Будь со мной. Отчаяние

      Я стояла перед зеркалом в ванной и чувствовала как кожа местами отзывалась глухой тяжестью.              «Всё хорошо. Теперь… всё будет хорошо», — уговаривала себя, отводя взгляд от обнажённого отражения.              В зеркале была уже не та девушка, которая знала себя, своё тело и хотя бы примерно понимала собственные мысли. В голове не находилось ни одного чёткого ответа, как жить дальше.              Тело вроде бы оставалось прежним. Всё та же невысокая фигура с широкими бёдрами и узкой талией — джинсы вечно сидели странно: в поясе болтались, а на бёдрах еле сходились. Небольшая грудь второго размера — иногда казалась слишком маленькой, а потом вдруг мешала в тесных лифчиках. Тонкие, какие-то слабые руки — я вечно не могла ими открыть тугую банку или донести тяжёлый пакет. Короткие, чуть кривоватые ноги — на фотографиях они почему-то всегда выглядели нелепо. Узкие стопы, острые щиколотки — ремешки на туфлях приходилось затягивать до последней дырки. Русые волосы до лопаток, вечно путающиеся после сна, чёлка — то отращивала её, то снова обрезала. И зелёные глаза — единственное, что во мне казалось хоть немного выразительным.              Парни почему-то называли всё это милым и красивым. Я никогда их не понимала, но всё равно верила.              В моём представлении красивая девушка — это Шарлиз Терон, Марго Робби, Скарлетт Йоханссон или Энн Хэтэуэй. Чёткие линии, уверенность, ощущение, что они знают, как хороши. А я скорее похожа на какую-нибудь Эмилию Кларк или Риз Уизерспун в молодости — хотя и это, наверное, слишком смело. Они — звёзды мировой величины, а я просто обычная девчонка из провинциального города России.              Старый панельный дом. Битая плитка в ванной. Заляпанное зубной пастой зеркало. Кошачий лоток в углу. И парень, который любил меня так отчаянно, что я порой пугалась глубины этих чувств.              «Я никогда не смогу выбраться из этого», — решила для себя и перелезла через бортик ванны, поправляя замызганную временем шторку. Я встала под тёплые капли воды из забитого ржавчиной душа и закрыла глаза.              А ведь раньше, когда жила с родителями, у меня была своя красивая розовая девчачья комната с кучей развлечений. Маленькой мне покупали любую игрушку по первому требованию.                     Десятую куклу Барби?       Да, пожалуйста.                     Пупса, которого можно кормить смесью из белого порошка и воды, а потом менять ему подгузники?       Конечно, доченька.                     Раскраски с принцессами, набор фломастеров из ста оттенков?       Сейчас-сейчас, рисуй только.                     Кукольный домик, LEGO, платья, детскую косметику, новый компьютер, каникулы в Турции?       Всё что угодно. Только сиди в своей комнате. Далеко не ходи. Гуляй во дворе. Домой — до темноты. После обеда — сразу за уроки.                     — Ты не сделала английский?       — Да, мам… там сложное задание.       — Ну давай, я тебе помогу. Вместе что-нибудь придумаем.                     — По математике там дроби какие-то непонятные…       — Ничего. Завтра после школы сходи к дедушке, он тебе всё объяснит.                     — Я хочу погулять с Ксюшкой.       — Нет. С Ксюшей погуляешь в выходные. В будни — сразу домой и за домашку.                     — Мам, я устала. Можно я хотя бы «Чара-хранителей» посмотрю?       — Нет, солнышко. Сначала английский и математика, потом всё остальное.       — Но когда? Я заканчиваю делать уроки в десять вечера. Мне что, ночью смотреть?       — Ночью нельзя. Ночью люди спят. Посмотришь в выходные.       — Но у меня только один выходной — воскресенье. Как мне всё успеть? Я же хочу и аниме посмотреть, и в Assassin’s Creed поиграть, и с Ксюшей погулять… А ещё задали написать сочинение, диалог по английскому составить, подготовиться к контрольной…       — Стоп. Сначала школа. Потом — аниме, компьютер и гулянки. Ты учишься в гимназии. Ты должна получить лучшее образование.                     — Мам, я не справляюсь.       — Зайка, ты справишься. Просто нужно чуть больше стараться.       — Я не могу. У меня нет сил стараться.       — И что ты предлагаешь? Перевести тебя в обычную школу? А как же твоя Ксюша?                     И вот тут всё моё упрямство, вся жалость к себе упирались в одного человека — в мою лучшую подругу. Я любила её всем сердцем и училась ради неё, а не ради себя.              А ещё — чтобы не разочаровать маму, которая так много вкладывала в моё образование и будущее. Которая хотела, чтобы её дочь была умной, с хорошо оплачиваемой работой, двумя детьми, собакой, собственной дачей, отпуском в Европе и дорогущей машиной. И, чёрт побери, никогда не знала бедности.              Папа хотел того же. Но, в отличие от мамы, он не думал, что я добьюсь этого сама. Он считал, что я просто должна удачно выйти замуж — чтобы муж потом выполнял все мои прихоти уже вместо него. Несомненно, лучший план любящего отца.              Только вот что-то в их аккуратно выстроенной конструкции мира, придуманного для меня, пошло по наклонной. И я не знала, виновата ли в этом я, их воспитание или просто жизнь, которая привела меня вот сюда — под душ. Стоящую под струями тёплой воды, сдерживающую слёзы и едва касающуюся себя мочалкой, думающую о парне, от которого не могла уйти — из страха, любви и бесконечной, тупой веры, что скоро всё изменится.              Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я прекрасно знала, что это Саша. Может, ему что-то понадобилось в ванной. А может, он просто решил проверить, как я. В последнюю неделю — после всего, что между нами произошло, — он делал так часто, боясь оставить меня одну хотя бы на минуту.              — Оль… — приоткрыл дверь. — Ты как?              Я глубоко вдохнула, прежде чем ответить. Внутри всё вязко сжалось.              — Нормально, — голос прозвучал ровнее, чем ожидала. — А что? Ты что-то хотел?              Он вошёл в ванную, прикрыв за собой дверь. Я слышала, как он замялся, как переступил с ноги на ногу, как вдохнул, собираясь что-то сказать.              — Я… — начал и замолчал.              Вода стекала по моим плечам, когда я отодвинула шторку. Его голубые, измученные внутренней болью глаза встретились с моими. В них не было ни злости, ни резкости — только беспокойство и что-то почти детское, словно он боялся спросить лишнего или потерять меня даже в этой тесной ванной. Всё что он не сказал — я поняла без слов, только по его глазам.              Протянула мокрую руку и осторожно коснулась его щеки. Почти невесомо провела большим пальцем по скуле. Он чуть подался навстречу, прикрыв глаза, и от этого мне стало щемяще и странно спокойно.              — Со мной всё хорошо, — чуть улыбнулась. — Правда.              Ладонью скользнула по его шее, и капли стекли вниз, намочив ворот футболки. Он сделал осторожные полшага ближе, положил ладонь на край раковины и смотрел на меня так, будто искал знак… хоть какой-нибудь.              Снова вдохнул, собираясь что-то сказать, — и опять не нашёл слов. Его виноватый взгляд быстро скользнул по моему обнажённому телу и тут же вернулся к лицу.              Я не знала, как теперь вести себя с ним. Раньше мы могли уединяться в ванной, просто касаться друг друга, находя в этой тесноте что-то очень интимное. А сейчас стояли почти как чужие, не понимая, что можно, а что уже нельзя. Но я чувствовала: Саша не станет давить и не станет грубить. Всё, что я видела в его глазах, давало хрупкую уверенность, что он будет со мной как никогда ласковым.              Поэтому я сдвинула шторку чуть в сторону. Этого оказалось достаточно — он понял. Медленно снял с себя всю одежду, бросил её на стиральную машинку и осторожно перелез через бортик ванной. Вода коснулась его плеч, потекла по груди. Он глубоко выдохнул, но не приблизился, не тянул меня к себе — просто стоял напротив, боясь одним неловким движением разрушить всё, что между нами ещё держалось.              Я подняла руку и снова коснулась его щеки — дольше, чем в прошлый раз. Провела пальцами к виску, к коротким волосам. Он ткнулся носом в мою ладонь. И от этой его осторожности внутри у меня что-то болезненно потянулось к нему — и заныло одновременно.              Капли собирались в выемках его ключиц и медленно стекали вниз. Я поймала себя на том, что слежу за ними — за тем, как поднимается и опускается его грудь, как дыхание сбивается, становится глубже. Он хотел подойти ближе сильнее, чем позволял себе.              Я сама сделала маленький шаг. Его дыхание коснулось моего виска. Рука нашла его запястье. Пальцы скользнули по влажной коже и замерли. Он чуть развернул ладонь, открываясь этому касанию.              Я подняла глаза и увидела, как он напряжённо следит за каждым моим движением, ожидая, что сейчас я отдёрну руку, оттолкну его или уйду. Поэтому другой ладонью медленно провела выше — по его предплечью, к плечу. Он тихо выдохнул и осторожно положил руку мне на талию. Не прижал, просто проверил — можно ли.              «Можно», — едва заметно улыбнулась.              Его большой палец погладил кожу сбоку, там, где всегда щекотно, и он тут же остановился.              — Саш… — прошептала я, сама не понимая, о чём прошу, просто чувствуя отчаянную потребность в его прикосновениях, в чувствах, которые проходили между нами, как невидимый ток.              Он наклонил голову и коснулся лбом моего лба. Дыхание постепенно выравнивалось. Плечи медленно опускались. Губы оказались так близко, что я ощутила тепло его кожи. Его щека слегка коснулась моей. Потом — уголок губ.              Ладонью скользнула по его шее, спустилась ниже, к лопаткам, медленно поглаживая, успокаивая. И он отозвался — пальцы на моей талии едва заметно сжались.              Я придвинулась ещё ближе, прижимаясь к нему всем телом, отпустила его ладонь и закинула локти на его плечи. Саша почти благодарно выдохнул мне в губы, обхватывая меня за талию, и медленно наклонился. Его губы коснулись моих плавно, почти вопросом. И я ответила сразу, но не углубляя, не торопя. Давала нам время привыкнуть к себе таким — знакомым и почему-то совсем новым.              Поцелуй вышел тёплым, влажным от воды. В нём не было напора — только надежда, что мы всё ещё можем быть вместе, даже после всего, что случилось. В нём было столько страха и сдержанности, что у меня закружилась голова.              Саша крепче прижал меня к себе, ладонями по спине, словно хотел вплавить в себя. И я откликнулась всем телом, чувствуя, как тепло рождается уже не от воды, а изнутри — внизу живота, под рёбрами, в кончиках пальцев. Казалось, даже волосы на коже встают дыбом от этой близости. От дыхания, которое собирало нас по кусочкам. От сердцебиения, стучащего почти в унисон и отдающегося гулким эхом в ушах.              В наших касаниях было столько тоски по нам прежним, столько тихой скорби за всё, что мы успели натворить, столько вины и прощения, сказанных без слов, но понятных по тому, как двигались наши ладони, как кожа искала кожу.              Мы уже не были теми Сашей и Олей, которые вечно кидались друг в друга подколками и острыми фразами, стараясь специально задеть побольнее. Не вытаскивали из себя старые травмы, не швыряли их друг в друга, как камни. Сейчас всё было иначе — мы медленно учились заново: как дотрагиваться, как дышать рядом, как просто быть вместе и не бояться.              Это было уже не про привычку и не про одно лишь притяжение. Что-то глубже, сильнее, словно мы на секунду оказались в каком-то отдельном мире, где не существовало ни прошлого, ни будущего — только эта тесная ванная, тёплая вода и мы двое — обнажённые не только телом, но ещё душой. И тянулись друг к другу не только руками, а чем-то внутри, за рёбрами, тем, что не подберёшь слов. Просто потому что иначе уже невозможно.              Мне так хотелось заплакать от этой нежности. От неторопливых поцелуев, которыми Саша покрывал мою кожу — щёки, шею, ключицы, плечи, — собирая меня заново.              Слёзы смешивались с водой, когда я отвечала ему тем же — целовала, гладила, цеплялась за него ладонями. Пальцы скользили по его спине, по влажным плечам, сжимались сильнее. Мы прижимались всё плотнее, ища ответы там, где не решались их произнести.              Постепенно он осторожно развернул меня к стене. Ладони легли на холодную плитку. В следующий момент его тёплая грудь прижалась к моей спине. Когда он медленно вошёл в меня, щека сама уткнулась в стену. Из груди вырвался короткий, рваный стон. Ноги сразу ослабли. Я вцепилась пальцами в швы между плитками, чтобы не сползти вниз.              Саша крепко держал меня — одной рукой за талию, другой блуждая по телу. Ладонь скользила по груди, рёбрам, бёдрам, между ними. И в каждом касании было не желание, а раскаяние.              И тело всё равно отвечало. Не голова — она была пустая, шумная, разбитая. А именно тело — теплом, дрожью, влажностью, тем, как мышцы сами раскрывались ему навстречу, принимая полностью.              Каждый толчок был глубоким, тяжёлым, до мурашек по спине. Его руки не останавливались — невесомо гладили талию, спину, мягко сжимали грудь, возвращались к клитору снова и снова. С моих губ срывались приглушённые стоны, на шее и плечах оставались его влажные поцелуи. Ноги подкашивались всё сильнее с каждым движением, с каждым медленным столкновением тел — в ритме редкого сердцебиения, медленного, как капающая вода.              Внутри росло тепло, скручивалось тугим узлом, разливалось по животу. А потом — вспышка. Горячая, сладкая волна накрыла так сильно, что в глазах потемнело.              Тело содрогнулось в нескольких рывках, мои стоны глухо отражались от плитки, мышцы свело и отпустило. Остались только его руки на моей талии. Его лоб у моего затылка. Возможная жизнь, медленно стекающая по моей пояснице тонкими струйками, смешиваясь с водой.              И тишина, в которой мы всё ещё держали друг друга, потому что это было единственное, что не давало нам развалиться.