Часть 8: Ничего не значит.

Я долго лежала, уставившись в потолок. Не потому что не хотела спать — наоборот. Тело было тяжелым, выжатым, как после долгого бега. Но мысли не отпускали, липли к вискам, цеплялись одна за другую, не давая провалиться даже в поверхностный сон. Дом был пуст. Слишком тихий для такого дня. Я перевернулась на бок, нащупала под подушкой сложенный вчетверо клочок бумаги. Телефонный номер, написанный неровным почерком. Чернила чуть расплылись — я тогда подумала, что это из-за влажных рук, но сейчас поняла: он просто писал быстро, не заморачиваясь. Я смотрела на цифры дольше, чем нужно. Потом всё же взяла телефон. Без приветствий. Без объяснений. «Спишь» Ответ пришёл почти сразу, будто он держал телефон в руке. «Как и ты» Я хмыкнула. Почему-то от этого стало чуть легче — не спокойнее, нет, но ровнее. «Я сегодня всё испортила» Сообщение ушло прежде, чем я успела подумать, зачем вообще это пишу. Несколько секунд тишины. «Это не новость. Вопрос — для кого» Я прикрыла глаза. Пальцы зависли над экраном. «Для себя» Ответ пришёл не текстом. Телефон завибрировал в руке. Я не сразу приняла вызов. — Амэ, — его голос был низким, чуть хриплым, будто он тоже не спал уже давно, — Выходи. — Куда? — автоматически спросила я. — Просто выходи. Связь оборвалась. Я села на кровати, не до конца понимая, что происходит. Подошла к балкону, отодвинула штору. Внизу, на парковке, под тусклым фонарём, опираясь на свой байк, стоял Кейски. Куртка расстёгнута, руки в карманах, голова чуть опущена — будто он никуда не спешил и мог простоять так хоть всю ночь. Телефон снова завибрировал. «Я жду тебя» Я не стала отвечать. Просто накинула худи, сунула ноги в кеды, не заботясь о шнурках, и вышла из квартиры. Ночная прохлада ударила в лицо, когда я спустилась вниз. Он поднял голову, заметил меня сразу. Не улыбнулся — и это почему-то было правильно. — Ты всегда так появляешься? — спросила я, подходя ближе, — Без предупреждения. — Ты написала первой, — спокойно ответил он, — Я решил, что это приглашение. — Самонадеянно. — Возможно. Он оттолкнулся от байка и встал ровно напротив меня. Слишком близко, чтобы это было случайно, но недостаточно, чтобы это стало вторжением. От него пахло холодным воздухом, бензином и чем-то чистым. Запах, который не пытается запомниться, но всё равно остаётся. — Ты в порядке? — спросил он. Я хотела сказать «да». Правда хотела. — Нет, — ответила честно. Он кивнул. Ни расспросов. Ни «я так и думал». — Тогда поехали, — сказал Кейски, протягивая мне шлем, — Просто прокатимся. — Куда? — Неважно. Я посмотрела на шлем в его руках. Потом на него. Внутри всё ещё было шумно, больно, спутанно. Но впервые за день внутри что-то держалось. — Один круг, — сказала я, — И без вопросов. — Договорились. Я взяла шлем. И впервые за весь день подумала, что, возможно, не всё ещё окончательно сломано. Несмотря на мои слова, на одном круге мы не остановились. Он не говорил куда мы едем. Я в свою очередь не спрашивала. Байк рыкнул - не агрессивно, уверенно. Ночной Токио расступался, словно не хотел мешать.  Вскоре я перестала смотреть вперед, а вниз — на размытые огни, на фонари, которые тянулись полосами, на витрины, в которых отражались чужие жизни. Мы ехали долго. Достаточно, чтобы шум в голове стал тише. Достаточно, чтобы я перестала считать повороты. Когда он заглушил мотор, стало слишком тихо. Здесь город был другим. Ниже. Далёким. Токио лежал под нами — целиком, будто его можно было накрыть ладонью. Я слезла с байка, сделала пару шагов вперёд и остановилась. Ветер тянул за волосы, холодя шею. Кейски остался позади, не торопясь. Он не подходил близко. Не влезал в пространство. — Можешь кричать, — сказал он просто. Не громко. Не мягко. Обычным голосом. Я фыркнула, даже не обернувшись. — С ума сошёл? — Возможно. — Я не истеричка. — Я и не говорил. Я повернулась к нему. Он стоял, сунув руки в карманы, слегка щурясь от ветра. Спокойный. Слишком спокойный для человека, который вытащил меня посреди ночи. — Мне не нужно кричать, — сказала я жёстче, чем собиралась. — Тогда не кричи. Этот ответ выбил почву сильнее, чем если бы он начал спорить. Я отвернулась обратно к городу. Сжала челюсть. В груди было тесно — не больно, а именно тесно, будто внутри меня стало больше, чем я могла удержать. — Это глупо, — пробормотала я. — Возможно, — снова согласился он, — Но работает. Я стояла ещё несколько секунд. Может, минуту. А потом что-то внутри просто… сдвинулось. Я вдохнула — резко, глубоко. И закричала. Не слово. Не имя. Не мысль. Звук вышел рваным, хриплым, будто я не пользовалась голосом годами. Второй крик был громче. Третий — сильнее. Я кричала до боли в горле, до дрожи в коленях, до пустоты в груди. Ветер уносил звук, город не отвечал. И в этом было что-то правильное. Когда я замолчала, в ушах звенело. Я согнулась, уперев руки в бёдра, тяжело дыша. Слёзы не текли — глаза просто жгло. Кейски подошёл только тогда. Не обнял. Не коснулся. Просто встал рядом, так близко, что я чувствовала его тепло сквозь куртку. Он улыбался. Той самой улыбкой — не широкой, не показной. Уголком губ. И от неё внутри у меня что-то окончательно осело. — Теперь говори, — сказал он, — Всё, что в голове. Я слушаю. Я усмехнулась — слабо. — Ты понимаешь, что это ловушка? — Ага. — Я не умею останавливаться. — Я и не просил красиво. Я выпрямилась. Посмотрела на город. Потом — в пустоту перед собой. — Я устала, — сказала я наконец. Голос был хриплый, чужой, — Устала быть собранной. Устала следить. Устала не срываться. Он молчал. — Все вокруг что-то хотят. Объяснений. Контроля. Решений. Семьи, - я коротко усмехнулась, — А я просто хочу, чтобы от меня отстали… и одновременно — чтобы кто-нибудь остался, - я сама вздрогнула от этой честности, — Меня пугает, что мне спокойно рядом с тобой, — продолжила я, — Ты не должен быть здесь. Ты не часть… ничего. И именно поэтому ты здесь. Кейски не ответил сразу. Только чуть кивнул, будто принимая информацию к сведению. — Я не собираюсь тебя чинить, — сказал он спустя паузу, — И не собираюсь уходить, потому что ты холодная. Я повернулась к нему. Медленно. — Ты странный. — Говорили уже. Я выдохнула. Длинно. И впервые за долгое время почувствовала, что внутри стало… тише. Мы долго молчали после того, как у меня наконец сорвало голос. Не в смысле — стало тихо. Просто внутри больше не было этого давления, будто грудную клетку разжимают изнутри. Я стояла, опершись руками о холодное ограждение. Ноги дрожали, но не от слабости — от остатка напряжения, которое ещё не решило, уходить ему или остаться. Кейски не торопил. Не спрашивал. Не подходил ближе. Он просто стоял рядом. Так, что я его видела краем глаза, но не чувствовала над собой. — И зачем тебе всё это? — бросила я наконец, не поворачивая головы. Голос был хриплым, почти чужим. Я не пыталась смягчить фразу. Не пыталась звучать благодарно. Он ответил не сразу. Я слышала, как он выдыхает. — Потому что ты не врёшь, даже когда молчишь, - я фыркнула. Почти автоматически. — Смелое заявление для человека, которого я знаю несколько дней. — Достаточно, чтобы остаться ещё на одну ночь. Я повернулась. Впервые за всё это время посмотрела прямо на него. Он не улыбался. Не смотрел испытующе. Говорил так, будто констатировал факт, а не делал предложение. — Я не прошу тебя пускать меня дальше, — добавил он, — Я просто не уйду, пока ты сама не скажешь. Вот это было хуже угроз. Хуже давления. Хуже обещаний. Потому что контроль снова был у меня. Я сжала челюсть, отвела взгляд обратно на город. Огни Токио растекались внизу, как что-то живое, шумное, бесконечно далёкое от того, что происходило сейчас. Стало холодно. Не сразу. Постепенно. Когда тело наконец перестало держаться на адреналине. Кейски ничего не сказал. Я только услышала движение рядом — тихое, ненавязчивое. Он снял куртку и положил её рядом, на бетон. Не на меня. Даже не коснулся. Я сделала вид, что не заметила. Прошла минута. Может, две. Пальцы начали неметь. Я медленно, почти злясь на себя, подтянула куртку ближе. Не накинула — просто прижала к боку. Ткань была холодной, пахла бензином, ночным воздухом и чем-то чистым, травяным. Не парфюмом. Скорее — им самим. — Ты понимаешь, что это ничего не значит? — сказала я, всё ещё не глядя. — Понимаю, — спокойно ответил он, — Поэтому и не давлю. Это было… странно. Брать — и не чувствовать, что за это придётся платить. Мы ехали обратно почти молча. Ветер бил в лицо, город снова набирал громкость, будто ничего не случилось. Будто я не стояла на краю, крича в ночь, пока внутри что-то ломалось и собиралось заново. Перед домом он не заглушил мотор сразу. — Я напишу завтра, — сказал Кейски, — Не обязательно отвечать. Я уже слезала с байка, когда остановилась. — Напиши. Одно слово. Без интонации. Но это было разрешение. Он кивнул. Просто. Без улыбки. Я поднялась наверх, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе выдохнуть до конца. Запах его куртки всё ещё был со мной. И впервые за долгое время я знала, что могу выбрать иначе.