Часть 6: Остаться без смысла.

Я не помню, как дошла до дома. В голове всё ещё гудело — не от шума, а от пустоты после него. Когда день заканчивается слишком рано, а внутри он ещё идёт. Я сняла куртку, кинула рюкзак на пол у входа и так и оставила дверь не запертой. Не специально. Просто… не заметила. На кухне было тихо. Слишком. Я села за стол, не включая свет — только уличные фонари скользили по стенам. Передо мной лежал телефон, экран потух, как и я сама. Сигареты были в куртке. Я даже не подумала о них. Это насторожило больше, чем всё остальное. Слухи липнут не сразу. Сначала — взгляды. Потом — шёпот. Следом ты уже не человек, а история. В школе сегодня не было ничего нового: — американка — драка — эта, у которой отец мафия — видел её вчера в столовой Я не отвечала. Не огрызалась. Не дралась. Но внутри снова что-то начинало трескаться. Медленно. Почти вежливо. Я не услышала, как открылась дверь. Только шаги — осторожные, будто человек уже понял, что опоздал со стуком. — …Ты в курсе, что у тебя дверь настежь? Я вздрогнула, но не резко. Скорее — устало. — Теперь да. Кейски стоял в проёме кухни с пакетом в руках. Пластик тихо шуршал. Он не улыбался. И не выглядел удивлённым, увидев меня в темноте. — Ты не отвечала на сообщения Кена, — сказал он просто, — Я решил проверить. — Нашёл. — Угу. Он закрыл дверь, щёлкнул замком. Этот звук почему-то успокоил. Кейски разулся, прошёл на кухню и поставил пакет на стол, будто имел на это полное право. — Ты ела? — Нет. — Плохо. — Я не просила. — Я знаю. Он сел рядом. Не напротив. Не слишком близко. Просто рядом — так, как садятся люди, которые не собираются ни уходить, ни лезть. В пакете была еда. Тёплая. Запах медленно расползался по комнате, и я поймала себя на том, что сглатываю. — Это не взятка, — сказал он, — Я просто не люблю, когда люди разваливаются на голодный желудок. — Опыт? — Личный. Мы ели молча. Я — механически. Он — как всегда, без спешки. Не смотрел в телефон. Не косился на часы. Я снова отметила это. И снова напряглась. — В школе шумно, — сказал он наконец. — Всегда. — Сегодня — особенно. — Дай угадаю. Я стала местной легендой? — усмехнувшись, спросила у него. — Уже стала, — кивнул он, — Один парень из Тосвы. Учится с тобой. Я попросил рассказать, что происходит. — И? — Взгляды. Шёпот. Кто-то узнал тебя по вчерашней сцене в столовой. Остальное дорисовали сами. Я отодвинула тарелку. — Пусть. — Они говорят, что ты дерёшься. — Я сегодня никого не трогала. — Я знаю. — Говорят, что я из Штатов. — Это правда. — Говорят, что у меня папочка-мафиози. — Тут они фантазируют, — хмыкнул он, — Но звучит убедительно, я даже не удивился будь это правда. Я посмотрела на него. Долго. Без вопроса. — Ты боишься? Он пожал плечами. — Нет. — Зря. — Возможно. Тишина снова накрыла нас. Не тяжёлая — рабочая. В ней было проще дышать. — Ты сегодня была… не здесь, — сказал Кейски после паузы. — Я была здесь. — Телом, — я не стала спорить, — Ты не курила, — добавил он. Я моргнула. — Следишь? — Замечаю. Это было сказано без давления. Как факт. — Иногда, — медленно сказала я, — Когда все смотрят, но никто не видит, становится хуже, чем когда тебя боятся. — Ты не обязана быть сильной каждый раз. Я усмехнулась. — Забавно слышать это от человека из банды. — Я не говорил «будь слабой». Мы сидели так долго. За окном стемнело окончательно. Фонари зажигались один за другим. Район стал тише. Кейски не уходил. Я не просила остаться. Но он оставался. В этот момент телефон завибрировал. Я даже не смотрела на экран — тело отреагировало раньше. Не желая того, часть диалога был услышан. Дыхание сбилось. Воздух стал слишком густым, будто его нужно было проталкивать через грудь силой. Поднебесье. Имя даже не прозвучало, но я знала. — Амэя, — голос Кейски стал ниже. Спокойнее, — Сядь. Я и так сидела, но он не имел в виду стул. Опустившись на пол, прислонилась спиной к дивану. Колени подтянулись к груди. Ладони легли на бёдра — не сжимая, просто чтобы чувствовать себя. Он не тронул меня сразу. Просто сел рядом. На пол. Так, что его плечо было в паре сантиметров от моего. — Майки звонил, — продолжил Кейски, глядя не на меня, а куда-то в стену напротив, — Наши поймали шестерых. Поднебесье. Слово ударило не сразу. Оно всегда так делало — приходило с задержкой. — Они вынюхивали, — добавил он, — Про тебя. Про Кена. Про школу. Про драку. Комната стала слишком маленькой. Воздух — плотным, как вода. — Я не делала ничего, — сказала я автоматически. Глупо. Я знала это. Он тоже. — Я знаю. И вот тут что-то пошло не так. Потому что он не стал объяснять, не стал оправдывать, не стал говорить «но». — Ты им интересна, — продолжил он, — Не из-за Кена. И не из-за Тосвы. Из-за тебя. Я усмехнулась, коротко, без веселья. — Отличная формулировка. Обычно после неё идут проблемы. — Обычно, — согласился он, — Они знают про Кракенов. Знают, что ты дралась вчера. Для них ты либо угроза, либо актив. А такие вещи долго без движения не лежат. Я почувствовала, как начинает трескаться. Не громко. Изнутри. Там, где я обычно держала всё под замком. Взгляды. Шёпот. То, как в столовой сегодня кто-то узнал меня не по имени, а по выражению лица.

«Ненормальная».

«Та самая».

«У неё папочка…»

Я привыкла к страху. Но к чужому интересу — нет. — Я не собираюсь никуда вступать, — сказала я, — И не собираюсь ни с кем говорить. — Я знаю, — снова спокойно ответил Кейски, — Я просто говорю, как есть. Я посмотрела на него. Внимательно. И это бесило. В его лице не было напряжения. Не было желания убедить. Не было лжи. Я искала её — привычно, методично. Не находила. Он говорил честно. В своей манере. Коротко. Без попытки быть хорошим. Дыхание всё же сбилось. Я это почувствовала. Плечи стали слишком тяжёлыми. Комната — слишком громкой, хотя мы молчали. — Кейски… — слово вышло само. Я не планировала, — Можешь… — я замолчала, злясь на себя. Он не подался ближе. Не помог. Просто ждал, — Можешь обнять меня? — выдохнула я наконец, сама не веря, что это сказала. На секунду — тишина. Потом он двинулся. Медленно. Так, чтобы я успела передумать. Он сел на диван и просто протянул руки. Не потянул. Не притянул. Я сама села к нему. Почти не глядя. Он усадил меня на колени — так, что я чувствовала опору, но могла в любой момент оттолкнуть, ударить, прижать его к спинке дивана. Контроль оставался у меня. Я не сделала ничего из этого. Я просто уткнулась лицом ему в шею. Запах шампуня. Ненавязчивый, чистый. Чуть-чуть парфюма. Тепло. Никаких рук на запястьях. Никакого давления. Я ненавидела себя за это. За то, как легко тело вспомнило, что значит не держаться. В прошлой жизни я была другой. Я просила. Плакала. Была мягкой — не наивной, но живой. А потом я научилась быть железной. Тренировала тело. Характер. Реакции. Чтобы никогда больше не хотеть спрятаться в чьих-то руках. И вот я здесь. В руках незнакомца. Которого знаю всего несколько дней. Который ничего от меня не требует. Меня трясло. — Почему… — спросила я почти шёпотом, не поднимая головы, — Почему ты продолжаешь приходить, несмотря на мой холод? Он не ответил сразу. Я почувствовала, как он вдохнул. Спокойно. — Потому что ты не холодная, — сказал он, — Ты просто не даёшь себя трогать без причины. А я не спешу. У меня перехватило дыхание. Слишком точно. Слишком честно. Я резко отстранилась, будто обожглась, и тут же сменила тему — привычно, резко, спасительно. Я опёрлась руками ему на плечи и посмотрела на диван. Котёнок спал, свернувшись рядом с Тайё. Маленький, тёплый, живой. — Как мы его назовём? — спросила я, будто ничего не было. Кейски проследил за моим взглядом. — Хё, — сказал он после паузы, — Лёд. — Серьёзно? — Он тихий. Выжидающий. Не лезет. Но если тронуть — укусит, — пожал плечами он, — Похоже. Я посмотрела на него. В его карие глаза. Долго. — У него теперь есть имя, дом и те, кто позаботится о нём, — сказала я, — Останется ли ещё смысл тебе быть здесь? Он не отвёл взгляда. — Я не прихожу из-за смысла, Амэя, — ответил он спокойно, — Я прихожу, потому что хочу. Вопрос в другом, хочешь ли ты, чтобы я был здесь? Я не сразу отвечаю. Мы сидим слишком близко, чтобы делать вид, что это просто разговор. Моё дыхание уже ровнее, дрожь ушла вглубь — туда, где она умеет прятаться и ждать. Его руки не держат, не замыкают, не требуют. Просто есть. Это бесит. И успокаивает одновременно. — Ты отвечаешь вопросом на вопрос, — наконец говорю я, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо, — Удобная привычка. Можно не отвечать вовсе. Он хмыкает. Тихо. Без обиды. — А ты — съезжаешь, — отвечает так же спокойно, — Значит, вопрос попал. Я закатываю глаза, но не отстраняюсь дальше. Руки всё ещё лежат на его плечах. Устойчивые. Тёплые. Слишком реальные. — Не строй из себя психолога, Баджи. — Я и не строю. Я просто… — он делает паузу, подбирая слова, и я ловлю себя на том, что всматриваюсь. Не ищу фальшь. Не ищу подвох. И это пугает больше всего, — Просто хотел понять, хочешь ли ты, чтобы у меня был повод оставаться. Я усмехаюсь. — Красиво сказано. Почти как признание. — Это не оно, — сразу отвечает он. Без спешки, — Признания давят. А я не хочу давить. Тишина снова растягивается. Где-то за окном проезжает машина, Тайё во сне дёргает ухом, котёнок перекатывается ближе к его боку. Дом живёт своей жизнью, будто в нём нет ничего странного. — Ты слишком много себе позволяешь, — говорю я, но в голосе нет злости. — Я знаю, — кивает он, — Если скажешь уйти — уйду. Я смотрю на него долго. Слишком долго для человека, который привык выталкивать всех за порог при первом же неудобстве. — Тогда говори, — наконец бросаю я, — Раз уж начал. Он не улыбается. Не играет в героя. — Я с детства знаю, как это — быть одному, — говорит он просто, — Отец ушёл, когда я был мелким. Настолько мелким, что я его даже не помню. Ни лица, ни голоса. Только факт. Я моргаю. Один раз. Второй. — Мать работала постоянно. Сутки, смены, подработки. Дом был… — он пожимает плечами, — Местом, где я спал. Ел, если повезёт. Никто не ждал, никто не спрашивал. Он говорит ровно. Без надрыва. Без жалости к себе. И именно поэтому каждое слово ложится тяжело. — Я рано понял, что если хочешь, чтобы тебя заметили, нужно быть громким. Или опасным. Или смешным. Я выбрал всё сразу. — Получилось. — Да, — он усмехается, — Но знаешь, что странно? — Даже боюсь представить. — Ты не пыталась меня впечатлить, — он смотрит прямо, не отводя взгляда, — Не зацепить. Не понравиться. Ты хотела, чтобы я держался подальше. — Умный мальчик. — И всё равно подошла, — продолжает он, будто не слышит язвительности, — С сарказмом. С холодом. С этими твоими… клыками. И я понял, что это не поза. Ты правда такая. Или стала такой, потому что иначе нельзя. — И тебе это… Понравилось? — спрашиваю я тише, чем планировала. — Зацепило, — честно отвечает он, — Не знаю чем. Может, тем, что ты не врёшь. Даже когда молчишь. Я отвожу взгляд. На диван. На котёнка, свернувшегося комком у бока Тайё. Маленький. Тёплый. В безопасности. — Интересный шанс, значит, — бормочу я, — Остаться подольше. — Да, — он не отрицает, — Если ты позволишь. Я смотрю на котёнка ещё секунду, потом снова на него. В его карие глаза. В них нет обещаний. Нет клятв. Нет «я спасу тебя». Только присутствие. — У него теперь есть имя, — говорю я внезапно, кивая в сторону дивана, — Дом. И те, кто о нём позаботятся. Он следит за моим взглядом, понимая, к чему я веду. — И? — Повторюсь. Останется ли тогда смысл тебе быть здесь? Он не отвечает сразу. И в этом молчании нет бегства. — Если смысл нужен только для того, чтобы уйти, — наконец говорит он, — То я, пожалуй, останусь без смысла. Я усмехаюсь. Криво. Устало. — Ты невозможен. — Знаю, — отвечает он спокойно, — Но я здесь. Пока ты меня не выгонишь. После этих слов, мы долго молчали, находясь в руках друг друга. Я уснула не сразу — это пришло как провал, как выключенный свет. Сначала было тепло. Чужое, но не давящее. Его плечо под щекой, ровное дыхание где-то совсем близко, и запах — простой, не вычурный: что-то чистое, чуть горьковатое, будто тёплый древесный шампунь и след дешёвого парфюма, который не старается нравиться. Запах человека, который не прячется за ним. Он почему-то осел во мне сразу, без сопротивления, как будто тело решило за голову. Я всё ещё сидела у него на коленях, но уже не держалась. Вес ушёл, напряжение — тоже. Осталась только усталость, такая глубокая, что спорить с ней не имело смысла. Я не помню момента, когда закрыла глаза. Зато помню, как сквозь сон меня подняли. Не резко. Не неловко. Руки под спиной и под коленями — уверенные, но осторожные, будто я могла рассыпаться, если взять неправильно. В этом не было ни показной силы, ни желания доказать что-то. Просто действие. Я что-то пробормотала, сама не поняв что. Пальцы машинально сжались в ткани его футболки, будто проверяя — не исчезнет ли. Он замер на секунду, совсем немного, а потом продолжил идти. Комната встретила тишиной. Он уложил меня на постель аккуратно, почти церемонно. Одеяло подтянуло плечи, холод простыни исчез. Я уже почти провалилась обратно, когда почувствовала, что он отстраняется. Это и выдернуло. Я поймала его за руку, не открывая глаз. — Останься, — голос вышел хриплым, сонным, лишённым защиты. Не просьба даже. Констатация того, что без этого мне сейчас будет хуже. Он не стал спрашивать «почему». Не стал уточнять, «ты уверена». Просто лёг рядом. Матрас чуть прогнулся, тепло вернулось — теперь сбоку, надёжное, реальное. Я повернулась к нему, уткнувшись лбом в плечо, будто так и должно было быть. Никакой позы. Никакой осторожной дистанции. Только желание, чтобы не трогали — и не уходили одновременно. Он обнял меня, медленно, позволяя мне самой решить, насколько близко. Рука легла на спину, удерживая, но не прижимая. Я устроилась удобнее, чувствуя под щекой всё тот же запах — теперь ближе, отчётливее. И странное дело: именно сейчас тело перестало быть настороже. Не было мыслей о контроле. Не было внутреннего счётчика движений. Я знала — если захочу, встану. Если станет плохо, оттолкну. Он не держал. Он просто был. И именно это оказалось опаснее любого давления. Я выдохнула — глубоко, впервые за день — и провалилась в сон окончательно, с глупой, почти детской мыслью на краю сознания: Пахнет безопасностью. И это пугало больше всего. Где-то совсем далеко, где сейчас было моё тело, он чуть сильнее подтянул меня к себе — и мир наконец замолчал. Только ночь. Тепло. И дыхание рядом.