Часть 2: Polite vs Kind.

Я почти не спала.       Сон приходил обрывками, рвался, как плёнка. Каждый раз — одно и то же. Фиолетовые глаза. Раньше в них была нежность. Ложная, выученная. Теперь — голод. Желание владеть.       Я видела, как он смотрит на меня не как на человека, а как на вещь, которая осмелилась думать о свободе. Снова и снова проживала тот день — последний. Его голос. Его спокойствие. Его уверенность в том, что я никуда не денусь.       Я проснулась резко, стиснув зубы так сильно, что заныла челюсть. Потолок был чужой. Япония. Настоящее.       Я села, опустив ноги на пол. Руки дрожали. Не от страха — от сдерживаемой ярости. Хотелось ударить. Кого угодно. Стену. Себя. Мир.       Тайё поднял голову с лежанки, внимательно посмотрел. Котёнок пискнул, прячась ему под бок. — Тихо… — выдохнула я, проводя рукой по лицу.       Холодная вода не помогла. Зеркало показало усталые глаза и слишком спокойное выражение лица. Такое, которое отец всегда одобрял. Собранная. Контролируемая. Идеальная. Дочь своего отца, как бы я ни отрицала это.       Когда я наконец-то вывалилась из квартиры улицы были шумнее, чем ночью. Люди. Голоса. Смех. Я ловила каждое движение боковым зрением, автоматически оценивая расстояния, выходы, угрозы. Привычка, вбитая годами жизни рядом с ним и отцом. Когда я подошла к школе, услышала крики. Грубо. Громко. Женские голоса. Несколько девчонок сгрудились у ворот. Одна — прижата к забору. Смех резал слух. Толчок. Ещё один. Я остановилась. Внутри что-то натянулось, как струна. Перед глазами на мгновение вспыхнуло прошлое — чужие руки, давящие на плечи, ощущение беспомощности. Сжала кулаки. Я могла вмешаться. Быстро. Чётко. Без свидетелей. Знала, куда бить, чтобы боль была достаточной, но не смертельной. Знала, как сделать так, чтобы они запомнили. Но это был не мой бой. Не сейчас. Не здесь. Я прошла мимо. Медленно. Спокойно. Слишком спокойно. Одна из девчонок бросила на меня взгляд — оценивающий, цепкий. Я ответила таким же. Холодным. Пустым. Без вызова, но с предупреждением. Она отвела глаза первой. Шум остался позади. А злость — нет. Она сидела под кожей, требуя выхода. Я чувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. — Держись, — прошептала я себе. — Не сегодня. Я зашла на территорию школы, не оборачиваясь. У входа в здание меня перехватили сразу. —  Ваихен Амэя?       Я остановилась. Медленно. Посмотрела на парня перед собой — аккуратная форма, ровная осанка, слишком собранный для обычного ученика. — Да. — Я староста класса, — он слегка поклонился, формально, — меня попросили встретить вас и проводить к директору.

«Попросили»

— Удобное слово. Я кивнула, не задавая вопросов. Если что-то и раздражало меня сильнее шума и людей, так это сюрпризы с официальным подтекстом. Мы шли по коридору молча. Я чувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, некоторые откровенно недружелюбные. Староста не сказал ни слова лишнего. Он не упомянул ни причину, ни фамилии. И это было… правильно. У двери с табличкой «Директор» он остановился. — Удачи, — сказал тихо и ушёл, будто его здесь никогда и не было. Я задержалась на секунду. Потом постучала. — Войдите.       Голос был мягким. Слишком мягким для человека, сидящего в этом кресле. Я вошла — и замерла ровно на полсекунды. Он был похож. Светлые волосы. Серо-зеленые глаза. Черты лица — знакомые до неприятного чувства под кожей. Будто смотришь на отражение, искажённое временем и выбором. Но взгляд был другим. Не холодным. Не оценивающим. Живым. — Амэя, — он поднялся из-за стола. — Я Аллен Ваихен. Рад, что ты всё-таки приехала. Директор. И — младший брат твоего отца, - я не ответила сразу. Лишь слегка кивнула, обозначая присутствие, — Садись, пожалуйста, - я осталась стоять. Он заметил. Не настаивал, — Понимаю, — сказал он после короткой паузы, — Ты не обязана чувствовать себя комфортно, - уголок моего рта дёрнулся. Почти усмешка. — Я здесь не для этого, - он кивнул, принимая ответ без сопротивления. — Я хотел познакомиться лично. Раньше… — он запнулся, — раньше это было сложно.

«Отец»

— Подумала я, но вслух не сказала. Я смотрела на него внимательно. Манера держаться. Интонации. Мягкие жесты. В нём было что-то до боли знакомое — не от отца. Гораздо глубже. Старое. Тёплое. Бабушка. Я видела это слишком ясно, чтобы отрицать. — Я не собираюсь доставлять проблем, — сказала я резко. — И в надзирателях не нуждаюсь. — Я и не собирался, — спокойно ответил Аллен. — Ты здесь как ученица. Не больше.       Он сделал шаг в сторону, будто снимая невидимое давление. И только тогда я заметила, как он чуть заметно вдохнул. Запах. Сигареты. — Не переживай, — сказал он сразу, мягко, — Кайлу я ничего не скажу, - я тихо усмехнулась. — Он в курсе, - Аллен посмотрел на меня чуть дольше. Не с осуждением — с усталой печалью. — Я так и подумал, - в комнате повисла пауза. Не тяжёлая — натянутая. Как тонкий лёд, — Я бы хотел… — начал он, потом остановился, — Если ты позволишь, мы могли бы иногда говорить. Просто говорить, - я не спешила отвечать, просто посмотрела прямо ему в глаза. — Не стоит питать иллюзий, — холодно сказала я. — Семью из меня не собрать. Он не спорил. Только кивнул. — Я знаю. Но иногда достаточно просто быть рядом. Без условий. Я развернулась к двери. — Тогда мы друг друга поняли. — Амэя, — окликнул он уже вслед. — Я рад, что ты здесь. Я не ответила.  Коридор был слишком узким. Люди — слишком близко. Шум — слишком громкий. Разговор с Алленом всё ещё сидел под кожей, раздражая, как заноза, которую невозможно достать. Я шла быстро. Почти на автомате. И налетела. Тело — твёрдое, тяжёлое. Чужие руки рефлекторно дёрнулись, но я всё равно потеряла равновесие. Пол встретил меня холодом и злостью. — Fuck—! — вырвалось резко, громко, на английском. В ответ — ни секунды паузы. — Watch where the fuck you’re going, kid.  Голос был низкий. Резкий. С акцентом, который невозможно перепутать. Я подняла взгляд. Высокий. Европейская внешность. Тёмные волосы, чуть небрежно зачёсанные назад. Выразительные глаза — цепкие, внимательные. Из-под воротника рубашки выглядывали татуировки: чёрные линии паутины, уходящие под ткань. Такие же — на руках. Пауки. Много пауков. От него пахло… знакомо. Точно так же, как в кабинете у Аллена. Не духи. Что-то другое. Металл. Табак. Старые стены. — You ran into me, asshole, — холодно ответила я, не отводя взгляда. — Then get up faster, — огрызнулся он. — This isn’t a playground. Британец. Осознание пришло мгновенно — по интонации, по жёсткости согласных, по тому, как он смотрел сверху вниз, не извиняясь и не оправдываясь. Я встала сама. Без помощи. Мы стояли слишком близко. Он смотрел внимательно, будто оценивая — не внешность, а реакцию. Уголок его губ дёрнулся, но не в улыбке. — …Чёрт, — выдохнул он уже на японском, явно с усилием, — ты в порядке? — Бывало хуже, — коротко. Он выпрямился, бросив взгляд за моё плечо. Староста. Стоял. Молча. Как и раньше. Лицо мужчины резко потемнело. — Ты, — сказал он уже жёстко, обращаясь к нему. — Твоя работа была проводить новенькую до класса, а не изображать из себя истукана. Староста дёрнулся. — П-простите, сэр… Мужчина снова посмотрел на меня. — Эдвард Харрис, — представился он сухо. — Твой классный руководитель. Харрис. Имя осело где-то глубоко, неприятно царапнув. — Амэя Ваихен, — ответила я тем же тоном. Он кивнул — коротко, без лишнего. — Пойдём. Урок уже начался. Класс притих, когда мы вошли. Десятки взглядов — быстрых, любопытных, липких. Я чувствовала их кожей, как когда-то вспышки камер в доме отца. Тогда мне говорили: улыбайся. Тогда я училась делать это правильно. Я сделала. Спина выпрямилась. Плечи расслабились. Лёгкая улыбка — не вызывающая, не натянутая. Та самая. Безопасная. Та, что нравилась инвесторам, журналистам и тем, кто не должен был знать правду. — Это Ваихен Амэя, — произнёс Харрис, опираясь на стол. — Новая ученица, - я слегка кивнула, глядя в класс. — Рада познакомиться, — сказала я мягко, по-японски. — Надеюсь, мы поладим. Несколько человек зашептались. Кто-то улыбнулся в ответ. Я видела, как Эдвард смотрит. Не на улыбку — под неё. — Take a seat, please, — сказал он на английском. Я села у окна. Свет падал правильно. Всегда важно, как ты выглядишь со стороны. Урок начался. Он говорил медленно. Чётко. Слишком чётко. Подростки хмурились, кто-то делал вид, что понимает, кто-то даже не пытался. Английский явно был не их сильной стороной. Я слушала вполуха. — Can anyone tell me the difference between “polite” and “kind”? — спросил Харрис, обводя класс взглядом. Тишина. Он вздохнул и перевёл взгляд на меня, — You seem to speak fluently, Miss Vaihen, - услышав как он обратился ко мне, поднимаю глаза, всё ещё улыбаясь. — Politeness is a mask, — спокойно ответила я. — Kindness is a choice,- в классе стало тише. Харрис прищурился. Медленно кивнул. — Interesting. Very… well-trained answer, - услышав его слова я почувствовала укол — точный. Намеренный. — Years of practice, — ответила я на английском, не теряя улыбки. — Some of us didn’t have the luxury of being genuine. Несколько учеников переглянулись, не понимая половины сказанного. Харрис понял всё. — I can see that, — произнёс он. — You switch faces remarkably fast. Like someone used to cameras, - я чуть наклонила голову. — Careful, sir, — сказала я всё тем же тёплым тоном. — You might mistake adaptation for deceit, - он усмехнулся — коротко, без веселья. — Or survival. — Exactly. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Класс затаил дыхание, хотя и не понимал, почему. — Good English, Miss Vaihen, — наконец сказал Харрис. — Don’t waste it. — I don’t waste what keeps me alive, — ответила я. И только после этого позволила себе отвернуться к окну.  Маска держалась. Но не так легко, как раньше. Обычно она сидела, как вторая кожа — незаметно, привычно. Сегодня же тянула. Давила. Хотелось сорвать её ногтями. Виной был он. Эдгар Харрис раздражал меня не словами — присутствием. Слишком прямой взгляд. Слишком точное ощущение, будто он видит не то, что я показываю, а то, что прячу. Остаток урока я пялилась в окно. Небо было серым. Движение облаков — медленным, вязким. Я машинально делала пометки в тетради, для галочки. То, что они проходили, я знала годами. Этот язык был частью меня, как шрам или акцент, который невозможно стереть. Когда прозвенел звонок, я выдохнула так, будто задерживала дыхание весь урок. Мне хотелось курить. Не «хотелось» — нужно было. Руки зудели, в голове нарастал гул. Но стоило мне подняться, как вокруг тут же образовалось кольцо. — Ты из Америки? — А правда, что там все такие? — Ты классно говоришь! Я снова надела маску. Улыбалась. Кивала. Отвечала коротко и вежливо. Смех — вовремя. Взгляд — тёплый. Всё, как учили. Всё, как всегда. Внутри — пустота и раздражение. Только под конец перемены я смогла выскользнуть, сославшись на туалет. Сердце билось быстрее обычного — не от волнения, от злости. Две сигареты. Минимум. Я почти дошла до лестницы, когда что-то резко дёрнуло меня назад. — Не так быстро. Рука. За воротник. Не больно — уверенно. Меня накрыла волна ярости. Эдгар наклонился, почти к самому уху. Его голос был низким, спокойным. — Местные негодяйки курят на третьем этаже. Женский туалет, - я дёрнулась, но он держал крепко, — Твоё тело сдаёт тебя, — продолжил он, — И Аллен тоже. Но он просил передать: там не найдётся места для твоей маски. Она будет лишней. Я ударила его снизу вверх по руке, резко, с рыком, который сорвался сам. — Не трогай меня, — прошипела я. Он отпустил сразу.       Я не обернулась. Шла быстро, почти бегом, чувствуя, как внутри всё кипит — злость, стыд, напряжение, желание ударить ещё раз. Я ненавидела, что он прав. Ненавидела, что услышала. Ненавидела, что пошла именно туда, куда он сказал. Лестница на третий этаж встретила меня холодом и эхом шагов. Маска трещала.       И я знала — если она сломается, собрать обратно уже не получится. К моменту, когда я поднялась на третий этаж, звонок уже прозвенел. Коридор всё ещё гудел — двери классов хлопали, кто-то смеялся, кто-то опаздывал, учителя ещё не успели разойтись по кабинетам. Идеальное время. Шум скрывает многое. Особенно — крики.       Я шла медленно, чувствуя, как внутри что-то окончательно смещается. Разговоры с Алленом. С Харрисом. Маска, которую я натянула утром, уже трескалась — не от усталости, от злости. Она стала тесной. Слишком много всего скопилось под кожей. Прошлая жизнь всплывала обрывками. Отец, который смотрел сквозь меня, когда я умоляла. Он, стоящий слишком близко, наслаждающийся тем, что я боюсь. Рейн. Его имя всегда било больнее всего. Младший брат, который просто хотел помочь. Которого за это убили. Я тогда ничего не почувствовала. Ни крика. Ни слёз. Только пустоту. И сейчас — тоже. — Отпусти меня! — визг разрезал шум коридора. Я повернула голову. Дверь женского туалета была приоткрыта. Одну девочку держали у входа, выкручивая руку, вторая стояла внутри, ещё две — смеялись, подначивали. Те самые. Утренние. Глаза уже не злые — азартные. Я остановилась. Мелькнула мысль — короткая, холодная: Он любил смотреть, как им больно. Я — нет. Мне было всё равно. Я достала сигарету, прикурила прямо в коридоре, не ускоряя шаг. — Как же вы меня заебали, — сказала я вслух. Спокойно. Первую я ударила ногой. Снизу вверх, в корпус, без замаха. Икари учила именно так — не красиво, а эффективно. Девчонку согнуло пополам, её руки разжались, и жертва пошатнулась. Я перехватила её за локоть и рванула на себя, не давая упасть лицом в кафель. Вторая не успела ничего понять — я впечатала её лицом в дверцу кабинки. Глухой звук. Хрустнула губа или зуб — мне было без разницы. — В порядке? — бросила я девочке, став между ней и остальными. Она кивнула. Вся форма мокрая. Руки дрожат. — Имя. — Хината… Хината Тачибана… — Иди к выходу. Сейчас.       Я сняла пиджак, накинула ей на плечи, вытолкнула в коридор и захлопнула дверь изнутри. Быстро. Без сомнений. Швабра встала под ручку — примитивно, но достаточно. Я затушила сигарету о раковину. Развернулась. Понимая, если придёт учитель — придётся решать быстрее. — Ну что, — сказала я тихо, — Теперь без зрителей. Они бросились первыми. Ошибка. Я ушла в сторону, позволив одной пролететь мимо, и ударила локтем в спину — между лопаток. Вторая схватила меня за волосы. Я дёрнула голову назад и врезала затылком ей в лицо. Кровь брызнула на зеркало. Третья попыталась ударить ногой — я поймала её за щиколотку и резко толкнула. Она рухнула на спину, ударившись головой о кафель. Это не было яростью. Это была работа. Икари говорила:

«Если дерёшься — решай. Или ты, или они».

Через пару минут они уже сидели на полу. Заплаканные. Избитые. Дышали рвано. Я устроилась на подоконнике, закурила сигарету, отнятую у одной из них. Вкус — дерьмо. Никотин — работает. — Ещё хочешь покурить? — спросила я, спрыгивая и хватая самую наглую за волосы. — Или только на младших хватает смелости? Я наклонилась ближе, выдыхая дым ей в лицо. — Слушай внимательно. Если я ещё раз увижу вас рядом с кем-то слабее — вы пожалеете, что вообще решили открыть рот. Понятно? — П-понятно… Амэя-семпай… Я отпустила её, бросила бычок у ног, затушила. — Сейчас встали. Идёте на урок. В обед — извиняетесь перед Тачибаной. На коленях. Без показухи. Они закивали. Слишком быстро. Я умыла руки. Стерла кровь с губы. В отражении — спокойное лицо. Чуть покрасневшие глаза. Всё на месте. — И ещё, — сказала я, когда дни уже были у двери. — Если кто-то из вас решит пожаловаться… я найду. Всех.       Я вышла в коридор следом и прислонившись к стене, пока они, ковыляя, выбирались следом. Внутри было пусто. И впервые за день — тихо.       Коридор опустел слишком быстро. Ещё минуту назад здесь были шаги, шёпот, чужие взгляды, а теперь — только гул школы, похожий на далёкий прибой. Я вернулась в туалет, и прислонившись спиной к холодной стене, позволила телу сползти вниз, пока не оказалась сидящей на холодном полу. Низко. Достаточно, чтобы никто не лез с вопросами. Сигарета дрожала в пальцах, когда я прикурила. Руки всегда начинали дрожать после, а не во время. Адреналин уходил медленно, будто издеваясь. Сначала из плеч, потом из шеи, оставляя за собой тянущую пустоту. В голове стало слишком тихо — и именно это было хуже всего. Я сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза. Вот и всё. Вот твоя расплата, Амэя. Тело ныло — не сильно, терпимо. Пара синяков, разбитая губа, сбитые костяшки. Пустяки. В прошлой жизни за такие вещи даже не извинялись. Поднявшись я смотрела в стекло. В мутном отражении виднелась я — тёмные волосы, резкие линии лица, взгляд, слишком взрослый для школьницы. И рядом с моим отражением — тот, чьё имя я не произносила. Он был здесь не по-настоящему… Конечно, нет. Фиолетовые глаза смотрели на меня из глубины стекла так же, как в ту ночь. Не злые. Не яростные. Собственнические. — Прекрати, — выдохнула я одними губами, не зная, кому именно это говорю. Он всегда появлялся вот так — когда злость уходила, когда оставалась только усталость. Когда я не была готова драться. Когда маска спадала. Я ненавидела его. И боялась. Эти чувства не противоречили друг другу — они жили рядом, переплетаясь, как змеи. Он говорил, что любит. Говорил, что я — его. Говорил, что без него я сломаюсь. Я тогда верила, что любовь может что-то изменить. Что если быть терпеливой, мягкой, если понять — чудовище перестанет быть чудовищем. Изменилась только я. Сигарета догорела почти до фильтра, и я резко потушила её о металлический край подоконника. Запах табака смешался с пылью и холодным воздухом. Я не пошла на урок. Просто сидела. Смотрела в окно. На школьный двор, на чужие жизни, которые продолжались так, будто ничего не произошло. Для них это был обычный день. Обычная школа. Обычные проблемы. А для меня — очередное напоминание, что прошлое никуда не делось. Я подтянула колени к груди, обхватив их руками. Внутри было пусто — не больно, не остро. Хуже. Как будто кто-то вынул из меня всё лишнее и оставил только функцию. Когда прозвенел следующий звонок, я даже не вздрогнула. Соберись. Я знала, что вернусь в класс. Сяду на своё место. Снова надену маску — ту самую, выученную ещё в доме отца. Вежливую. Спокойную. Безопасную. Пока что — я держалась. Но я слишком хорошо знала себя, чтобы верить, что это надолго. Когда звонок на третий урок прозвенел, я медленно поднялась с подоконника. Тяжесть в груди была уже не злостью — она стала пустотой, давящей больше, чем любой крик или удар. Адреналин ушёл, оставив после себя только усталость и тяжесть в мышцах. Я с трудом вернулась в класс, где меня ждал… тот, чьё присутствие всегда ощущалось, даже когда он молчал. Эдвард Харрис как раз собирался уходить с рабочего места, уступая его учителю математики. Его взгляд встретился с моим на мгновение. Ни слова. Ни кивка. Ни замечания о разбитой губе, покрасневшей щеке или следах крови на форме. Но я почувствовала — он всё видел. В его молчании было больше, чем могли бы передать любые слова на английском. Я села на своё место, плечо прижимая к спинке стула. Сердце стучало медленно, но тяжело. Всё ещё ощущала вкус дыма на губах и едкий запах сигарет, впитавшийся в волосы и одежду. Каждый вдох напоминал о том, что адреналин ушёл, а пустота осталась. Моё отражение в окне напротив — едва заметное, искажённое светом коридора. И в нём — он. Тот образ, который я пыталась забыть. Изану. Взгляд, который когда-то был любовью, а теперь — страхом и ненавистью. Я сжала пальцы на ручке тетради, наблюдая за собой и одновременно за ним, ощущая, как страх и злость переплетаются. Боялась и ненавидела его. Но удерживалась. Маска холодного, рассудительного лица, которая помогла мне выжить в прошлой жизни, срабатывала снова. Скрывала всё, что бурлило внутри. И молчание Харриса… Оно говорило громче любого крика. Он видел меня, видел, что я готова взорваться, и всё же не сказал ни слова. И я понимала: иногда молчание — это самый жестокий урок. Я опустила взгляд на тетрадь. Уроки математики казались пустыми и чуждыми, как всегда. Но сейчас не было сил даже раздражаться на них. Пустота накрывала сильнее, чем любая злость или боль.