Двенадцать : девять. Прощание

Рин… То…  Нет, не так. Рин… Кэ… То…  Точно. А дальше?.. Рин… Кэ… То… Ся…  Кай. Выдох получился слишком шумным. Камбэй украдкой поднял глаза, пряча до боли сцепленные руки в складках верхнего хаори. Обычно складывание кудзи-кири помогало ему сосредоточиться, но сейчас мысли волчком крутились в голове, не давая поймать себя за хвост.  — Ом мани падме хум… ом мани падме хум… Подслеповатый монах качался из стороны в сторону, гнусаво бормоча слова мантры. «Ом — удаляет гордыню и самомнение…» «Ма — удаляет ревность и зависть.» «Ни…» На кулак упало что-то горячее. Огоньки свечей расплывались перед глазами, качаясь, будто хотели заползти внутрь зрачка.  — Соболезную вашей утрате… Светлое пятно сбоку на несколько мгновений склонилось — матушка ответила что-то, очень тихо, стараясь не потревожить сон фигуры, закутанной в белое. Кажется, в качестве подношения гость оставил ладан: от едкого давящего запаха хотелось спрятаться. К скрипучему старческому голосу присоединились еще два таких же; слова молитвы дребезжали по воздуху, отдаваясь в ушах гулким звоном.  — Примите наши соболезнования… Лежащая фигура оставалась недвижима. Вокруг толпились донышки с оплывшими свечами, но молодой помощник старшего сохэя терпеливо собирал стекающий воск.  За спиной, словно волны, подходили и отходили люди: некоторые шепотом переговаривались с матушкой, делились воспоминаниями. Прощальные дары нестройным рядком толпились возле алтаря — мешочки с деньгами, ароматные палочки, шарики… тонкая веточка сакаки одиноко зеленела в углу.  — Почитаемый в Мирах, обладающий чудесными знаками… Уставшие от напряжения руки задрожали, расцепляясь против воли. Горло тут же свело судорогой и Камбэй поспешно прикусил щеку изнутри. Заунывные стенания монахов бурлили кровь, сжимали челюсти раздражением — разве сможет душа найти утешение в этих жалких звуках? Его отец — вот кто умеет… Умел.  Под солнечным сплетением что-то росло, давило, пульсируя. Плечи отозвались тупой болью. Он вдруг увидел знакомую выпуклость носа под белой тканью, очертания мирно сложенных рук… «Нет мудрости, нет обретения, нет ничего обретаемого…» На шее сомкнулся стальной кулак. По щеке что-то скользнуло, попало в носовую впадину, заставляя морщиться.  — Соболезную вашей утрате… великий человек… Собственные руки казались деревянными, чужими. Почти белыми — странно, он же перенял отцовскую смуглость, разве возможно… «Истинный взгляд, чистейший взгляд, широкий мудрый… над чем ты смеешься? Широкий взгляд позабавил?» Кипельно-белый цвет собственного хакама в полутьме казался зловещим. Призрачным. С пола потянуло сквозняком. И тогда запах, сладковатый, тошнотворный, ударил в голову. В мареве фимиама его было почти не слышно, но теперь Камбэй чувствовал только его.  Мертвое тело. «Нет мудрости, нет обретения, нет ничего обретаемого…» — Он может усмирять ураганы, приносящие несчастья и пожары… Голос третьего монаха ломался от жажды. Было бы славно втолкнуть ему в глотку воды, чтобы он, наконец, угомонился. Он уже и сам себе не верил. Голова раскалывалась от усталости, от тяжелого запаха ладана, от слез — он не имел права показывать слабость, друзья его отца подумают, что он просто…  Ребенок.  Его передернуло. Кто-то, наверное, услышал тот запах и решил оставить дверь открытой. Камбэй выдохнул и упрямо зажмурился, пытаясь сосредоточиться на точке у солнечного сплетения. «Нет мудрости, нет обретения, нет ни…» — Эй. С улицы потянуло свежестью и талой водой. Перед глазами неожиданно вспыхнули яркие пятна — белый сверток теперь казался парящим среди дрожащего света.  — Ты почему сидишь тут? Нам нужно к стене, где все сидят… эй! Тихий шепот коснулся уха, вызывая желание потереть, отмахнуться. Узкая ладонь неловко затормошила плечо. Во рту неприятно закислило — кажется, он прокусил щеку до крови.  — Ты что творишь?! Кто-то зашипел уже с другого боку. Тепло руки исчезло, оставив в покое предплечье.  — Но ты сам сказал, что сидеть нужно!.. — Это тебе! Он - глава клана! Под кожей запрыгали крошечные вибрирующие точки. Ужасно хотелось стряхнуть их, но Камбэй не смел пошевелиться: эти двое все еще стояли неподалеку.  — Этот мальчик?! Девчонка. Только они могли с таким пренебрежением бросаться словами, будто все вокруг должны были оставить все свои дела и начать возносить их до небес. «Бестолковая, несносная! — злобно запульсировало в голове. — Возомнила о себе!..» Отец учил его проявлять к женщинам почтение. Говорил, что одна из них может стать ему спутницей, матерью наследника… но девчонки — какие ж это женщины!.. — Шидзу! — Эй!.. — Вы двое, что тут устроили? От угрозы, прозвучавшей в густом низком шепоте, разбежались мурашки. Третий голос был ему знаком, но смутно — кажется, где-то он его слышал… Камбэй заставил себя сесть ровнее.  — Иди на место, живо! — Я только хотела… — Живо, я сказал! «Знай свое место, — отец бы выбранил его за такие мысли, но он уже научился неплохо владеть лицом, так что не попадется. — Пронырливая, как ёкай…» Он повернулся, чтобы спросить — обязательно ли ему… — Примите соболезнования, госпожа.  Рядом клубилась пустота. В носу закололо; теперь некому пенять за нечестивые мысли. Тяжелая рука не поправит до безукоризненной гладкости хаори на его плече, а волосы не запутаются под небритой щекой.   Дыхание застряло в груди. Камбэй сглотнул, пытаясь протолкнуть выдох наружу, но почему-то не выходило. Взгляд метнулся вбок, к приступке с подношениями: хотелось увидеть ту веточку сакаки, единственную не белую вещь в святилище. — Тот, кто на суде в чиновничьем присутствии или при смятении во время битвы… Рядом с зелеными листьями блестел гладкий бок полированной пиалы, доверху наполненной рисом. От риса поднимался хлопотливый парок, закручиваясь кольцами — Камбэю на мгновение показалось, будто серебристые завитки грозят кулаками смраду храмовых благовоний.  — Вспомнит о силах того Постигающего Звуки Мира… Вдох освободил грудную клетку. Завернутое в белый саван тело, укутанное золотистым светом, становилось все меньше и тоньше. Хотелось удержать дух отца хоть на мгновение, спросить — сколько же всего ему хотелось спросить!..  — Заставит отступить всех врагов и рассеет их.  Молитва легла на плечи знакомой рукой, не давая уронить голову и подвести род. Ёситака был так бесконечно далеко, но Камбэй вдруг почувствовал за своим плечом его теплое дыхание, уверенную улыбку и безграничный свет в ярких глазах.  — У него чудесный голос, голос постигающего миры… Звонкое пение мальчика-помощника проникало в душу и почему-то успокаивало. Отец всегда с особым выражением читал эту часть — должно быть, юному монаху она тоже нравилась.  — Голос Брахмы, голос морской волны… Чья-то рука сжала его пальцы; повернув голову, Камбэй увидел бледное лицо матушки, которая внимала священным словам, закрыв глаза. Блестящая дорожка тянулась от уголка глаза к нижней челюсти.   — Голос, превосходящий все голоса в мирах. Пересохшие от долгого молчания губы разлепились с неохотой, но Камбэй упрямо повторил слова молитвы вместе со всеми: — Поэтому, постоянно помните об этом и не пробуждайте сомнения в мыслях.