая — Ясно? — Предельно ясно. — Если разведданные нашего друга из "Теней" подтвердятся, ты первый об этом узнаешь. — А если нет? — Убей сучару. Макаров, пока был в самолёте, все не мог убрать из головы 1 кадр — маленькая девочка, только-только родилась у него на руках. Малышка спит так крепко и сладко, что отец не могу оторвать взгляд от нее. Малышка повернулась к его груди, словно зная "он мой папа" и тогда он сказал: «Валя… Моя маленькая Валентинка». А за этим моментом тогда наблюдал Андрей Нолан, что смог тоже подержать малышку, что Андрей и вспоминал. Позже Газ и Прайс смогли выкрасть Нолана из этого здания и лап Конни, и в заложниках Нолан замолчал, а Макаров начал названивать ему и писать. Валя наблюдала за дядей и хотела пойти к нему, но Гоуст не пускал её, так как сам боялся за нее, а она только смогла морально встать на ноги. В комнате Гоуст был с Валей и говорил и всячески заботился. — Саймон… Я хочу пойти к Нолану… Ты хоть убей меня или привяжи, но я все равно хочу к нему… Он не ответил сразу. Потом подошёл. Медленно. Как будто боялся, что она разобьётся. — Я не убью тебя. И не привяжу, — сказал он, беря её за плечи. — Но если пойдёшь — я пойду с тобой. Потому что не позволю тебе быть там одна. Она дрожала. Не от страха. От надежды. — Ты только что встала на ноги, — продолжил он, проводя пальцем по её скуле. — Не беги к прошлому — оно ещё не отпустило тебя. Она опустила глаза. — Если ты пойдёшь — я не остановлю, — прошептал он, прижимая её к себе. — Но если с тобой что-то случится… я не переживу. И не потому что я слаб. А потому что ты — мой свет. Пусть он подождёт, — добавил он, почти в волосы. — Ты важнее. Ты — сейчас. А прошлое… оно подождёт. Даже если не хочет. Валя зарылась в его шею. — Саймони… Прошу… Он закрыл глаза. Потом — медленно — поднял её лицо. — Ты называешь меня “Саймони”… — прошептал он. — Значит, ты уже не боишься быть собой. Так не ломай это. Она дышала часто. Глаза — мокрые, но не от слёз. От надежды. Он снял цепочку с шеи, второй жетон — потрёпанный, с царапинами, но целый. — Хорошо. Пойдём, — сказал он, надевая его ей на шею. — Но не как пленница. Не как Морена. А как Валя. С тобой — я. Она не ответила. Но сжала его руку — так, как сжимала плюшевого зайца в три года. — Обещай, — добавил он, почти в губы, — если он попытается вернуть тебя в тьму… ты вернёшься ко мне. Валя поцеловала его в губы, потом тихо сказала: — Обещаю, Саймони… Потом Гоуст попросил открыть заключённого Нолана а сам пошел с Валей. Он шел сзади, как стена маленькой принцессы. Валя и Гоуст вошли в камеру Нолана, где он смотрел в окно. Гоуст затаился у входа, а Валя подошла к нему, но не слишком близко, чтобы не напугать дядю. — Дядь Андрей… — тихо сказала она. Он замер. Не повернулся. Не дышал. Потом — тихо, почти шёпотом: — Валюня?.. Голос дрогнул. Сломался. Он медленно обернулся. Глаза — старые, уставшие, но в них — то же тепло, что и двадцать лет назад. — Ты… настоящая? — спросил он, опускаясь на колени. — Или это ещё один кошмар, где я не успел тебя спасти? Она сделала шаг. А он — протянул руку. Не требуя. Предлагая. — Подойди… ближе. Пусть я увижу, что ты не тень. Она подошла. Взяла сначала его руку, потом обняла его крепко, так как скучала по нему. И тогда он, впервые за десятилетия, позволил себе заплакать. — Ты выросла… — прошептал он, глядя на неё. — Но глаза — те же. Только теперь… в них нет страха. Есть свет. Он обнял её. Валя тоже расплакалась, но скрываться в плече дяди не стала. Гоуст за этим тихо наблюдал, не мешая, но уверенным, что Нолан и Валя — бреж в системе Конни, что устали быть под контролем. Спустя время все же такие нежности Нолан и Макарова закончили, потом Андрей начал расхваливать племянницу, как она выросла и т.д., а Валя смущалась. Потом, когда Нолан остался с Гоустом на едине, то решил поговорить с ним как отец с будущим зятем, хотя это не было так, потому что Нолан понимал, что именно он смог вытащит Валюшу из тьмы Владимира. Нолан смотрел в окно. Гоуст — на него. — Ты знаешь, сколько раз я молился, чтобы кто-то вроде тебя появился в её жизни?.. — наконец произнёс Андрей, не оборачиваясь. — Нет, — ответил Гоуст. — Но я знаю, сколько раз она плакала в подушку, называя тебя “дядь Андрей”… даже когда уже стала Мореной. Нолан обернулся. Взгляд — не враждебный. Оценочный. — Ты её любишь?.. Не как солдата. А как Валю. — Я не знаю, как любят герои. Но я знаю, что не позволю ей снова стать оружием. Даже если для этого придётся убить весь мир. Нолан усмехнулся. Горько. Но без злобы. — Она не твоя. Не его. Она — своя. И если ты запрешь её в новой клетке… я найду способ вырвать тебя из её жизни. — Я не запираю. Я держу дверь открытой. Пусть выбирает. Всегда. Долгая пауза. — Она зовёт тебя “Саймони”… — тихо сказал Нолан. — Значит, ты — не призрак. Ты — человек. — Она зовёт меня так, потому что я не заставляю её быть Мореной. Нолан кивнул. Потом — почти шёпотом: — Я не смог её спасти. Но ты… ты не дал ей умереть внутри. За это… я благодарен. Гоуст не ответил. Просто подошёл. Нолан протянул руку. Гоуст взял её. И в этом рукопожатии — не примирение. А обещание. Позже Гоуст вернулся к Вале, которая была в своей комнате, и нежно обнял её за талию, прижав к своему торсу. — Сай! — сказала она в лёгком шоке. Он не отпустил. — Прости… я не спросил, — прошептал он, прижимая её к себе. — Просто… захотел почувствовать, что ты рядом. Она замерла. Потом — расслабилась. Впервые без оглядки. — Ты пахнешь слезами и надеждой, — добавил он, гладя её волосы. — И я не отпущу тебя, пока не убежусь — ты в безопасности. Не тело. Душа. Она не ответила. Но повернулась в его объятиях, как будто искала укрытие. — Он гордится тобой, — сказал он тише. — Не как оружием. Как человеком. И я… я тоже. Она подняла на него глаза — голубые, мокрые, но живые. — Ты не обязана быть сильной сейчас, — прошептал он, целуя макушку. — Не со мной. Я держу. И тогда она, просто прижалась ближе — как будто его сердце могло заглушить всё, что было до него. Потом ОТГ-141 отправили в Сибирь. Макарова стала проводником по России. В колоне из черных джипов не нашли Владимира, но нашли Шепарда. Он сказал, что за "Тенями" охотятся. Был 1 план отход с помощью вертушки, что и получилось, но не без боя. Морна показала себя на высоком уровне, даже в тыл врага смогла пробраться и убить много людей. Позже Шепард был передан Кейт, где был сделан договор, что он ответит перед судом за все свои действия, в том числе за действия 2022 года. На базе Гоуст решил поговорить с Валей, что чистила свой нож от крови врагов. — Я видел, как ты убивала, — продолжил он, накрывая её руку своей. — Но я вижу и то, как ты дрожишь, когда думаешь, что я не смотрю. Если хочешь — брось нож, — сказал он. — Я подниму. И больше не дам тебе его в руки. Никогда. Она положила нож в тряпке на коробку, что стояла рядом. Гоуст подошёл к ней и обнял её, а она зарылась в его грудь. — Сай… — М? — Поспишь со мной? — Конечно, малышка… Потом Гоуста отправили с Соупом на задание ночью, а Валя попросила его вернуться живым. Задание прошло успешно, дамбу не смогли Конни взорвать. Гоуст вернулся около часа ночи и когда он пришел в комнату к Вале, она не спала, а лишь смотрела на луну. — Ты чего не спишь? — тихо сказал Гоуст. — Не могла… Гоуст подошёл к ней, снял свою маску и положил её на подоконник. Потом взял Валю на руки как невесту, от чего она испугалась и пошёл с ней к кровати. Ночь Гоуст и Валя проспали хорошо, а на утро к военной базе в Урзыкстане был напад Конни. Химикаты были обезврежены, но Макарова не было. Позже в Лондоне Макаров встретился с хакером и взял программу, которая управляет поездами. Бой состоялся в тунеле между Англией и Францией под Ла-Маншем. К бомбе первыми пришли Соуп и Прайс, но их поджидал Владимир. Потом появилась Морена, но не сразу стала вмешиваться, пока её отец не убил Соупа и чуть не убил Прайса. Она вступила в бой и её отец прижал её к столбу. — Папа! Хватит воевать со всем миром! Хватить терроризировать его и убивать любых! — Ты думаешь, мир остановится, если я перестану? Его пальцы скользнули по её щеке — не нежно, а как эксперт, оценивающий повреждения. — Он смеётся над слабыми. А ты… ты просишь милосердия? Он наклонился ближе. Глаза — пустые, как могила. — Я не терроризирую мир. Я выжигаю его дотла — чтобы на пепле выросли такие, как ты. Сильные. Без слёз. Без совести. Потом — тише, почти ласково: — Ты выросла. Но глаза — всё ещё смотрят, как в четыре года. Когда я бросил тебя об стену, а ты плакала. Его рука скользнула к её шее. — Я учил тебя — слёзы для слабых. А ты… забыла. И тогда он достал пистолет. Навёл на её висок. — Если ты встаёшь против меня — значит, ты уже мертва. Просто ещё не упала. Валя не знала, что сказать, но тут стала подходить группа Гоуста. Макаров сначала сильно ударил Валю об столб, что остался след крови, а потом об пол со всей силы. А потом еще и сильно ногой ударил по руке дочери. Валя потеряла сознание, а Гоуст увидел, как его малышка лежит на полу, друга убили, а Прайс еле-еле на ногах. Позже Газ и Прайс обезвредили бомбу, Соуп был признан мертвым, а Гоуст подбежал к Вале, что пыталась встать и уже успела 2 раза не сильно удариться головой. Прайс вызвал врачей, а Макаров тем временем скрылся. — Не двигайся, малышка… Не надо… Я здесь, — прохрипел он, опускаясь на колени. Осторожно поднял её голову. И почувствовал. Там, где в детстве удар об стену оставил вмятину — теперь мягкое место. Податливое. Неправильное. Он не показал страха. Просто аккуратно уложил её голову на сложенный жилет, прижав ладонью затылок — как будто мог удержать кость на месте. — Ты не умрёшь. Не сегодня. Не из-за него, — прошептал он, прижимая её к себе. Она дрожала. Глаза — закрыты. Но губы шевельнулись: — Сай… — Дыши… Просто дыши. Всё остальное — моё, — сказал он, прикрывая её своим телом от тьмы туннеля. Врачи пришли быстро, только врач, когда подошёл к Гоусту и Валя, Саймон больше был похож на зверя, который защищал раненую сумку от всех. Врач подошёл — осторожно, как к мине. Гоуст не двинулся. Только прикрыл Валю собой сильнее, взгляд — как у зверя, защищающего ранёную стаю. — Мне нужно осмотреть её. Сейчас, — сказал врач, руки на виду. — Ты тронешь её — только если скажешь, что знаешь про мягкий участок на затылке, — прохрипел Гоуст, не отрываясь от её лица. Врач не удивился. — Черепная вмятина с неполным сращением. Хроническая травма. Сколько лет? — С четырёх. Удар об стену. Врач кивнул. Опустился на колени. — Тогда каждое сотрясение — как удар ножом в мозг. Надо стабилизировать шею. И срочно — КТ. Гоуст наконец посмотрел на него. Глаза — лёд и пламя. — Если ты сделаешь ей больно… — Я не враг, — перебил врач, надевая перчатки. — Я — её шанс. И если ты хочешь, чтобы она проснулась — отпусти. На минуту. Гоуст смотрел на Валю. Потом — очень медленно — убрал руку с её затылка. — Она — не пленница. Не солдат. — Я вижу, — тихо сказал врач, фиксируя шею в шину. — Она — девочка, которую слишком рано заставили стать оружием. Гоуст поднялся. Взял свой жилет. Накрыл ей плечи. — Я никуда не уйду. И пошёл за носилками. В машине Валя потеряла сознание из-за чего пришлось ускориться врачам. В больнице её сразу направили в операционную и пришлось делать операцию на голову и на руку, после чего накладывать гипс. Поврежденная рука оказалась правой — главной или ведущей рукой. Гоуст ждал в коридоре, волнуясь за Валю. Паниковать он не хотел, но подсознательно уже паниковал. Спустя долгие 8 часов операции, врач вышел из операционной к Гоусту. — Она жива, — сказал он. Гоуст не ответил. Просто ждал. — Удар об столб… он не просто оглушил её. Там, где у неё с детства была вмятина на затылке, череп не сросся полностью. И этот удар… выбил кусок кости. Крупный. Он проник под оставшуюся черепную коробку — прямо к мозгу. — …И? — выдавил Гоуст. — Плюс — острая субдуральная гематома. Кровь скапливалась между мозгом и оболочкой. Давление росло. Если бы мы начали операцию на час позже… Ещё был серьёзный перелом правой руки, из-за чего пришлось делать операцию... Он не договорил. — Мы удалили гематому. Зафиксировали осколок. Наложили гипс. Но… мозг — не сталь. Травма такого уровня может повлиять на речь, память, равновесие. Возможно, ей придётся заново учиться ходить или говорить. Гоуст сжал жетон так, что по ладони потекла кровь. — А если она не проснётся вообще? — Проснётся. Мозговая активность стабильная. Но первые слова, которые она услышит… будут важны. — Что ты хочешь сказать? Врач посмотрел прямо в глаза: — Не называй её Морена. Не в первые часы. Не в первые дни. Там, внутри, всё ещё живёт Валентина. Дайте ей шанс вспомнить, кем она была до него. Гоуст опустил глаза. Потом тихо: — Можно посмотреть на неё? — Пять минут. Она под седацией. Но она чувствует прикосновения. Говори с ней. Держи за руку. Позже её перевели в палату. Гоуст был с ней, но пока просто наблюдал, пока врачи не ушли. Потом Саймон подошел к ней, снял свою маску и положил её на ноги Вали. Потом нежно взял её за руку двумя руками. Саймон слышал как она дышит спокойно, но Саймону после 8 часов тишины и сильного волнения и паники. — Ты дышишь. Чёрт... ты дышишь, — вырвалось у него, голос дрогнул. Он не сдержался. Прижал её ладонь к губам — не страстно, а как мольбу. — Прости... что не уберёг. Я обещал — и провалил, — прошептал он, и слёзы — впервые за годы — упали на простыню. Он опустил голову на край кровати. Плечи дрожали. — Ты не должна была спасать мир. Ты должна была просто... быть. Со мной, — сказал он, почти в её пальцы. А потом — тише, как молитву: — Проснись, Валюня... Не как Морена. Как та девочка, что целовала меня в щёку и звала “Саймони"… Он не просил чуда. Он просил её. Саймон лишь начал плакать и эмоции стали нахлынывать все сильнее. Но его чуть успо щеку успокаивала её теплая рука. Так как она была под слабой седацией, её рука чуть гладила Саймона по голове, словно пытаясь успокоить его. Спустя время Саймон уснул в слезах, чувствуя её поглаживание. Так он проспал около 12 часов спокойно. Он был с Валей часто, но один раз ему пришлось пропустить, чтобы попрощаться с Соупом. После прощания он вернулся к ней и побыл 3 часа, пока она была без сознания, но сигналы телом подать могла. Вот, когда Саймон собирался надевать маску и пойти по своим делам, очнулась она, слабо открыв глаза. Она увидела Саймона без краски у глаз, без маски, что собирался уйти. — П-подожди… — тихо сказала она, словно хотела еще назвать его по имени, но она забыла. Он бросил маску. Подошёл. Опустился на колени. — Я никуда не ухожу, — прошептал он, беря её руку. — Я просто думал, тебе нужно отдохнуть от меня. Она моргнула. Губы дрожали. — Ты не помнишь моего имени?... Это не важно, — сказал он, проводя пальцем по её скуле. — Я помню твоё. Валентина. Моя Валюня. Она слабо сжала его руку. — Не бойся… Ты в безопасности. Больше никто не ударит тебя. Никогда. Он прижал её ладонь к своему лбу — как молитву, как клятву. — Смотри на меня… Не на солдата. На меня. Просто Саймона. Она молчала, но потом притянула его к себе, а его голову положила на грудь и начала поглаживать. Саймон чуть начал плакать, а она знала примерно, что он пережил. Она тихо сказала. — Я тоже скучала, Саймони… Его плечи дрожали. Слёзы — тихие, без стыда. — Не отпускай. Пожалуйста… не отпускай, — прошептал он, обнимая её осторожно, как хрустальное стекло. Валя поцеловала его в макушку, как будто своего сына, и продолжала гладить его по голове. Спустя время он успокоился, но не отпустил её. — Мой малыш,… — тихо сказала она — сколько ты без меня был, Сай? Да и сколько времени прошло, как я отрубилась где-то…? Он не поднял головы. Просто прижался ближе — как будто её сердцебиение могло заглушить боль мира. — Десять дней, — выдавил он, голос дрожал. — Ты спала десять дней, Валюня… А я считал каждую секунду. Она не удивилась. Просто поцеловала его в макушку — снова, мягко, как будто он был ребёнком, которому больно. — Я был с тобой всё время… кроме одного дня. Похороны Соупа. Прости… что ушёл хоть на час. — Ты не виноват, — прошептала она. — Ты остался. И этого хватит. Он наконец поднял на неё глаза — красные, мокрые, без маски, без легенды, без стали. Она пальцем убрала его слезу с щёки. — Малыш… Я тоже скучала… Может чего-то хочешь? Может сладенького, как успокоительное? Или… — начала она...

To be continued...