Часть 4

«Хорошо, что маму с папой предупредила», — подумала Надя, а в душе поднялся какой-то удивительный восторг. Игра стихии за окном, когда ты внутри, а она буйствует снаружи, всегда вызывала его у Нади. Собственно, и когда ты под нее попал оно могло быть восхитительно, но борьба с ветром за зонтик и страх перед молнией могли отвлекать от этих чувств, а так — в доме, в тепле — смотреть на творящееся снаружи было упоительно. И быть в одном доме с Вадимом Петровичем, разделять с ним это было тоже восхитительно. — Так красиво мело! — сказала она, глянув на Вадима Петровича, когда закрыл ставни, — Пока было видно — очень красиво. — Красиво, — с почти мечтательным вздохом согласился тот, глядя при этом не на закрытое окно, а прямо на нее. А потом, будто прочитав ее мысли, продолжил: — Я бы и еще посмотрел, если бы ставни закрывать не надо было. Не видно ничего, кроме снега, и ровно это и красиво. Стихия! Из дома хорошо смотреть на грозу, на буран — когда тепло и безопасно. Но поскольку Георгий нам велел все закрыть, у нас будет очень долгий вечер прямо с обеда, — он обвел рукой коттедж, где теперь горел электрический свет, и впрямь создавая впечатление уже начавшегося вечера. За окнами завывало, так что даже через ставни было слышно, но тут до них буря достать не могла. — Правильно позакрывали, — согласилась Надя, — безопасность важна. А обед с меня, раз уж завтраки были ваши. Все прошлые дни на обед и ужин они ходили в ресторан, и Надя аккуратно забирала счета, чтобы присоединить к командировочным. Вадиму Петровичу может и все равно, как платить: за счет фирмы или из личного кармана — когда фирма его, то и деньги и так и так его, а вот ей важно, не те доходы у секретаря, чтобы по ресторанам за свой счет дважды в день шиковать. — Ну уж какую-нибудь морковку несчастную дайте начальнику порезать, Наденька, — скроив гротескно умоляющую мину, ответил Вадим Петрович. — Ставни позакрывать недолго, а без дела я сидеть не могу, особенно когда вы трудитесь. Пойду вот на второй этаж, а потом подвал и заднюю дверь проверю, на всякий. «Да я бы вам и лучок дала, если слезно просить будете», — подумала Надя и смутилась: вечно ей в голову идет всякая несуразица, которую людям говорить ни в коем случае нельзя — и пошла доставать копченые ребра. Еще в магазине она решила, что сделает с ними суп и быстро и вкусно, а кроме того про свежее мясо тут требовалось заранее договариваться на завтра, а копченое было сразу. Вьюга стучала за стеной, а внутри деревянного дома было тепло и славно, очень уютно, на столе стояла керосинка, обещая, что они не останутся в темноте, если вдруг что случится с электричеством, плита вообще работала от баллонов, а еще в доме был камин, и мысль об этом согревала. Даже если что-то случиться — это будет довольно безопасное приключение, да еще и пережитое вместе с Вадимом Петровичем.  Он пришел на кухню минут через пятнадцать. У него в волосах, как блестки, сверкали капельки от растаявших снежинок, которые он не стал стряхивать. Вадим Петрович уселся на высокий стул возле барной стойки и довольным тоном отчитался: — Ну все, я все закрыл! Там метет уже совсем безумно, в лыжных рукавицах закрывал. И все равно замерз! Ух! Погодка как в сказке про Рождество, где сначала очень страшно, а потом елка. Сделаю чаю — и буду готов решительно сразиться с морковью, картошкой и чем угодно. Вам сделать, Наденька? — он буквально светился энтузиазмом. Прямо как с утра. Или когда они шли домой с керосинкой. Создавалось такое ощущение, что Вадим Петрович этой буре рад, как тому Рождеству. И смотреть на него тоже было радостно. Надя улыбнулась: — Почистите картошку, в самом деле, Вадим Петрович, разве ж я откажусь? Ну и вообще контролируйте, что я тут делать буду, а то потом окажется, что вам моя стряпня несъедобна.