Часть 8

Чего Надя не могла не заметить, так это хорошего такого стояка Вадима Петровича, весьма откровенного. Потому что смущенно подсматривала за ним. Не могла не смотреть, когда он такой весь рядом и предлагает вещи столь… заманчивые вещи. Даже когда отмерзли ноги и щеки, невозможно не думать о том, что она будет обниматься с ним с голым! И вот Надя ему как минимум… казалась привлекательной. А прижать отмерзшие ноги было приятно. — Мне мама руки собой всегда с мороза грела… ну не так радикально, но и случаи были не такие, — вспомнилось ей вдруг, и она поделилась с… Вадимом? Ну, если они на ты? — Мама правильно все делала, — ответил он, зажал ее ступни между своих ног и неторопливо погладил Надю пальцами по спине вдоль позвоночника. Руки у него были не холодные, прохладные и это вызывало… необычные ощущения. Кучу мурашек по всей спине, скорее приятных, чем нет. — А у нас очень серьезный случай, Наденька. Ноги вон у тебя ледяные совсем, а на улице буран настоящий… Может, и более радикальные методы потребуются. Надя как-то сразу догадалась, что он имеет в виду, и запылала ушами от неловкости. Попросила: — Дай ладонь! — и когда он ей протянул ладонь, обхватила ее руками и принялась на нее дышать. Дышать-то можно, это не слишком быстро, а воздух изо рта в таких случаях кажется очень теплым. — Тоже меня греешь, — тихо и довольно констатировал Вадим и улыбнулся, а потом уткнулся носом ей в висок и полушепотом сообщил: — Наденька… ты мне очень нравишься. И давно. И я собираюсь немедленно по этому поводу что-нибудь предпринять, потому что невозможно уже… когда ты вот так рядом, — а потом ее скулы коснулись его теплые губы. — Нравлюсь? — изумилась она. — Давно нравлюсь? Но чем, господи?.. Дурацкий был вопрос, но Надя не сдержалась.  — Наденька… ты чудо, — все так же полушепотом отозвался он, и Надя не увидела, потому что он по-прежнему утыкался в нее носом, почувствовала, как он улыбнулся — короткий теплый выдох на коже и как раздвигаются губы, касающиеся ее щеки, а потом — новый легкий поцелуй. И еще один, и еще. — Всем нравишься, этим вот вопросом — тоже нравишься. Кто бы еще спросил, от души, не из кокетства? Этим нравишься. И тем, как смущаешься, нравишься… И тем, как про нужное всегда беспокоишься, про керосинку ту же… не зря вот… Нежная совсем, трепетная… И рассудительная и практичная… С тобой в горы вдвоем не страшно. И обнять все время хочется, чтобы не переживала, не пугалась и не смущалась. Такая чудесная искренняя Наденька… одна такая. Не-пов-то-ри-ма-я. И очаровательная совершенно… — изрекая все эти комплименты и признания, он продолжал ее целовать — и уже успел добраться губами до шеи, целовал теперь за ухом, отчего мурашки рассыпались теперь от него до плеча. И по спине — тоже, снова, потому что он осторожно забрал у нее свою руку и опять поглаживал пальцами вдоль позвоночника, уже почти совсем теплыми. — Вы мне… ты тоже нра-авишься, — от смущения запинаясь пробормотала Надя. — Но я не думала, что… Не думала. — И я не думал, — сознался Вадим, слегка отстранившись и посмотрев на нее. — И боялся напугать своими… начальственными домогательствами. Хорошо, что мы здесь, а там буря, правда? Удачно сложилось… — он улыбнулся, положил ладонь ей на затылок, притянул к себе и, не дожидаясь ответа, поцеловал в губы, неторопливо с удовольствием, поглаживая ее нижнюю губу языком и осторожно пробираясь им внутрь Надиного рта. Надя мысленно согласилась, что еще как удачно. А еще подумала, что ее почему-то совершенно не пугают начальственные домогательства от Вадима, наоборот снятся вот. Ну это потому, что она вообще как-то показывать не умеет. Ей надо вот как с Вадимом, чтоб объяснил, что пора раздеваться и в постель, а она — согласится и все. Так что очень удачно сложилось.  А целовался он замечательно, очень пробуждающе все желания, которые ей стыдно было озвучивать даже в мыслях. Впрочем, Надя, не озвучивая, просто запустила руку ему в волосы, перебирая их и наслаждаясь. Вадим тоже ничего не озвучивал, зато очень даже делал: вскоре его пальцы добрались до застежки лифчика и довольно быстро ее расстегнули, а потом он выпутал Надины руки из лямок, не прерывая при этом поцелуя, и перевернул ее на спину, нависнув сверху, крепко прижимаясь к ней и прижимая ее саму к матрасу. Безумно приятно. Тепло! — Абрикосик мой… сладкий… — очень довольным хриплым шепотом сообщил Вадим, наконец оторвавшись от ее губ, и снова принялся целовать ей шею, слегка запрокинув Надину голову назад. А потом натянул их общее одеяло повыше, поправляя, и нырнул под него, так что наружу торчали только каштановые вихры. И Надя почувствовала, как его губы касаются груди, кружат по ней, целуя там и тут, то одну, то другую, а потом его язык начал выписывать на них причудливые узоры, а потом он снова целовал и вообще вытворял там что-то невообразимое. — Очень сладкий… И так очень хорошо греться, замечательно… — Очень согревает, — согласилась Надя, между ног которой было горячо-горячо. Упоительно жарко. Голова кружилась и все происходящее казалось прекрасным сном, только на самом деле было куда лучше, чем сон. Теперь он обхватывал губами ее соски, тут же лаская их языком, поглаживал и стискивал грудь в руке, а другой рукой скользил вниз по ее боку, до самых трусиков, а потом под них, чтобы так же поласкать и сжать в ладони ее попку, а потом двинуться губами вниз, к животу, и целовать там, и вылизывать ее пупок, одновременно неторопливо стягивая с Нади белье.  — Наденька... Чудесная... — повторял Вадим, из-под одеяла это звучало слегка приглушенно и оттого еще более страстно. А потом, управившись с трусиками, он наконец вынырнул обратно, взъерошенный, довольный, с румянцем на щеках. — Согрелась немного, милая? — спросил он, тут же целуя ее в подбородок, поглаживая там, под одеялом, ладонью по бедру, снова прижимаясь к ней, теперь уже совсем обнаженной, отчего это было совсем уж горячо и волнующе. — Немного, — согласилась Надя. — Думаю, надо больше. И поцеловала его в губы сама. Вадим ответил ей совсем уж жадно и страстно, прижимаясь еще сильнее и прижимая ее к себе, подхватив рукой под попку. Потерся бедрами, совсем откровенно и непристойно, с низким стоном, от которого Надя, казалось, завибрировала всем телом, до самых кончиков пальцев. — Перевернись… Наденька… — попросил Вадим, когда закончился этот невероятно неприличный поцелуй, и сам помог ей перевернуться на живот, тут же целуя спину, нашел губами какое-то место между лопаток, от прикосновения к которому Надя снова вся словно завибрировала и покрылась мурашками, провел ладонями по ее бокам и приподнял за бедра вверх. — И на коленки… встань на колени… — он говорил хрипло, прерывисто спускаясь губами вниз по Надиному позвоночнику, до талии и еще ниже. И она ощутила его губы и язык на своей попке, а руку — между ног, в самом неприличном месте и самом горячем. Это было почти как во сне со столом, без стола, конечно, но так же пошло. Надя вспыхнула до ушей, но послушалась. Хотелось спросить: «А спереди я не такая красивая?» — но было неловко, особенно оттого, что Надя и сама так хотела: в этой похабной позе. Зачем, почему ей хотелось такого вульгарного с Вадимом, она не знала. А ведь начиналось все романтично, с песнями под гитару, камином. Красиво, пожалуй. И за них нынешних было стыдно, но от стыда всего хотелось только острее. — Хочу целовать тебя со всех сторон, — тем временем объяснил Вадим, поднявшись поцелуями по ее спине обратно вверх, прижавшись к ней всем телом, и обхватил ртом ее ухо, принявшись вытворять с ним губами и языком примерно то же самое, что и со всеми остальными частями Надиного тела. — И хочу тебя вот так… И любоваться, как ты спинку выгибаешь… Сейчас, моя милая… Сейчас, Наденька… — все это время он продолжал ласкать ее рукой все настойчивее, так что Надя готова была выгибаться, как ему хотелось, уже сейчас. И еще стонать, тоже очень пошло и неприлично. А потом отстранился, подтянул к себе лыжный костюм, нашарил молнию на кармане, достал оттуда бумажник и торопливо вытряхнул из него блестящий квадратик упаковки с презервативом. «Он надеялся все-таки, раз так вооружился, — подумала Надя и тут же умилилась тому, что Вадим так и не собрался начать ее соблазнять, пока их буря не заставила сблизиться. — В этом мы похожи, никак не могли решиться. Хорошо, что буря…» Тут он вернулся, и эти мысли ее оставили, так как Надя растворилась в его ласках. Вадим снова целовал ее везде, где только мог дотянуться, его руки были везде, его было так много вокруг, что Надя путалась в ощущениях, которые в конце концов слились для нее в одно большое чувство присутствия Вадима рядом. Когда он вошел в нее, сперва медленно, осторожно, но тут же ускорившись, потянув ее за бедра к себе, чтобы прижать сильнее, отчего все стало еще более непристойным и еще более сладким. Вадим склонялся к ней, чтобы целовать, Вадим поглаживал ее бедро и ласкал ее грудь. Вадим шептал ей на ухо снова, какая она сладкая, какая чудесная — и двигался, двигался в ней в постепенно ускоряющемся ритме, от которого по телу разливались волны удовольствия. — Сладкий абрикосик… Красивая моя… Чудесная моя… — тихим сбивчивым шепотом говорил он, и потом глухо постанывал, крепче сжимая Надю в своих руках, и целовал ее в губы, повернув голову к себе, а потом в шею, а потом теребил губами мочку и опять шептал что-то нежное, продолжая двигаться в ней уже вовсе не нежно, а очень даже страстно. А Надя двигалась вместе с ним, отдаваясь ему с восторгом, с упоением, наслаждаясь их близостью, бесстыдно насаживаясь на него и  было уже не просто тепло, жарко, совсем хорошо! — Да, моя милая! Да, Наденька-а-а! Еще! Еще-е-е-о-о-о! — Вадим окончательно сорвался со слов на протяжный, громкий, сладострастный стон, прямо у нее над ухом, толкаясь в нее резко, сильно, тоже насаживая ее на себя, ухватив за бедро. С жадностью, с желанием, прижимаясь к ней крепко, будто хотел вплавиться в нее всем телом. И она уже тоже громко бесстыдно стонала, почти кричала или, может, правда кричала, когда сладкие судороги сотрясли все ее тело в лучшем оргазме за всю жизнь Нади. Вадим кончил одновременно с ней, с новым громким стоном, и почти сразу повалился на матрас, потянув ее за собой. Сгреб в охапку обеими руками и прижал к себе, уткнувшись носом ей в висок и довольно засопев на ухо. — Самый чудесный и сладкий абрикосик, — сообщил он, немного отдышавшись, и поцеловал Надю в щеку, потом еще раз, еще раз, постепенно добрался до губ и тоже поцеловал, легко и нежно. — С которым совершенно восхитительно согреваться. — А почему абрикосик? — тут же поинтересовалась Надя. Ей правда было интересно, что в ней такого… оранжевого. Вадим весело улыбнулся и потерся носом о ее нос, а потом погладил ее пальцем по скуле. — Потому что у них щечки нежно-розовые, как у тебя, когда смущаешься, — сообщил он ласковым, но при этом предельно серьезным тоном. — А еще они мягкие, нежные и сладкие. Сходство очевидно. Это было невероятно приятно, и Надя покраснела от удовольствия, а еще улыбнулась. — А у меня никаких прозвищ нет, ты у меня как-то даже в мечтах о свидании Вадим Петрович, — созналась она. — На-а-аденька, — протянул он блаженным тоном и еще крепче стиснул ее в объятьях, — хоть Самвэл Оганесович, честное слово. Если ты о свидании со мной мечтала… я готов как угодно называться. Можно еще Пафнутий Евграфьевич! Как хочешь! Главное, что… ты со мной, — и, закончив это радостное излияние, поцеловал ее уже не немножко, а очень даже сильно, жадно, будто они тут только что не вытворяли бог весть какие неприличные вещи.