Глава 16. Едва обретенное счастье

"В обличье пса я переплыл пролив, побежал на север и так добрался до окрестностей Хогвартса... Все это время жил в лесу... Только однажды вышел – уж очень захотелось посмотреть квиддич... Ты летаешь так же здорово, как твой отец, Гарри..."

Преподавательская ванная была похожа на ванную старост – такая же роскошная и просторная, с витражными окнами под самым потолком, бассейном из белого мрамора и золотыми кранами по его периметру. Только здесь из одной стены еще и бил водопад, с шумом падая в чистейшую гладь бассейна. Римус провел под водопадом какое-то время, подставляя усталые плечи толще воды и с удовольствием чувствуя, как напряжение уходит из забитых мышц шеи и спины. Вот бы так же легко можно было разделаться и с тяжестью на сердце... В каком-то смысле он даже не удивился, прочтя тем утром записку, оставленную Айседорой на диване домика тети Бетси. Она боялась своего жениха и не верила в то, что сможет легко от него избавиться, поэтому такой поступок был логичным. Но вот к тому, что она решительно будет препятствовать попыткам Римуса даже просто поговорить, он оказался не готов. Она не давала ему ни малейшего шанса помочь ей уйти от своего этого... кем бы он ни был. Много раз за эти дни Римус вспомнил слова Ала: "Максимально не советую. Проблем не оберешься." Да, видно, Грюм хорошо знал, о ком говорил. "Что же это за герой-любовник такой", — с досадой размышлял Римус. Он не тешил себя надеждой, что Айседора назовет его имя, а писать Алу было бесполезно – тот всегда первый выходил на связь. И все же, то, что Дора даже не попыталась его выслушать и поискать пути решения, причиняло Римусу нестерпимую боль. Та ночь была... не просто "особенной", как выразилась сама Дора, для Римуса она стала поворотной. Он впервые встретил женщину, в которой сошлось все, что так притягивало его: загадка, ум, красота, энергия, талант, и, чего уж греха таить, невозможная чувственность. Она оказалась такой раскованной, дерзкой, страстной, громкой; она не стеснялась себя и ни капли не стеснялась Римуса, его наготы и шрамов, бледности его кожи, худощавости телосложения. Она касалась губами старых полос на коже, красноречиво свидетельствовавших о его уродстве, так, будто ничего плохого в этом не было и в помине. Будто он, Римус – такой же нормальный мужчина, как и все остальные, имеющий право на любовь. Сердце знакомо затопило болью разочарования и потери при очередном воспоминании о той ночи. "Она просто не разглядела, какой я", — грубо сказал Римус сам себе. — "Там был полумрак." Разве стоит удивляться ее выбору? "Богатый. Влиятельный." – так она охарактеризовала своего жениха. Какая женщина предпочтет подобному мужчине стареющего оборотня без заслуг и перспектив? Следует быть благодарным хотя бы за одно свидание, что она ему подарила, и закатать губу, как Римус уже давно привык делать во всех аспектах своей жизни. Он выплыл из-под водопада и направился в другой угол бассейна, где теснились золотые краны. Открыл один из них, подписанный "хлопок", и пустил по воде густую мыльную пену, которая быстро заполнила весь периметр. К сожалению, легче не стало: этот запах был слегка химозный, и вообще... не тот. Внезапно впереди послышался звук открываемой двери и какое-то копошение. Римус замер. Пространство ванной было отделено от входа предбанником, где можно было переодеться и оставить вещи. Сам же предбанник занавешивался льняными шторами до пола, и Римус не видел, кто именно зашел в помещение. "Что за ерунда", — раздраженно подумал он. — "Я же точно оставил на двери знак "Занято". Копошение продолжалось, как будто кто-то переодевался за шторой. "Ладно, не страшно", — успокоил себя Римус. — "Меня под слоем пены все равно не видно, а там... не зайдет же кто-то из коллег полностью голым." Как же он ошибался! Она вошла, совершенно обнаженная, ступая босыми ногами по мраморному полу. Прекрасная, как нимфа. У Римуса из легких вышибло весь воздух, а из головы – любые вопросы о том, как она его нашла; все, что он мог – зачарованно таращиться на нее. Она приблизилась к краю бассейна, где широкие ступеньки спускались вниз, и, глядя Римусу прямо в глаза гипнотизирующим взглядом, начала заходить в воду. Отмерев, Римус подплыл как раз вовремя, чтобы подхватить ее за бедра, забрать с собой на глубину и жадно прижать к себе. Теперь ее фигура ниже ключиц оказалась скрыта под пеной, но Римусу, чтобы воспламениться, оказалось достаточно и того, что открывалось взгляду. Его будоражила линия ее плеч, длинная шея, лицо, на которое упало несколько прядок из небрежно завязанного на макушке пучка; слегка покрасневшие от теплого пара скулы и губы. — Дора, — прохрипел он, перемещая одну руку на ее щеку. Он хотел сказать другое. Он хотел сказать: "Ты все-таки пришла", но, истерзанный ее равнодушием, невозможностью поговорить и боязнью, что она сейчас снова испарится, он выпалил то единственное, что было на сердце: — Я люблю тебя. Ее вечная броня невозмутимости дала брешь: она изумленно приоткрыла губы и попыталась отстраниться от него под водой, но он не позволил. — Не надо, я знаю! — в отчаянии заговорил Римус, умоляюще глядя на нее. — Знаю, что мы недавно знакомы. Знаю, что ты не можешь сказать мне того же, и не надо! Просто... я не заблуждаюсь и не тороплю события. Я люблю тебя, Дора. — Рем, — прошептала она, кладя руки ему на плечи и опуская взгляд. У нее на лице он прочитал ту же боль, что чувствовал сам, но он не собирался позволить им сейчас отдаться этой боли. Она пришла, она хотела к нему – это единственное, что имело значение. Он поцеловал ее ласково. Медленно. Не позволяя страсти разжечься в полную силу и спалить их до тла; сегодня он не хотел спешить. Если завтра она опять исчезнет, он должен запомнить каждую черточку ее лица, каждый изгиб тела. Тягучие, аккуратные поцелуи на щеках. От губ к уху, как тогда, в магазине, только теперь с полным правом касаться каждого участка ее кожи губами, прикусывать мочку уха, проводить языком по шее. Не торопясь. Она отмерла, наконец, и подхватила его медленный темп, гладя под водой плечи, грудь, ребра. Благодаря пене ее руки скользили по его торсу еще более дразняще, и Римус прикрыл глаза, слыша, как тяжелеет его собственное дыхание, смешиваясь с ее. Целовать-целовать-целовать. Как бы податливо она ни отвечала, ему было мало; сдерживать горячность становилось все сложнее. Он помнил, что прикосновения к груди заводили ее едва ли не больше, чем гораздо более смелые ласки, и, набрав в ладонь мыльной пены с поверхности бассейна, накрыл ее грудь рукой, сжимая, вырывая глухой стон и заставляя ее откинуть голову назад, выгибаясь. Сочетание обволакивающей теплой воды, мыльной пены, шелка ее кожи и того, так нужного, правильного хлопкового запаха, сносило ему голову и отключало все инстинкты, кроме одного. Поцеловав ее глубоко, заведя одну ногу себе за спину и прижимая к себе так тесно, чтобы чувствовать ее каждым сантиметром тела, он кратко оторвался для выдоха: "Люблю". И, хотя она по-прежнему ничего не сказала, в том, как сжались ее руки на его бедрах, Римус то ли прочитал, то ли надумал сам себе столь желанный и жизненно необходимый его израненному сердцу ответ.

***

После всех перенесенных трагедий Римус уже давно не верил в простое человеческое счастье для себя. Однако эта весна окатила его таким потоком радости, что он невольно стал задумываться: а не пришло ли воздаяние за годы беспросветной тоски? Они с Дорой начали... он долго пытался подобрать этому определение. Спать вместе? Слишком пошло. Жить вместе? Странно в контексте наемных сотрудников Хогвартса. Встречаться? Слишком наивно звучит для их возраста. Впрочем, может быть, именно эта наивность была наиболее точной, ведь у Римуса в юности не случилось школьного романа – и у Доры, как оказалось, тоже. Когда-то он смотрел на Джеймса и Лили и мечтал, что у него будет так же. После их гибели он похоронил в себе надежду на это. А сейчас у них с Дорой появилось все то, и даже гораздо больше, о чем мог думать ученик старших классов. И если бы Римуса спросили, стоило ли так долго ждать, он однозначно ответил бы "Да!", потому что отныне хотел всего этого только с ней. Они целовались украдкой в перерывах между уроками, прячась за гобеленами или в темных нишах замка. По субботам гуляли по Хогсмиду, и Римус покупал ей пирожное в "Сладком королевстве"; она обязательно пачкала нос в креме, а он затаскивал ее под какое-нибудь толстое дерево, чтобы вдалеке от любопытных глаз "привести ее в порядок" – на самом деле, придать еще более растрепанный вид. По вечерам они сбегали из душного замка, чтобы за руку гулять по холмам на территории школы и наблюдать, как апрель сменяется маем, как покрываются сочной зеленью и ранним вереском окрестные холмы. Еще пару раз ему удалось вытащить ее на целые выходные в домик тети Бетси, и эти дни стали для Римуса самыми ценными жемчужинами в ожерелье их времени вместе. Там, в настоящем уединении, она, одетая только в его рубашку, готовила им пасту с помидорами и базиликом, а он пялился на ее длиннющие ноги и поддакивал невпопад какой-то истории. Там он перестилал им постель, но они все равно почти не забирались на второй этаж, так и продолжая проводить вечера на диване и на полу у камина. Там они выходили с термосом какао на улицу ночью, чтобы посидеть у реки, поглазеть на мерцающие астромерии и пошептаться о чем-то своем. Там Римус, прижимая спящую Дору к себе, таращился на огонь в камине и смаргивал слезинку неверия в это упоительное блаженство. Все ночи в школе они теперь проводили вместе – чаще у него. Римус мысленно благодарил основателей Хогвартса за толстые каменные стены замка, глушащие их громкие стоны и назойливый скрип огромной деревянной кровати. Римус привык думать о себе как о человеке, которому в чувственной сфере нужно не очень многое – но так было до встречи с Дорой. Он слегка стыдился того, что рядом с ней превратился, по собственному определению, в сексуального маньяка – каждый вечер под одеялом он набрасывался на нее так, будто не видел целую вечность. Правда, она совсем не была против, с готовностью подхватывая эту бушующую страсть и отдаваясь ему горячо и самозабвенно. У Доры со стыдливостью проблем было не больше, чем с растяжкой: забрасывая ногу ему на плечо, она так пристально и нагло смотрела ему в глаза, что будила волка внутри Римуса, командуя ему: "Фас!". А тот был только рад подчиниться. Он говорил ей "люблю" по много раз за ночь. Говорил это, расстегивая на ней блузку и заправляя длинные каштановые волосы за ухо. Выстанывал по слогам ей в губы в самый разгар страсти в такт с движениями бедер. Шептал ей это в волосы, когда все заканчивалось, и он обнимал ее под одеялом, баюкая в своих руках. Она же ни разу не сказала ему того же, но каждый раз откликалась, сильнее сжимая руки на его теле или мягко целуя в шею. Зато она не пугалась его шрамов, нежно бегая пальчиками по сетке царапин на прессе, мягко целуя очень старую рану на плече или проводя языком вдоль длинного белого следа от шрама на ключице. Когда она делала все это, то не просто воспламеняла его тело – она показывала ему принятие, на которое Римус уже давно перестал рассчитывать, и в каждом таком жесте ему чудилось невысказанное: "И я люблю." После близости они долго болтали в постели. С Дорой можно было обсудить столько всего – от событий мировой истории до причин популярности группы "Гоп-гоблины"! О себе он говорил не всегда легко, но все же постепенно пересказал ей почти всю свою жизнь: поведал и о школьных проделках, и о трагедии потери близких, и о сложностях жизни оборотня. Дора складывала руки у него на груди, упиралась в них подбородком и внимательно слушала, изредка целуя его в область сердца – в эти секунды Римус испытывал какое-то невыразимое щемящее чувство, которое не было знакомо ему прежде. Единственное важное, о чем он не смог ей сказать – шифры, ведь Ал запрещал ему обсуждать это с кем бы то ни было. Что, впрочем, было не великой потерей на фоне всего остального. Римус хотел знать и про всю жизнь Доры, но она неохотно говорила о себе: детство было наполнено болью, школьные годы – скукой, а работа в цирке – каким-то непонятным ему напряжением. Она вроде бы и рассказывала ему какие-то подробности цирковых будней, описывала типажи коллег, делилась какими-то забавными ситуациями, но он чувствовал, что она очень фильтрует информацию. Римус догадывался, что все дело в том мужчине. Он не знал, как подступиться к этой теме. Первые недели они позволили себе беспечность, наслаждение от свалившегося на них счастья. Однако по мере приближения июня тревога начала выходить на первый план: "Он заберет меня в июне". Римус пытался аккуратно прощупать почву, но на все вопросы о ее женихе Дора моментально закрывалась. Римус решил для себя, что никому никогда ее не отдаст, а как этого добиться – придумает, если этот сунется-таки в Хогвартс. А то вдруг повезет, и он отстанет от Доры навсегда? Вроде же Ал говорил, что там нашлась какая-то другая пассия. Целуя ее в висок перед сном накануне финального матча по квиддичу, Римус уже представлял совместное лето в коттедже тети Бетси и жаркие солнечные дни, в которых не будет ни работы, ни учеников – только они вдвоем.

***

Матч за Кубок Школы по квиддичу между Гриффиндором и Слизерином выдался невероятно грязным. Римус неодобрительно качал головой: соперники применяли друг к другу заклинания, атаковали физически, всячески нарушали правила, чем убивали удовольствие от игры. Стадион ревел в нетерпении и азарте, Ли Джордан громко ругался в мегафон, и даже профессор МакГонагалл осаживала его только через раз, возмущенная неспортивным поведением игроков. Римус сидел рядом с Дорой и часто хватал ее за руку в моменты особенного напряжения. Презрительные взгляды Снегга и печальные – профессора Синистры, он предпочитал игнорировать. Тем временем Маркус Флинт из Слизерина на полном ходу врезался в Анджелину Джонсон, едва не уронив ту с метлы. Стадион возмущенно взревел. В следующее мгновение подоспевший Фред Уизли обрушил свою биту на затылок Флинта. Флинт ткнулся носом в рукоятку собственной метлы, и на поле закапала кровь. — Прекратите! — пронзительно завопила мадам Трюк, зависая в воздухе между ними. — Сборная Гриффиндора получает право на пенальти за беспричинное нападение на своего охотника! Сборная Слизерина получает право на пенальти за намеренное нападение на своего охотника! Римус потер лоб, как будто пытаясь пальцами избавиться от постоянно нахмуренного состояния. Что за ужасная игра! Пока мадам Трюк выговаривала игрокам, Римус повертел головой по сторонам, чтобы переключиться с напряженного действа. Он оглядел стадион, подернутые зеленью поля за его пределами, сторожку Хагрида с его тыквенными грядками и виднеющиеся на горизонте теплицы профессора Стебль. Окрестности казались безлюдными, но вдруг краем глаза Римус засек какое-то движение. Он повернул голову в сторону теплиц, и душа ушла в пятки: из-за одной оранжереи неторопливо вышел черный пес и сел так, чтобы сливаться с окружающим ландшафтом. Если бы статичной позе не предшествовало движение, Римус едва ли заметил бы собаку. С трибун она казалась крошечной, но учитывая масштаб, пес должен был быть весьма крупным. У Римуса зашлось сердце. Этого пса он видел рядом с собой в самые болезненные и самые счастливые моменты жизни в Хогвартсе. Его же он так боялся встретить в течение всего года, порой специально воздерживаясь от долгих прогулок, предпочитая делать вид, что никакой черной собаки вообще не существует. Потому что никакая это, конечно, не собака. Это – анимаг Сириус Блэк. Сглотнув, Римус оглядел трибуны. В ушах будто выключили звук. Матч уже продолжался, так что болельщики были всецело захвачены происходящим на поле. Черного пса, сидящего в сотнях метрах от них, никто не заметил. Не думая долго, Римус поднялся со своего места. — Ты куда? — вскинулась Дора. — Живот подвело. Все в порядке, не ходи за мной, — он постарался звучать как можно убедительнее, и, кратко кивнув ей, быстро выбрался с преподавательской трибуны. Коллеги удивленно покрутили головами, но скоро вернулись к матчу. Римус уже мысленно проложил путь: Сириус сидел неподвижно, как будто тоже наблюдал за матчем издалека. Римус может обойти хижину Хагрида с другой стороны, зайти за теплицы так, чтобы его не было видно, и появиться у Сириуса прямо из-за спины. Тогда есть шанс затащить его в теплицу и поговорить, наконец... впервые за двенадцать лет. Приводя план в исполнение, Римус старался отключить эмоции и думать трезво, но получалось это очень плохо. Его колотило от мысли, что сейчас он встретит человека, принесшего ему некогда самую большую радость и самую яркую боль. Человека, в ком он так ошибся, оказавшимся не просто убийцей, а психопатом! Чудовищем, служителем Темных сил... Страх подхлестывал, но надежда гнала куда сильнее, и вот уже Римус подлетает на всех парусах к дальнему ряду теплиц. Здесь он остановился, восстановил дыхание и, крепко сжав волшебную палочку, медленно зашагал вперед, держась спиной вплотную к теплицам, чтобы не сразу быть обнаруженным. Один ряд остался позади... второй... перед глазами замаячил передний ряд теплиц и силуэт здоровенной черной собаки, сидящей в тени. Римус испуганно замер – он забыл, что в анимагической форме Сириус настолько превосходит размерами обычного пса. Придется быть очень аккуратным с заклинанием, которое потребует немало магических сил. Наконец Римус подобрался к псу так близко, как только смог. Сунуться дальше – значит неизбежно выдать себя, ведь нюх и слух у Сириуса сейчас собачьи, и, как только Римус отойдет от спасительной толщи оранжерейного стекла и камня, бывший друг его легко засечет. Сосредоточившись и собрав все внутренние силы, Римус поднял палочку в воздух – мгновение – и опустил на всю полянку перед ними заклинание-сеть. Большой пес повалился вперед – его прижало невидимой то ли сеткой, то ли плитой. Римус, за секунды подбежав к нему, заклинанием отворил дверь ближайшей теплицы и запустил собаку внутрь, параллельно еще парочкой заклинаний снимая сеть и веля анимагу, если перед ним таковой, вернуться в человеческий облик. Сам он вбежал в теплицу как можно скорее, помня, что со стадиона это место хорошо просматривается, если кто-то решит сейчас вместо наблюдения за матчем оглядывать окрестности. Римус захлопнул дверь и резко развернулся к ней спиной. По центру теплицы шел каменный желоб с высаженными внутри растениями, которые сейчас только-только набирали зелень. За желобом в дальнем углу скрючился человек. Он был очень худ. Волосы и впрямь отрасли ниже плеч, как рассказывал Рон. На Сириусе были какие-то лохмотья: брюки обрывались чуть ниже колен, цвет рубахи было назвать уже невозможно, а мантия, призванная прикрывать все это безобразие, только демонстрировала его сквозь огромные прорехи. Сириус, привалившись боком к стене оранжереи, тяжело дышал и выглядел так, словно не сможет подняться без посторонней помощи. Римус в страхе оглянулся на стены теплицы. Да, они не были кристально чистыми и прозрачными, но все же это стекло... кто знает, не заметят ли их со стадиона... — Рем. Римус обернулся на хрип. Сириус смог повернуться, теперь опираясь на стекло спиной, и смотрел прямо на старого друга. Пальцы Римуса сильнее сжались на палочке. — Сириус. — Убьешь меня? Римус не мог даже уловить эмоцию в этом вопросе – ни страха, ни ненависти, ни боли – не было ничего. Сириус был похож на призрака больше, чем на человека. — Так будет лучше для всех, — еле заставляя себя ворочать языком, ответил Римус. — Тебе грозит поцелуй дементора. Сириус ничего не ответил, только прикрыл глаза и чуть откинул голову назад. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Римус переступил с ноги на ногу: надо скорее что-то делать, ведь зачем-то же он сорвался сюда с матча? — Как ты мог? — наконец хрипло спросил он. — Я..., — Сириусу каждое слово стоило огромных сил, — невиновен. — Невиновен? — Римус поразился такой незамутненности. — Джеймс, Лили, Питер, десяток маглов, Рон, я, в конце концов! Ты продолжаешь нападать! — Что? — Сириус заставил себя открыть глаза. — Ты? — Ты всадил в меня нож! — Нет, — выдохнул Сириус, продолжая выглядеть, как умирающий. — Что значит: "Нет"? — в отчаянии спросил Римус. Он уже ничего не понимал: зачем Сириус здесь ошивается, рискуя жизнью, почему отрицает свои деяния, зачем охотится за гриффиндорцами? — Рееем, — прохрипел Сириус настойчивее, собираясь с силами. — Это все Питер! — Что – Питер? И в этот момент Римуса легкой волной отшатнуло к противоположной от Сириуса стене теплицы, а его палочка выскользнула из пальцев, оказываясь в руках у... Доры. Римус задохнулся – от страха за нее, от ужаса за Сириуса, а еще – от горечи, что сейчас она обвинит его в помощи преступнику. — Вот оно что! — девушка перебегала глазами с лица Римуса на обессиленную фигуру Сириуса, который никак не отреагировал на появление Доры. — Сириус Блэк! —Д..., — начал было Римус, но она перебила его, вскинув руку с двумя волшебными палочками вверх. — Не надо, Рем! Просто выйди отсюда! Римус перевел дыхание. — Зачем? Что ты собираешься делать? — То, что должен сделать каждый гражданин! Отдать его в Министерство! — Нет! — Римус умоляюще посмотрел на нее. — Пожалуйста, дай нам решить это самим! Клянусь, я не помогал ему! Я вижу его впервые за двенадцать лет! Пожалуйста! Поверь мне! — Сейчас это неважно, — твердо проговорила она, глядя Римусу в глаза. — Тебе все равно лучше немедленно выйти. — Нет! Ты не понимаешь! Министерство отдаст его дементорам! — Как и должно быть! Римус кратко прикрыл глаза. Он понимал, что Сириус заслужил свое наказание; миллион раз за прошедший год он напоминал себе, каким чудовищем оказался его некогда лучший друг. И все равно – отдать его дементорам он не мог. — Пожалуйста, — он снова взглянул на Дору, — дай мне закончить все самому. — Что ты имеешь в виду? — вот теперь она впервые по-настоящему испугалась. — Я убью его сам. Клянусь тебе всем, что сказал сегодня в кабинете истории, я это сделаю. Римус надеялся, что она поймет: эту ночь они провели у нее, в спальне, соседствующей с кабинетом Истории магии, и он снова купал ее в словах любви. Но Дора выглядела еще более испуганной. — Ты обалдел? Сам хочешь в Азкабан? Римус на секунду замялся. В идеале никто не должен этого видеть или знать, кроме нее... а она что, донесла бы на него в Министерство? Но, кратко поразмыслив, он понял, что вся школа все равно смотрит квиддич, и его отсутствие уже давно заметили – если здесь произойдет преступление, сомнений в исполнителе не будет. И даже, если так – он не может обречь душу друга на вечные страдания. — Я должен сделать это сам, — негромко, но твердо проговорил он, глядя Доре в глаза. Она упрямо задрала подбородок и чуть выставила руку с палочками, пока не угрожая, но напоминая, что оружие у нее. — Это исключено. Я не дам тебе стать убийцей. Выйди отсюда, последний раз прошу по-хорошему. Римус понял, что спор проигран. Дора почему-то боится Блэка меньше, чем того, что Римус заляпает свою душу грехом. И если она потенциально готова драться за свое решение быть законопослушными гражданами – значит, так тому и быть. — Ладно, — он поднял руки вверх в беззащитном жесте. — Ухожу. В последний раз окинув взглядом Сириуса, который молча следил за всей этой сценой из-под закрывающихся век, Римус двинулся к выходу из теплицы. Она поверила ему – и ошиблась. Оказавшись максимально близко к Доре, Римус быстро развернулся, схватил ее в охапку, как делал, когда целовал, и воспользовался секундным замешательством, чтобы вырвать свою палочку у нее из опущенной руки. Он быстро отскочил, посылая между ею и собою Щитовое заклинание – вовремя, так как она уже выпустила два Оглушающих в его сторону. — Рем!! — закричала она. — Ты с ума сошел?! Из-за него драться со мной?! — Не я первый начал! Зачем Оглушающие?! Тяжело дыша, они с болью смотрели друг на друга сквозь тающий в воздухе магический барьер. Римус демонстративно опустил палочку. — Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда, — в отчаянии заговорил он. — Но я не могу отдать Сириуса дементорам! Дай мне просто закончить все самому! — Это незаконно!! — она тоже опустила палочку, но аж топнула ногой, как ребенок, неспособный передать все свои чувства словами. Римус начал неторопливо приближаться к ней. Сейчас он все ей объяснит. — Дора, — негромко заговорил он, — послушай меня... Догадывался ли он, что, сокращая дистанцию между ними, помогает Сириусу? Скорее нет, потому что Сириус выглядел слишком изможденным для следующего трюка: видимо, собрав последние силы в кулак, он обернулся черным псом, оттолкнулся, в один огромный прыжок преодолел желоб с растениями и приземлился на Римуса с Дорой, повалив их на землю. Римус в моменте постарался повернуться так, чтобы удар лап пришелся на его плечи, и закрыл Дору собой, но из-за этого она упала на спину и оказалась прижата к земле. Секунда – и большого черного пса уже не было видно. — Слезь с меня! — Дора в бешенстве больно ударила Римуса в плечо, вскочила на ноги, но было очевидно, что собаку уже не догнать. — Твою мать!! Разъяренная, она запустила заклинанием в стопку горшков в углу теплицы; те развалились на глиняные кусочки. — Дора... — Заткнись!! — Римус никогда не видел ее в такой ярости. — Мы были в шаге от того, чтобы схватить его!! Министерство бы тебя наградило, ты бы прекратил череду преступлений! А теперь Мерлину одному известно, кого он зарежет в следующий раз!! — Он сказал, что не ранил меня, — невпопад вспомнил вдруг Римус. Дора взвыла, запуская пальцы себе в волосы. Она выглядела настолько бешеной и отчаянной, что Римусу стало страшно. — Доверчивый идиот!! Как ты дожил до своих лет с такой наивностью!! — она резко развернулась и вышла из теплицы. Римус, решив не обижаться, поспешил за ней. — Пожалуйста, давай поговорим! — Я не собираюсь с тобой разговаривать! Я иду к себе, и не смей приходить сегодня!!— зло выплюнула она и бегом направилась в сторону замка. Римус стиснул палочку до побелевших костяшек пальцев, глядя ей в след и ощущая, как его едва обретенное счастье утекает, словно вода в песок.