Глава первая. Камбэй

Ноги гудели от усталости. Камбэй остановился. Разум тут же привычно ощерился, пытаясь отыскать подозрительные звуки — старая привычка, такая неуместная в мирное время. «Ну тихо, тихо, — он уговаривал, словно удерживал за ошейник готовую броситься вперед рычащую собаку. — Здесь только тишина. Слышишь?..» Мерный стук о дерево — дятел, выискивает себе пропитание. Скрипучий переклик сорок, почти как на рынке в Когакё, только не так громко. Спокойный, ровный ход ветра… С закрытыми глазами мир казался ласковым, почти эфемерным. Природа лепетала, убаюкивала, пела колыбельную на неведомом ему языке. Сторожевой пес успокаивался, только клацал зубами, демонстрируя бдительную настороженность.  Открыв глаза, Камбэй огляделся: тории, с поблекшей от времени красной краской, словно дремали посреди тишины. Ветви старого коричника покровительственно возвышались над ними; под его густой раскидистой кроной было сухо.  Шершавая веревка, опоясывающая морщинистый толстый ствол, покрылась мхом. Холодные ворсинки защекотали пальцы. Камбэй будто со стороны увидел собственную ладонь, поглаживающую мягкие зеленые комочки, что робко теснились на симэнаве. Руки, теперь вечно холодные, хотелось спрятать обратно в перчатки, но он сдержался.  «Давно не заходил, знаю. Думал, ты рассердишься.» Ополоснув руки и рот ледяной водой, он вышел из-под навеса, вытирая лицо краем плаща. Каменная лиса, притаившаяся напротив, лукаво скалилась, зажав в зубах пучок риса. Боль в груди на мгновение отпустила: вспомнились карие глаза, устремленные на него с любовью и надеждой… Камбэй отвернулся.  «Нет мудрости, нет обретения, нет ничего обретаемого.» Было ли у него право на счастье? А на жизнь?.. Рядом восседала еще лиса — гордая, с вычищенным ярко-красным воротничком на шее, она смотрела на нарушителя спокойствия задумчивым взглядом пустых каменных глаз. Кто-то повесил ей на шею цепочку с массивным ключом, начищенным до блеска — должно быть, на удачу. Камбэй потянулся к нему пальцами, но тут же раздраженно отдернул руку.  «Лишнее везение ни к чему.» Вокруг прыгали капельки дождя — Камбэй подставил горсть под мокрые колючки, прося у неба милостыню. Зачем? Он давно уже забыл, о чем молился. Хотелось просто перестать… быть. Но у Инари имелись на него другие планы.  Принимать волю ками с покорностью становилось труднее с каждым пережитым годом.  Старая решетчатая дверь натужно скрипнула, не желая пускать незваного гостя внутрь. Камбэй против воли усмехнулся. «Ну и кто теперь тут ушигасира*?..» Он не ждал ответа, но почему-то всегда надеялся его получить — даже теперь, в это мгновение усталого отупения. Пытаться уклониться от воли богов, но уповать на их отклик — наверное, лицемерие и было его истинной молитвой.  Взметнувшийся от двери сквозняк подбросил выцветшие бумажки с пожеланиями. Внутри главного зала было тепло и сухо; горьковатый запах кипарисовой смолы неласково щекотал обоняние. Опустив руку в правый карман, Камбэй высвободил из складок ткани стершуюся монетку. На дне ящика для пожертвований уже лежало два тусклых кругляшка, покрытых зеленым налетом.  Под ногами скрипнули половицы. Закрытые двери алтаря манили зайти внутрь. Может, ками одарила бы не только своим незримым присутствием, но и помогла бы найти ответы. Или хотя бы указала направление… Он тронул ритуальный колокольчик. Грызущие изнутри мысли на секунду вздрогнули от высокого звука, но потом принялись метаться с утроенной силой. В груди стало горячо и тесно — стиснув зубы, Камбэй попытался вспомнить, что делать дальше, но… — Сейчас поклонись.  Дребезжащий старческий голос раздался прямо за плечом. Рука привычно потянулась к поясу, но нащупала пустоту. Рядом застыла смутная высокая фигура в ритуальных одеждах. «Даже не услышал, как подошел… Плохо, — Камбэй послушно дважды поклонился почивающему в алтаре божеству. — Старею.» Сухопарая фигура каннуси застыла на почтительном расстоянии, беспокоя и не давая как следует сосредоточиться.  «Я все еще жив. Зачем ты до сих пор охраняешь меня?..» Горькая мысль всколыхнулась кругами на гладкой поверхности сознания. Сколько раз он задавал Инари этот вопрос? Кажется, каждый раз, что приходил в святилище, и каждый день — самому себе.  «Не охраняй, не нужно. Лучше забери.» Молитва душила. Но Камбэй так привык к этому ощущению, что почти не обращал на него внимания.  «Где же моя светлая благодать, Инари-сама?» Руки безвольно опустились вдоль тела. Хотелось преклонить усталую голову где-нибудь в весеннем саду, под старой сливой, плачущей трепетно-розовыми лепестками. Услышать смех, отозваться на него всем телом, а потом заснуть безмятежным сном человека, познавшего счастье… — Поклонитесь, господин.  Тело напрягалось, готовое к внезапной атаке. Старческий голос звучал издалека, но твердо, знакомо. Словно отец звал его с того света, но почему-то не к себе.  «Почему?..» — Ваша молитва шла из сердца, я видел. Пусть Инари-сама примет ее. Я помолюсь об этом.  Полумрак прокрался в главный зал и притаился в углу. Все стало плавным, текучим; только яркие желтые глаза старика-каннуси смотрели на него пугающей ясностью. Морось зарядила полнокровным дождем, остервенело стуча по тонкой крыше. Святилище кряхтело пережитыми годами, но стойко держалась под капризами погоды.  — Вы в порядке, господин? Старик наклонил голову вправо — и сердце сжалось в узнавании. Короткий, плавный жест, как у любопытного ребенка, и… …тяжелые пепельные волосы и глаза, будто заржавевший меч. Он носил короткую бородку, колючую, как его редкие скупые поцелуи в лоб, и улыбался тонкой, задумчивой улыбкой. Камбэй был готов на все, чтобы заслужить эту улыбку.  Под окном низко закричал ворон. Горы разнесли эхо протяжного клича до самого неба.  — Тяжела ваша ноша, господин. Оставьте ее здесь. Я позабочусь о ней.  Каннуси шагнул вперед. От фонаря в его руке шел робкий, теплый свет, который разрушил отчаянную надежду увидеть родное лицо. Камбэй думал, что боль потери больше не имеет над ним такой власти, но стальной кулак на шее держал крепко.  — Простите.  От долгого молчания собственный голос казался непривычным. Кажется, каннуси покачал головой — фонарь мягко заколебался из стороны в сторону.  — Все в порядке, господин.  Выдох-вдох.  — Подождете меня на веранде? Я принесу чай. Сам собирал. Травы здесь отличные, такие душистые… «Да оставь же ты меня в покое.» Безотчетно натянув перчатки на ладони, Камбэй поправил пояс — привычка, от которой он так и не смог избавиться. Спохватившись, повернулся к алтарю с почтительным поклоном. — Благодарю вас, но не стоит беспокоится… — Какое уж тут беспокойство, — тут же ворчливо отозвался каннуси. — Сыро на улице. Идите, не упрямьтесь. Я сейчас… Ловким движением подтянув полы одеяния, старик исчез за дверью. Приказной тон почему-то не раздражал — должно быть, он скучал по этой старческой бескомпромиссности, за которой всегда таилась забота. Камбэй вышел следом, прикрывая за собой дверь. Огонек фонаря, накрытый чем-то белым, стремительно плыл к невысокой постройке неподалеку — очевидно, каннуси проживал где-то рядом со святилищем. Влажный горный воздух холодил лицо и щекотал обоняние запахом мокрой хвои.  «И зачем только согласился на это?.. — рассеянно подумал Камбэй, разглядывая темную стену гор. — Нужно отказаться, главное, чтобы не переупрямил…» Свинцовая меланхолия утекала сквозь пальцы ржавчиной; на ее место пробралась кроткая грусть, ласковая, как первый осенний дождь.  «Ушигасира.» Сторожевой пес внутри вскинулся, виляя хвостом, и отчаянно завертел кудлатой головой.  Никого.  Дождь успокаивался; светлячки зажигали брюшки, осеняя застенчивым светом влажную примятую траву. Листья шелестели крыльями сотен тысяч бабочек, взлетающих ввысь единым движением.  Что-то сжалось под солнечным сплетением — крошечная волна, несущая за собой бурю.